Свет в его глазах

Когда тяжёлые шаги Халида прогремели по коридору, разбудив Джина в то ещё холодное утро, альфа ждал этого дня уже давно. За стенами дома из песчаника Халид выехал рано, едва первые лучи пробились над горизонтом. Он сидел на заднем сиденье чёрного внедорожника с тонированными стёклами, скрестив руки на груди. Водитель — крепкий альфа средних лет в строгом чёрном костюме, с жёстким взглядом и коротко стриженными волосами — вёл машину плавно, но уверенно, рассекая утреннюю тишину пустыни. Двигатель урчал тихо, почти неслышно, а за окнами поднимались лёгкие облака пыли, оседая на дороге, что вела из их квартала к сердцу города. Халид поправил воротник белой рубашки, выглядывающий из-под тёмно-зелёного пиджака из тонкой шерсти, сшитого на заказ в одной из мастерских элиты Аль-Шаира. На пальце тускло блестел перстень с чёрным ониксом, вырезанным в форме ястреба — знак его статуса среди торговцев, что держали в руках потоки специй, нефти и тканей. Он не был самым богатым в стране, но его имя знали те, кто считал деньги и власть. Такие встречи, как сегодняшняя, не случались каждый день — альфы из далёких северных земель, вроде этого гостя из Азии, приезжали редко, и Халид любил их принимать. Не ради дружбы, а ради игры — показать, что Аль-Шаир не просто пески и зной, а сила, ресурсы, порядок, выстроенный альфами и для альф. Он откинулся на мягкую кожу сиденья, глядя в окно с лёгкой, холодной улыбкой, что не касалась глаз. За тонированным стеклом мелькали улицы, ещё сонные в утренней дымке. Низкие дома из песчаника теснились у обочины, их стены трескались от жары и времени, но дальше, ближе к центру, вырастали небоскрёбы, отражавшие первые лучи солнца. Машины скользили по дорогам, их водители — альфы в тёмных очках и дорогих халатах — бросали друг другу короткие кивки, как хозяева мира, которым не нужно доказывать своё право. Это была их страна, их город. Здесь всё — от асфальта под колёсами до воздуха в лёгких — принадлежало им. Халид смотрел на это с удовлетворением. Омеги попадались редко — их место было не здесь. Лишь изредка взгляд Халида цеплял их тени у обочин: один, сгорбленный под никабом, выметал пыль с тротуара старой метлой, другой тащил корзину с углём для уличных печей рынков, шаги торопливые, почти бесшумные. Их чёрные фигуры выделялись на фоне песка, и Халид кривил губы в презрительной усмешке. Собственность — вот кем они были. В доме омеги готовили, чистили, молчали, а здесь, на улицах, выполняли грязную работу — единственное, на что они годились. Ни мозгов, ни силы, ни права на что-то большее. Он видел в них не людей, а инструменты, что ломаются и заменяются, как метла в руках того омеги. Его взгляд скользнул дальше, к высоткам, и усмешка стала шире — там, в городе, была настоящая жизнь, а эти тени останутся за её пределами, где им и место. Машина затормозила у Аль-Мадины — делового комплекса, что возвышался над улицей, словно крепость из белого камня и стекла. Его арки были строгими, без лишних изгибов, а огромные окна отражали пустыню, будто впитывая её зной. Охранники в чёрных костюмах с наушниками распахнули тяжёлые двери, и Халид шагнул внутрь, поправляя солнцезащитные очки. Прохлада ударила в лицо — кондиционеры работали беззвучно, но мощно, а пол из тёмного мрамора блестел под светом люстр, чьи кристаллы отбрасывали блики на стены. В центре холла вдоль стен стояли низкие диваны с кожаной обивкой, а в углу мерцал экран с новостями рынка. Воздух здесь пах иначе — не пылью и жаром песчаниковых улиц, а густым сандалом, пропитанным дымом благовоний, как будто город отгородился от мира песчаника и нищеты непроницаемой стеной. За его пределами, в кварталах вроде того, где жил Джин, были только старые рынки, глинобитные дома и пустота — туда омеги ходили за чёрствым хлебом, но дорога в город им не открывалась. Здесь они появлялись только под надзором альф, вычищая улицы или прислуживая в таких местах, как это. Халид прошёл в зал переговоров, где уже собрались альфы из торгового совета. Их голоса гудели над стеклянным столом, уставленным чашками кофе в серебряных подставках и тарелками с финиками. Экран на стене показывал графики цен на нефть и специи, а под ним, на столе, лежала карта поставок — цифровая, подсвеченная линиями маршрутов, что тянулись через пустыню и дальше, за море. Это были технологии, что делали альф хозяевами не только песка, но и мира за его пределами. В доме Джина и Минхо, всего в часе езды отсюда, не было даже электричества в некоторые дни, а здесь альфы держали в руках будущее. Несколько омег в серых униформах и никабах — из тех редких, кого приводили прислуживать вне дома, — скользили вдоль стен, разнося подносы с водой и фруктами, их движения были быстрыми, но незаметными, как тени. Халид сел, бросив взгляд на экран, и его улыбка стала шире. Этот мир принадлежал ему — и он собирался показать это гостю из северных земель. — Халид, сколько