Ацетон

Любовью чужой горят города, Извилистый путь затянулся петлёй. Когда все дороги ведут в никуда, Настала пора возвращаться домой.

Сон не приходил. Ни в одной позе не лежалось. Простыни душили, как липкие ремни, подушка казалась слишком жёсткой, потом — слишком мягкой, потом — вовсе чужой. Джесси ворочался, то подминая под себя одеяло, то сжимая его в клубок, как чужое плечо. В груди — не боль, не тревога, а тягучее, неотвязное эхо прикосновений: зубы, мягко вонзающиеся в шею Уайта. Вкус кожи, чуть солоноватый. Тепло дыхания. «Я всё разрушил», — да, но вместе с горечью пришло и другая мысль — рабская, постыдная, донельзя сладкая: «Зато как!..». Он начал поминутно вытягивать воспоминания из головы, с жадностью вспоминая каждую деталь: от шороха свитера под ладонями, до заключительного хлопка двери. Боль от последнего причиняла особое, мазохистское удовольствие. Ведь он знал, что так будет. Знал, что, едва затрепетав, его мир снова рухнет, неизбежно возвращаясь на круги своя, и все же… каждая кость тосковала по утраченному. По прикосновению, по теплу чужой кожи, по голосу, который, несмотря на резкость, звучал так уверенно: «Мы в одной лодке, хочешь ты того или нет». А потом, ударом наотмашь: «Ничего. И никогда. Не будет». Джесси уткнулся лбом в сжатый кулак. Ломка — знакомое чувство. Так было, когда отец впервые поднял на него руку, оставив не только синяк, но и пустоту в груди. Так же давило, когда он оказался в камере, зажатый между наркоторговцем и гангстером, чьи взгляды обещали неприятности. И так же разрывало, когда девушка, клявшаяся любить вечно, исчезла, оставив лишь записку на холодильнике. Каждый раз, когда кто-то, к кому он тянулся, отворачивался, Джесси возвращался туда, где было легко и понятно. Где не болит — потому что есть то, что самозабвенно глушит боль. Экран телефона, мерцавший в темноте, показывал: 00:21, суббота. В это время он обычно вываливался из клуба, шатаясь, с глазами, расширенными, как монеты, и лёгкими, пропитанными сладковатым дымом. Что ж, пора было возвращаться обратно. Без Уайта у него не осталось причин стараться, цепляться или держаться — как и не было смысла решать уравнения, просыпаться в шесть утра и идти с фонарём на поиски отца. «сегодня не приду голова раскалывается сорри», — напечатал он в чат координатору поисковой группы, не задумываясь. Затем открыл контакты. «Пит Маккензи» висел в самом верху, закреплённый ещё со старшей школы. Пит — первый и последний, кому Джесси звонил, когда жизнь била под дых. Гудки тянулись долго. Он сжал телефон, не зная, чего хочет больше: просто услышать знакомый голос, вцепиться в кого-то, кто не отвернётся, или рухнуть обратно в пропасть, из которой так долго выкарабкивался. Итак, гудок. Второй. Третий. Джесси уже почти ткнул по экрану, собираясь сбросить вызов, как в трубке что-то щёлкнуло — заторможенное движение, будто пальцы нащупали не ту кнопку — и следом раздалось: — Алло, блядь, — голос хриплый, злой, с придушенным раздражением. Где-то позади грохнуло — явно упала банка или кто-то шарахнулся о мебель. — Какого хера вы звоните так… — пауза, и тон мгновенно сменился. — …О, Джесс? — Йо, брат… Прости, что так поздно. — Ты совсем охуел, — проворчал Пит, но теперь ругань звучала почти ласково. — Полночь, мать твою. Нормальные люди в это время видят десятые сны. — Я не сплю. Я… не нормальный. И мне хреново. Тишина на том конце линии разбавилась шорохом. Матрац, скрип пружин, короткий щелчок зажигалки, вдох, выдох. Дым будто просочился в трубку, и Джесси почти ощутил горечь табака на языке. — Тебе хреново-плохо, как «вызывай скорую», или просто хреново? Джесси чуть усмехнулся. — Плохо как… «хочу забыться». Пит замолчал. Снова вдох. Сквозь телефон проступил его образ — сидящий на краю кровати, с усталым лицом, небритым подбородком, пустым взглядом в темноту и сигаретой, прилипшей к пальцам. Футболка выцветшая, на лбу след от подушки. За ним — матрац, рваное одеяло, в углу — мутный экран телека с приостановленным видео. — Ты же завязал, Джесс. Сказал, что вылез. Что не вернёшься в это дерьмо. «Я держусь, Пит. Я стараюсь. У меня химия, у меня график, больше ни ногой». Помнишь такое? — Помню, — он провёл ладонью по глазам. — Но возвращаться к дерьму — внатуре пожизненное кредо. Без него не вывожу. — Но типа, ты ж на химии прямо летал… Что случилось? Опять с кем-то поцапался? Джесси сжал телефон, чувствуя, как слова застревают в горле. Рассказать? Как Уайт смотрел на него, как голос дрожал, как всё было правильно ровно до того момента, пока не стало неправильно? — Слушай, — выдохнул он вдруг, — давай тусу замутим. Сегодня. Прямо сейчас. — Чё?.. — Пит поперхнулся. — Ты с дуба рухнул? Полночь! — Позови всех, — протараторил, будто боялся, что замолчит — и не решится снова. — Вообще всех. Баджера, Барсука, всю старую гвардию. И новых, если есть. Пусть будет движ, как раньше. Музыка, бухло по полной. Мне… мне надо. Реально надо. С другой стороны донёсся затяжной выдох, такой, будто Пит в это мгновение принял некое моральное решение. Ещё секунду — и он что-то проскрипел себе под нос, возможно: «Блядь, Джесс…» — и явно сел, пытаясь осознать масштаб безумия. — Так, ладно. Ты обратился по адресу. В конце концов, никто не мутит вечеринки лучше, чем Питер чёртов Маккензи ака Тощий, — в голосе проступила деловая нотка. — Слушай сюда. У Тони Бланшетта хата пустует. Его предки, те, что похожи на старых вампиров, уехали на выходные к тёще. Дом там как музей: мрамор, стекло, подсветка, унитазы поют. Если мы скинем ему пару баксов, он откроет двери, как в «Сонате». Бутылки у меня, диджейская приблуда у него. Народ я соберу, — он зевнул, но в даже зевке слышалась энергия. — Чувак, ты внатуре просишь устроить рейв в ночь на субботу? — Я не прошу, Пит, — Джесси глянул под кровать, дрожащей рукой вытащив из обувной коробки измятый конверт — те самые, отложенные на колледж. — Я умоляю. Бабки есть. Скажи, сколько. — Десятку, — буркнул тот, щёлкнув чем-то — возможно, крышкой зажигалки, — чтобы Тони заткнулся, и диджей пришёл с нормальным оборудованием, а не с колонкой из «Макдака». Ща начну спамить в чат, всех подниму. Разбудим этот город... — на заднем плане зашуршала бумага, как будто он перебирал старые чеки или