уже сезонов твои специи держат северные рынки? — голос раздался слева, низкий и ленивый, как будто его обладатель говорил между глотками кофе. Это был Рашид, альфа с густой бородой и золотым перстнем на пальце, что поблёскивал в свете люстр. Он откинулся на стуле, небрежно крутя в руках серебряную ложку. Халид пожал плечами, его тон был ровным, уверенным, как у человека, которому не нужно доказывать свою силу. — Достаточно, чтобы они просили ещё. Этот сезон будет жирнее — нефть пошла вверх, а с ней и мои склады. Рашид хмыкнул, поднося чашку к губам. — Хорошо. А я вчера гонял новый "Ровер" по пустыне — триста под капотом, пыль до неба. Надо бы устроить заезд, пока гости тут. Пусть посмотрят, как мы отдыхаем. — Если твой "Ровер" не застрянет в песке, как прошлый, — бросил другой альфа, Салим, сидящий напротив. Его глаза, узкие и цепкие, скользнули по столу, а губы растянулись в усмешке. Остальные засмеялись — коротко, но громко, как будто звук должен был заполнить комнату их присутствием. Разговор тёк легко, о делах и развлечениях, о машинах, о новых виллах в оазисах, о том, сколько верблюдов выиграли на последней охоте. Омеги не упоминались — зачем говорить о мебели или тенях на полу? Они были здесь, но как воздух или стены — незаметные, пока не понадобятся. Один из омег подошёл ближе, низко склонив голову, и протянул поднос с водой к Салиму. Тот, не глядя, махнул рукой, задевая край подноса. Стакан покачнулся, вода плеснула на стол, и Салим рявкнул, не поднимая глаз: — Идиот, смотри, куда ставишь! Убери это, быстро! Омега замер, но тут же опустился на колени, вытирая капли тряпкой с подноса, его движения были торопливыми, бесшумными. Никто не посмотрел на него — Салим уже отвернулся, продолжая говорить о том, как его новый скакун обогнал всех на прошлой неделе. Халид бросил взгляд на омегу, но только на миг — как на пятно грязи под ногами, которое уберут и забудут. Рашид допил кофе и вдруг повернулся к Халиду, прищурившись с лёгкой усмешкой. — Кстати, твой щенок-омега… Сколько ему уже? Недавно же переступил порог зрелости, да? Халид кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула холодная искра. Он не называл Джина по имени — зачем? Омеги не заслуживали имён в таких разговорах. — Да, недавно восемнадцать. Пора его пристроить. Завтра как раз будет случай — веду его на вечер у Амира. Там соберутся все, кто ищет свежих омег для домов. "Щенок" был обычным обращением к молодым омегам — не сын, не человек, а вещь, которую растят и продают, как верблюда или ткань. В Аль-Шаире омег не держали дома после "порога зрелости" — возраста, когда их можно было выдать замуж, не заботясь об их желаниях или судьбе. Альфы не считали это долгом, а делом — как продать урожай, пока он свежий. Вечер у Амира был одним из таких мероприятий — шумное сборище альф с вином, музыкой и танцами, где омег приводили в никабах, чтобы показать их глаза, походку, покорность. Лица никто не видел до свадьбы — это было не важно. Альфы выбирали по запаху, по тому, как омега держится под взглядом, по словам отца, что расхваливал "товар". Джин с его тоской в глазах и робостью был идеальной приманкой для тех, кто хотел послушную собственность. Рашид хмыкнул, потирая бороду. — Хороший ход. Завтра загляну, посмотрю на твоего щенка. Глаза у него, говорят, цепляют — может, и мне пригодится. Халид усмехнулся, коротко и сухо. — Приходи. Завтра решу, кому его отдать. Лишнего в доме держать не буду. Разговор плавно сместился. Салим откинулся назад, бросив пустую чашку на стол, и кивнул в сторону экрана. — Кстати, сегодня приезжают гости из северных земель. Слышал, один из них — альфа из Кореи. — Корея? — Рашид приподнял бровь, его голос стал чуть громче. — Это где омеги, говорят, машины водят? Салим расхохотался, хлопнув ладонью по столу, и остальные подхватили — смех был резким, почти звериным. — Да, слышал я эту чушь, — добавил он, вытирая уголок глаза. — Машины водят, в конторах сидят, чуть ли не с альфами спорят. Что за страна такая? Омеги там совсем распустились. — Бред, — отрезал Рашид, покачав головой. — Омеги на то и омеги, чтобы служить да молчать. Ни мозгов, ни силы — куда им за руль? Корейцы, видать, разум потеряли, раз такое позволяют. Халид слушал молча, его губы дрогнули в лёгкой усмешке. Он не понимал, как можно давать омегам волю — это было так же нелепо, как учить верблюда танцевать. Аль-Шаир знал своё дело: омеги здесь были вещами, что приносят пользу и исчезают, когда их время кончается. Он бросил взгляд на омегу, всё ещё стоящего у стены с подносом, и щёлкнул пальцами. Тот тут же подскочил, чуть не уронив воду, и Халид рявкнул: — Чего встал? Подлей, живо! Омега торопливо шагнул вперёд, низко склонив голову, и налил воды в его стакан дрожащими руками. Халид даже не посмотрел на него — отвернулся к Рашиду, продолжая разговор о корейце, что должен был войти в эту комнату через несколько часов.

***

Самолёт коснулся земли Аль-Шаира с мягким гулом. Шасси дрогнули, отдаваясь вибрацией в груди, и Намджун поправил ремень сумки на плече, шагая из прохлады бизнес-класса в узкий коридор трапа. Дверь распахнулась, и пустыня ворвалась в него — не просто жарой, а густым, удушающим зноем от раскалённой земли. Воздух был плотным, пропитанным пылью, что оседала на языке горьким привкусом, и далёким ароматом шафрана, словно кто-то пытался замаскировать зной специями. Он спустился по ступеням, и песок хрустнул под ботинками. Мелкий, вездесущий, шепча на языке пустыни: Ты здесь чужой. Аэропорт встретил его стеклянными стенами, что отражали слепящее солнце, мрамором, холодным и гладким, и стерильной тишиной, нарушаемой лишь гулом кондиционеров. Над головой мигали табло — арабская вязь и английские строчки, — но за этой современной оболочкой чувствовалась древняя тяжесть, как будто время здесь застыло, не желая двигаться вперёд. Намджун заметил это в движениях людей — в медленных, почти ритуальных шагах охранников, чьи руки лежали на рукоятках оружия. У выхода его ждал водитель — молодой парень в чёрной униформе, с табличкой "Kim Namjoon". Намджун кивнул, садясь в белый седан, и кондиционер тут же обдал его холодом, контрастирующим с жарой снаружи. Машина тронулась, скользя по дороге, где небоскрёбы из стекла и стали вонзались в небо, их острые шпили блестели, как клинки, а рядом теснились низкие дома из песчаника, выщербленные ветром и солнцем. Дорогие машины — чёрные внедорожники с затемнёнными стёклами, белые кабриолеты с золотыми дисками — гудели в пробках, и за рулём сидели альфы в тёмных очках, с лицами, высеченными из камня, будто они владели не только дорогой, но и самим воздухом в этом городе. Намджун смотрел в окно, и мир Аль-Шаира раскрывался перед ним медленно, как свиток, полный древних неизвестных символов. Он читал об этой стране перед поездкой — законы, обычаи, правила, выученные по сухим строчкам в отчётах. Альфы правят, омеги подчиняются. Всё просто, чётко, как формула. Но видеть это вживую было не просто шоком — это было ножом в груди. Омеги не бросались в глаза, их было мало там, где проезжала его машина — в основном альфы заполняли улицы, их голоса гудели на рынках, их шаги гремели по асфальту. Но когда омеги появлялись, они были как призраки. Один, сгорбленный под никабом, стоял у стены, протягивая альфе поднос с кофе, руки дрожали, а ткань скрывала всё, даже тень лица. Другой — худой, с узкими плечами — шёл вдоль дороги, неся корзину с тканями, шаги быстрые, бесшумные, будто он боялся оставить след. Их глаза — единственное, что пробивалось через прорези никабов, — не поднимались, пустые, словно выжженные солнцем, словно под этой чёрной тканью не было ничего: ни жизни, ни души, только оболочка, которую пустыня высосала до дна. А потом он увидел мальчика. Совсем юного омегу, почти ребёнка, стоящего у края тротуара. В руках — тряпка и ведро с мутной водой, он тёр камни мостовой, стирая пыль, что тут же оседала снова. Никаб сбился, открыв тонкую шею, и альфа в белом халате, проходя мимо, рявкнул что-то резкое, подняв руку. Удар пришёлся по плечу, быстрый, небрежный, и мальчик рухнул на колени, вода из ведра плеснула на песок, тут же впитываясь, выжариваясь под палящим солнцем. Альфа бросил смешок, уходя дальше, а омега молча собрался, продолжая тереть камни, будто ничего не случилось. Намджун почувствовал, как сердце сжалось, остро, болезненно, и в памяти вспыхнули корейские дети, которых он видел всего несколько часов назад. Омеги, бегающие по паркам Сеула. Он наблюдал это тысячи раз: мальчишки с яркими рюкзаками, смеющиеся над рекой Ханган, гоняющие мяч на площадках, их волосы растрёпаны ветром, глаза блестят от радости. Они не знали страха, не знали цепей, не знали, что значит прятать лицо и душу. А здесь этот мальчик — младше Чимина, младше любого из тех, кого Намджун видел дома, — был тенью, сломанной раньше, чем успел пожить. В Корее у омег была свобода. Они ходили с открытыми лицами, красили волосы в синий, красный, золотой, носили яркие куртки и рваные джинсы, смеялись в кафе над сплетнями, спорили с альфами в университетских аудиториях. Намджун вспомнил Чимина — своего младшего брата, омегу, чья жизнь была как вспышка света. Чимин учился в университете, писал музыку, танцевал до полуночи с друзьями, а утром устраивал дома целые дебаты, если что-то его возмущало. Вчера он спорил с Намджуном о новом законе о правах омег — стоял в кухне, размахивая ложкой, глаза горели уверенностью, голос звенел: "Если альфы думают, что могут решать за нас, они ошибаются!" Чимин был ярким, шумным, живым. Потому что мог себе это позволить. Ему не приходилось взрослеть слишком рано, прятать смех, гасить свет в глазах. Он мог оставаться собой всю жизнь, и Корея давала ему это право. А здесь… здесь омеги были ничем. Тенями в чёрных никабах, непроницаемых, как тьма ночного неба, затянутого облаками. Будто под этой тканью не было плоти, только пустота, выжженная песком и законами. 2025 год. Мир летает на беспилотниках, строит города в облаках, а здесь люди — живые, дышащие люди — живут как рабы. Намджун стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и в груди заклокотало что-то горячее, яростное. Он хотел крикнуть водителю: "Останови!" Хотел выскочить из машины, поднять того мальчика с колен, стереть пыль с его рук, сказать: "Ты не должен так жить!" Но он знал — не может. Он иностранец. Гость с визой на две недели. Бизнесмен с контрактом в кармане. Его компания ждала сделки — поставки нефти и редких специй, инвестиции в солнечные панели для Сеула. Один неверный шаг, и всё рухнет — не только его работа, но и надежды тех, кто ждал этих ресурсов дома. Он сглотнул, чувствуя, как горечь бессилия оседает в горле, тяжёлая, как песок за окном автомобиля. "Я здесь не для этого," — повторил он себе, но слова звучали пусто. Фигуры омег в чёрных никабах мелькали за окном, непроницаемые, бесплотные, и Намджун отвернулся, не в силах смотреть на эту пустоту, что осталась от людей. За окнами Аль-Мадины солнце уже поднялось выше, заливая пустыню слепящим светом. Внедорожник Намджуна затормозил у входа в комплекс, и он вышел, поправляя ремень сумки на плече. Здание возвышалось перед ним — белый камень и стекло, острые линии арок, окна, что отражали зной, как зеркала. Для него это не было крепостью роскоши, как для Халида, а холодным монолитом, что давил своей тяжестью. Песок хрустел под ботинками, а воздух пах пылью и металлом — чужим, резким, без намёка на жизнь. Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри снова шевельнулась тошнота от этого мира, но заставил себя шагнуть вперёд. Охранники в чёрных костюмах распахнули двери, и прохлада кондиционеров ударила в лицо. В холле мрамор блестел под люстрами, вдоль стен стояли диваны, а запах сандала и стали заполнял пространство — густой, искусственный, отгораживающий город от пустыни. Двое альфы в халатах вышли навстречу, их лица расплылись в вежливых улыбках. Один, высокий, с короткой бородой, заговорил первым, на английском: — Добро пожаловать в Аль-Мадину, господин Ким. Для нас честь принимать вас здесь, — сказал он. Намджун кивнул, натянув на лицо сухую улыбку — знак уважения, которого он не хотел оказывать, но был вынужден. Он здесь по работе, а не для того, чтобы ломать их законы, как бы ни чесались кулаки. В ответ он коротко бросил на арабском, голос ровный, но с лёгкой хрипотцой от напряжения: — Спасибо, — сказал он, а затем добавил на английском: — Благодарю. Я предпочту говорить на английском, если не возражаете. Его арабский был неидеальным, но он знал его достаточно хорошо, чтобы выказать вежливость. Альфы переглянулись, кивнули с одобрением и повели его внутрь, продолжая на английском: — Сюда, пожалуйста. Совет ждёт, — сказали они. Они прошли через холл в зал переговоров. Намджун шагал за ними, держа лицо спокойным, но внутри всё сжималось. В Аль-Мадине он не видел омег до этого момента — холл был пуст, только альфы мелькали у стоек и диванов. Но здесь, в зале, они появились. Несколько фигур в серых никабах стояли вдоль стен, сгорбленные, с подносами в руках, их движения были быстрыми, но дрожащими, как пламя свечи на ветру. Сердце Намджуна сжалось, горло перехватило знакомым комом. Он проглотил его, стиснув зубы, и подошёл к столу, притворяясь, что всё в порядке, что этот мир его не душит. Халид поднял взгляд, Рашид и Салим замолчали, повернувшись к гостю. Запах альф ударил в нос — густой, жгучий шафран и дым угля, смешанный с терпким мускусом, что заполнял комнату, как невидимая стена. Это был запах власти, подавляющий, чужой, от которого хотелось отшатнуться, но Намджун лишь кивнул, садясь напротив. — Господин Ким, добро пожаловать, — начал Халид на английском, его голос был низким, уверенным. — Кофе? — Благодарю, — сухо ответил Намджун, его тон был вежливым, автоматическим, как машина, что выполняет задачу. — Как дела на рынке сегодня? Рашид усмехнулся, подвигая чашку ближе. — Всё крепко, как всегда. Нефть растёт, специи держатся. Вы ведь за солнечной сделкой, да? — спросил он на английском. — Да, — кивнул Намджун, глядя на экран с графиками. — Моя компания заинтересована в ваших поставках. Давайте обсудим условия. Разговор потёк ровно, о цифрах, маршрутах, процентах. Альфы говорили легко, спокойно, как хозяева мира, их голоса перекатывались над столом, будто омег рядом не существовало. А те стояли — дрожащие, молчаливые, с опущенными глазами. Намджун заметил одного, что замер у стены с подносом, и случайно поймал его взгляд через прорезь никаба. Пустота. Ничего — ни искры, ни тени жизни, только мёртвая оболочка, как он и думал в машине. Под этой тканью не было души, только тело, выжженное этим местом. Тошнота подкатила снова, острая, горькая, и он сжал кулак под столом, чувствуя, как противно сидеть здесь, дышать с ними одним воздухом. Если бы этот омега родился в Корее, у него были бы мечты. Он бы бегал по улицам Сеула, смеялся с друзьями, учился, рисовал, пел — жил. А здесь у него ничего. Намджун отвёл взгляд, прогоняя эти мысли, и ответил на очередной вопрос Халида о сроках поставок: — Мы можем начать в следующем квартале. Детали пришлю по почте. Салим вдруг хмыкнул, наклоняясь ближе. — Скажите, господин Ким, правду ли говорят о Корее? Омеги там водят машины? — спросил он на английском. Голоса стихли, альфы уставились на него с лёгкими усмешками. Намджун напрягся, но улыбнулся — мягко, уклончиво. — Некоторые водят. Это другая страна. Давайте лучше о деле, — ответил он на английском. Он сгладил момент, не вдаваясь в спор, не давая эмоциям вырваться. Ему не хотелось говорить о Корее с ними — не с теми, кто смеётся над свободой, как над шуткой. Разговор вернулся к работе, и через полчаса сделка была намечена. Халид кивнул, довольный, Рашид откинулся назад, а Намджун встал, радуясь, что это закончилось. Он хотел уйти, вырваться из этой комнаты, где запах шафрана и мускуса душил его, где омеги дрожали у стен, а альфы смеялись над их болью. — Господин Ким, — окликнул Салим, когда он уже шагнул к двери. — Вы здесь на неделю, верно? Зачем сидеть в отеле? Приходите завтра вечером — развлечёмся у Амира. Хорошее вино, хорошая компания, — сказал он на английском. Намджун замер. Ему было противно даже думать о том, чтобы провести с ними ещё минуту, но отказаться было нельзя. Он здесь бизнес-партнёр, а не бунтарь, и грубость могла всё испортить. Он заставил себя кивнуть, выдав сухое: — Я приду. Спасибо. — Отлично, — хмыкнул Халид, его глаза сузились. — Увидимся завтра. Намджун коротко кивнул, попрощался и вышел, чувствуя, как воздух в холле кажется чуть легче, чем в зале, где запах альф всё ещё висел в памяти — жгучий, тяжёлый, как их мир.

***

Вечер опустился на дом Халида тяжёлым покрывалом, окрашивая песчаниковые стены в багровый свет заката. За окнами стих ветер, и тишина пустыни заполнила комнаты, но внутри она раскололась от резкого голоса Халида, что гремел из коридора: — Минхо! Собирай его! Живо! Я не буду ждать всю ночь! Джин сидел на краю кровати, сжимая тонкое одеяло пальцами, когда шаги отца раздались ближе. Сердце ухнуло вниз, и он замер, глядя на дверь. Минхо вошёл первым — его худые плечи дрожали, лицо было бледнее обычного, а в руках он держал свёрток чёрного никаба с тонкой вышивкой по краям, не того, что Джин носил каждый день, а нового, торжественного, как саван для живого. Вчера Халид бросил Минхо короткий приказ — собрать Джина к вечеру, — и теперь папа стоял перед ним, сгорбленный, с глазами, полными страха, который он не мог скрыть. — Джинни, пора, — голос Минхо был тихим, надломленным, как будто каждое слово резало его горло. Он опустился рядом, положив никаб на кровать, и его пальцы дрогнули, касаясь ткани. Джин смотрел на него, на эти руки, что столько раз обнимали его, пряча от мира, и внутри всё сжалось. В этом доме — единственном месте, где они могли снимать никабы, — он видел лицо папы без преграды: тонкие морщины, разбитую губу, глаза, что блестели от непролитых слёз. Сейчас это лицо искажала боль — такая глубокая, что Джин почувствовал её в своей груди, как эхо. — Зачем? — прошептал он, хотя ответ уже тлел в воздухе, в крике Халида, в этом проклятом никабе. Минхо сглотнул, его взгляд упал вниз, к потёртому полу, на котором они столько раз шептались о Корее. — Он… он велел мне подготовить тебя. Сегодня тебя представят альфам. Гостям, — голос сорвался, и Минхо прижал ладонь ко рту, словно сдерживая крик. Джин задрожал, ноги подкосились, и он вцепился в край кровати, чтобы не рухнуть. Ужас захлестнул его, холодный, липкий, как песок после дождя, и он посмотрел на Минхо с таким отчаянием, что тот невольно придвинулся ближе. Их лица — открытые, без никабов — отражали друг друга: боль папы, страх сына, любовь, что рвала их обоих на части. — Нет, папа, нет… — выдохнул Джин, голос тонкий, как нить, готовая порваться. — Он не может… я не хочу… Минхо упал на колени перед ним, схватив его руки своими холодными, дрожащими пальцами. Он сжал их так сильно, что Джину стало больно, но эта боль была единственным, что держало его здесь, в этой комнате, рядом с папой. Слёзы прорвались, побежали по щекам Минхо, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже, и он зашептал, задыхаясь: — Джинни, я люблю тебя больше жизни. Ты всё, что у меня есть. Моя душа, мой свет… Я бы умер за тебя, прямо сейчас, если бы это спасло тебя от них. — Его голос дрожал, ломался, но он не отпускал рук Джина, прижимая их к своей груди, где сердце билось быстро, отчаянно. — Я всю жизнь боялся этого дня. Молился, чтобы он не пришёл. Надеялся, что найду способ… что спрячу тебя, уведу, дам тебе свободу… Но я слабый, Джинни. Я не могу их остановить. Джин всхлипнул, слёзы жгли глаза, и он прижался лбом к ладоням Минхо, чувствуя их тепло, их дрожь. Папа был его миром — маленьким, хрупким, но единственным. Эти стены, этот дом — здесь они могли дышать без никабов, шептать об огнях Сеула, прятаться от Халида в своих мечтах. А теперь этот мир рушился, и Минхо не мог его удержать, как бы ни пытался. — Что там будет, папа? — выдавил Джин, голос сорвался на хрип. — Что они со мной сделают? Минхо покачал головой, его глаза блестели, полные слёз и бессилия. — Я не знаю всего, Джинни. Меня… меня забрали не так. Меня украли, привезли сюда, отдали ему… — Он сглотнул, подавляя рыдание. — Я слышал только обрывки. Они приведут тебя к альфам. Покажут гостям. Будут… выбирать тебе мужа. Джин замер, дыхание перехватило. Он понимал — не детали, не как это проходит, а саму суть. Его продадут. Как вещь. Как ткань, как специи, что Халид возил на рынок. Он смотрел на Минхо, на его искажённое болью лицо, и шепнул: — Я не хочу уходить… Я боюсь, папа… Минхо потянулся к нему, обнимая так крепко, будто мог спрятать Джина в себе, укрыть от всего мира. Его слёзы капали на волосы сына, и он шептал, задыхаясь: — Если бы я мог… Если бы я был сильнее… Я бы сжёг этот дом, унёс тебя в пустыню, умер бы, но не дал им тебя забрать. Но если я уйду, Джинни, если я сломаюсь… тебе будет хуже. Я должен жить ради тебя. Держаться ради тебя… Их слова прервал грохот шагов. Дверь распахнулась, и Халид ворвался в комнату, его тёмный силуэт заполнил проём, как буря. Зелёный пиджак топорщился на плечах, глаза сверкали злобой и нетерпением. — Что вы копаетесь? — рявкнул он, голос резал воздух, как клинок. — Я сказал одеть его, а не болтать тут! Минхо отпустил Джина и шагнул вперёд, встав между ним и Халидом. Его тело дрожало, голос дрогнул, но он поднял голову, глядя в глаза мужа с отчаянной яростью: — Халид, прошу тебя… Не делай этого. Он ещё ребёнок, он не готов! Не отдавай его, не ломай его, как меня! — Слёзы текли по его лицу, но он не отступал, вцепившись в рукав Халида худыми пальцами. — Ты забрал меня, забрал мою жизнь… Оставь хотя бы его! Халид замер, его лицо исказилось гневом. Он схватил Минхо за плечо и толкнул назад, так сильно, что тот рухнул на пол, ударившись коленями о камень. — Заткнись, омега! — прорычал он, нависая над ним. — Ты забыл, кому принадлежишь? Он мой, как и ты! Я решаю, что с ним будет! Минхо всхлипнул, пытаясь подняться, и закричал, голос надорвался от боли: — Нет! Не трогай его! Бей меня, делай что хочешь, но не забирай его! Джин рванулся к нему, хватая папу за плечи, но Халид перехватил его, железной хваткой сжав запястье. Он дёрнул Джина к себе, встряхнув так, что тот чуть не упал. — Хватит! — рявкнул Халид, его глаза пылали. — Ты идёшь со мной, и точка. А ты, — он бросил взгляд на Минхо, что задыхался от рыданий на полу, — молчи, или я запру тебя в подвале, пока не сгниёшь! Джин вырывался, но силы Халида было не одолеть. Он смотрел на Минхо — на его слёзы, на протянутые руки, на лицо, полное любви и отчаяния, — и крикнул, голос сорвался в вопль: — Папа! Не оставляй меня! Минхо потянулся к нему, пальцы задели край его одежды, но Халид уже тащил Джина к двери. — Надень новый никаб и шевелись! — бросил он, швырнув свёрток в руки Джину. — Гости ждут, а ты мне деньги принесёшь. Джин дрожащими пальцами развернул ткань, слёзы текли по щекам, впитываясь в старую рубашку. Он бросил последний взгляд на Минхо — тот стоял на коленях, сжимая пол, и шептал что-то, чего Джин не слышал. "Прости", "держись", "я люблю тебя" — слова растворялись в воздухе, но их тепло всё ещё жило в его сердце. Халид потащил его через коридор, мимо кухни, где пахло травами, во двор. Чёрный внедорожник ждал, двигатель гудел, водитель молча открыл дверь. Из дома донёсся слабый крик Минхо, но Халид не обернулся. — Садись, — приказал он, толкнув Джина на заднее сиденье. Джин упал на кожу, никаб задрался, но он поправил его, пальцы дрожали так, что ткань путалась. Дверь захлопнулась, машина тронулась, и дом начал исчезать — песчаные стены, узкие окна, Минхо, что остался внутри. Всё растворялось в пыли. Халид сидел рядом, глядя вперёд, пальцы постукивали по подлокотнику. — Сиди тихо и будь послушным, — бросил он, голос был холодным, как пустыня ночью. — Хоть раз окажись полезным, щенок. Раз уж твой папаша не родил мне альфу. Джин сжался в комок, прижавшись к стеклу. Он не смотрел на Халида — не мог. Его взгляд цеплялся за удаляющийся дом, где Минхо, его свет, его душа, остался один. Слёзы лились под никабом, ткань липла к щекам, а в груди росла пустота — тяжёлая, как песок, что забивал лёгкие. Он не знал, что ждёт впереди, но знал одно: папа сейчас плачет за него, и эта мысль рвала его сильнее, чем страх перед альфами, к которым его везли. Когда внедорожник замедлил ход, Джин открыл глаза, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Всю дорогу он сидел, сжавшись в комок, закрыв лицо руками под никабом, чтобы не видеть ничего — ни пустыню, ни пыль, ни мир, который уносил его от папы. Он пропустил въезд в город, о котором никогда не знал, — тот самый город альф, где омеги в серых униформах вычищали улицы и прислуживали в зданиях, которых он не видел. Его мир ограничивался песчаными стенами дома и старым рынком — узкими улочками с запахом сухих трав и криками торговцев, куда Минхо брал его за руку, кутая в старый никаб. Теперь машина остановилась, и сквозь пелену слёз Джин разглядел освещённые улицы — высокие башни из стекла, что резали небо, огни, что мигали, как далёкие звёзды, и тени альф, мелькающие за окнами. Но всё это проплывало мимо, не оставляя следа в памяти, растворяясь в ужасе, что сжимал его горло, и в боли за Минхо, что остался один. Увидятся ли они снова? Джин не знал, и эта неизвестность выжигала его изнутри. Халид рывком открыл дверь и бросил, голос резкий, как удар: — Вылезай, щенок. И не смей позорить меня. Джин выбрался наружу, спотыкаясь о подол абайи, ноги дрожали, едва держа его. Халид схватил его за локоть, толкая вперёд, и Джин побрёл за ним, сгорбленный, маленький под тяжестью его руки. Они вошли в большой дом — особняк Амира, полный света и шума. Холл встретил его гулом голосов и запахом альф — жгучим, тяжёлым, как шафран и уголь, смешанным с терпким мускусом, что врезался в нос и сдавил грудь. Этот запах был повсюду. Густой, удушающий, как дым, от которого хотелось кашлять, бежать, спрятаться. Джин задохнулся, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, но он сжал зубы, боясь даже вдохнуть глубже. Это был их мир — мир альф, где он был чужим, ненужным, ничтожным. Зал был полон. Десятки альф в дорогих халатах и костюмах сидели на диванах, стояли у столов, звеня бокалами с вином. Их голоса гудели, смех резал воздух, перстни и часы сверкали в свете люстр. Омег было мало — лишь несколько фигур в серых никабах скользили вдоль стен, неся подносы с фруктами и напитками, их шаги были бесшумными, головы опущены. Джин едва замечал их — его взгляд метался через узкую прорезь никаба, ловя лица альф, что поворачивались к нему. Их глаза — холодные, жадные, оценивающие — впивались в него, как иглы, и он чувствовал себя голым, несмотря на ткань, что скрывала всё его тело. Он хотел исчезнуть, раствориться в этом мраморе под ногами, но Халид держал его крепко, не давая даже отступить. Отец выпрямился, расправил плечи и громко хлопнул в ладоши, заставив голоса стихнуть. Все взгляды обратились к нему — и к Джину. — Господа, — начал Халид, его голос был твёрдым, уверенным, с ноткой самодовольства. — Вы знаете меня как человека чести. Сегодня я привёл своего омегу. Восемнадцать лет, послушный, с глазами, что цепляют душу. — Он сделал паузу, обводя зал взглядом. — Я отдам его только тому, кто чтит законы Аль-Шаира. Настоящему альфе, который знает, как держать омег на их месте. Иностранцы тут есть, но мой щенок — не для тех, кто плюёт на наши традиции. Решим в ближайшие дни, кто его возьмёт. Шёпот пробежал по залу, как песок под ветром. Джин сжался, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Его выставили напоказ, как товар на старом рынке, только здесь не было запаха трав и криков — здесь была роскошь и холодная власть. Халид говорил о законах специально — в зале были иностранцы, их тёмные костюмы выделялись среди халатов, но Джин не знал, кто они, и не хотел знать. Он видел только взгляды — жадные ухмылки, кивки, будто альфы уже делили его между собой. Его сердце колотилось так громко, что заглушало слова Халида, а ноги дрожали, готовые подкоситься. Он не человек здесь — вещь, собственность, судьба которой решается чужими руками. Мысли путались, страх душил, и всё, что он мог, — это стоять, опустив глаза, чувствуя, как слёзы жгут под никабом, но не смея их выпустить. И тогда его взгляд зацепился за одного из альф. Мужчина стоял в стороне, высокий, в тёмном костюме, с тёплым оттенком кожи и глубокими глазами, что выделялись среди остальных. Он не смеялся, не кивал, не смотрел с той звериной жадностью, что горела в других. Его взгляд встретился с Джином — через прорезь никаба, через этот зал полный ужаса — и в нём было что-то другое. Не жалость, не презрение, а что-то тёплое, почти живое, как будто он видел не только ткань, но и того, кто под ней. Понимание? Скорбь? Джин не знал, правда ли это, или же его разум, отчаянно цепляясь за надежду, выдумал этот свет в чужих глазах. Но на миг ему показалось, что этот альфа не с ними — не с этими мужчинами, что смеялись и торговали его жизнью. Этот взгляд стал тонкой ниточкой, за которую Джин ухватился, чтобы не утонуть в страхе, не потерять себя здесь, среди запаха шафрана и мускуса, что душил его всё сильнее. Намджун стоял среди альф, бокал в руке давно остыл, а пальцы сжимали его так, что костяшки побелели. Зал гудел голосами, смех резал воздух, запах шафрана, угля и мускуса душил его, но он держался, пряча отвращение под маской спокойствия. Халид говорил о своём сыне — холодно, уверенно, как о товаре на рынке, — и каждый звук его голоса бил по нервам Намджуна, как песчаный ветер по голой коже. Но когда он взглянул на фигуру в чёрном никабе с вышивкой, маленькую и дрожащую, всё внутри сжалось. А потом их глаза встретились — через узкую прорезь, через этот зал полный власти и жестокости, — и Намджун невольно дрогнул. Он ждал пустоту. Такую же, как в глазах омег на улицах, у стен Аль-Мадины, в серых униформах, что прислуживали здесь. Мёртвую оболочку, выжженную годами этого ада. Но в этих глазах — огромных, тёмных, блестящих от слёз — была жизнь. Боль, страх, отчаяние, что рвали душу, но жизнь — настоящая, несломленная, несмотря на восемнадцать лет в этом кошмаре. Намджун видел всё: каждый крик, что застрял в горле этого мальчика, каждую мечту, что Халид растоптал, каждую слезу, что не пролилась. Словно он прожил эти годы с ним — в песчаных стенах, под ударами, в тени никаба, что скрывал его от мира. Этот взгляд был зеркалом, в котором отражалась вся боль Аль-Шаира, и Намджун не мог отвести глаз. Он не мог закрыть их, как закрывал весь день, проходя мимо омег на коленях, мимо их пустоты. На этого — не мог. Отчаяние в этих глазах кричало так громко, что заглушало шум зала, и Намджун понял: он не отвернётся. Не сделает вид, что не видел. Он шагнул вперёд, чувствуя, как взгляды альф поворачиваются к нему, как шепот становится громче, но ему было всё равно. Маска вернулась на лицо — холодная, уверенная, как у них, — и он молился, чтобы его игру приняли за правду. Глубоко вдохнув, он обратился к Халиду на арабском, голос твёрдый, без дрожи: — Халид, я уважаю законы Аль-Шаира. Я хочу взять твоего омегу замуж. Я знаю ваш порядок — омега подчиняется, молчит, служит своему альфе, как велит традиция. Я готов чтить это. Шёпот в зале превратился в гул, альфы переглядывались, кто-то усмехнулся, кто-то прищурился, но Халид смотрел на Намджуна внимательно, оценивающе, словно искал трещину в его словах. Его глаза сузились, губы растянулись в тонкой улыбке. — Кореец, — протянул он, постукивая перстнем по столу. — Ты говоришь правильные слова. Но докажи, что знаешь наши законы. Что альфа должен делать перед свадьбой? Что говорит традиция? Намджун стиснул зубы, но не отвёл взгляд. Он благодарил свою память, ночи, проведённые над книгами об Аль-Шаире, выученные строки о ритуалах, что вызывали у него отвращение. Он заговорил, голос ровный, как будто эти слова были его правдой: — Перед свадьбой альфа берёт омегу на встречи под надзором. Семь дней — чтобы проверить его покорность, убедиться, что он чист и готов служить. Омега не смеет говорить без дозволения, не смеет поднимать взгляд, пока альфа не прикажет. Так велит закон Аль-Шаира, и я знаю это. Халид кивнул, но его взгляд всё ещё цеплялся к нему, как ястреб к добыче. — Хорошо сказано. А цена? Какую сумму ты дашь за моего щенка? Намджун сделал паузу, переводя взгляд на Джина. Эти глаза — живые, полные боли, но не пустые — стоили больше, чем деньги этого мира. Он видел в них душу, что не сломалась, человека, что цеплялся за жизнь под этим чёрным никабом, и знал: он не пожалеет ничего, чтобы вытащить его отсюда. — Два миллиона долларов, — сказал он, называя сумму, что заставила зал замереть. За омегу с такой душой он готов дать больше, чем кто-либо здесь. Джин слушал, но слова доходили до него обрывками, заглушённые гулом в ушах и запахом альф — жгучим, тяжёлым, что заполнял зал, как дым. Он стоял, дрожа под взглядами, и каждое слово Халида, каждый смешок из толпы резали его, словно ножом. Но когда заговорил этот альфа — тот, чей взгляд на миг дал ему надежду, — его голос пробился сквозь страх. "Я хочу взять его замуж. Я знаю ваш порядок." Джин замер, чувствуя, как маленькие ростки надежды, что едва проклюнулись в груди, сгорают под солнцем пустыни, сохнут в песке. Этот альфа был таким же. Холодные слова, твёрдый тон, обещание подчинения — всё, как у Халида. Как у всех здесь. Он ошибся, обманулся, и теперь его сердце падало в пропасть, где не было света, только мёртвая темнота. Халид хлопнул в ладоши, довольный, как торговец, что продал лучший товар. — Два миллиона — отличная цена, — сказал он, улыбка стала шире. — Сделка будет по нашим правилам. Семь дней — ты берёшь его под надзор, проверяешь, как велит закон. На седьмой день — свадьба здесь, в Аль-Шаире. Полный обряд: никаб, клятвы, доказательства чистоты. После — забирай его куда хочешь. Согласен? Намджун кивнул, хотя внутри всё кричало. Он знал эти традиции — семь дней встреч под надзором альф, чтобы "проверить" омегу, свадьба с ритуалами, что ломали тело и душу. Но выбора не было. Если он откажется, Джина отдадут другому — тому, кто не будет притворяться. Кто сломает его по-настоящему. — Согласен, — сказал он, голос твёрдый, как камень. — Семь дней, свадьба здесь. Я чту ваши законы. Халид поднял бокал, довольный. — Тогда договорились. Через неделю — обряд. Готовь деньги, кореец, и не подведи. — Он повернулся к залу. — За нового мужа моего щенка! Пусть держит его в узде, как подобает! Зал загудел одобрительными возгласами, бокалы звенели, смех разносился под потолком. Джин стоял, чувствуя, как ноги подкашиваются. Семь дней. Свадьба. Два миллиона долларов. Вот она — цена его жизни, его свободы, его папы, которого он, может, никогда не увидит. Этот альфа, что казался другим, теперь был частью этого кошмара — его слова о подчинении, о законах Аль-Шаира звучали как приговор. Надежда умерла, оставив только страх — ледяной, удушающий, от которого хотелось кричать, но голос застрял в горле. Он сжал кулаки под никабом, ногти впились в ладони до крови, но он не смел шевельнуться, боясь даже вдохнуть этот воздух, пропитанный альфами. Намджун смотрел на Джина, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Эти глаза, что кричали о помощи, теперь смотрели на него с ужасом, с отчаянием, видя в нём врага. Мальчик не знал правды — не слышал клятвы, что Намджун дал себе в тот миг, когда шагнул вперёд. Он решил это сразу: он не откажется. Он пройдёт через эти семь дней, сыграет роль, соблюдёт их традиции — всё, чтобы вырвать этого омегу из ада. Он поклялся показать ему Сеул, дать ему жизнь, свободу, которой он никогда не знал. Но сейчас он мог только молчать, держать маску и ждать, молясь, чтобы Джин выдержал до конца — до того дня, когда никаб спадёт, а пустыня останется позади.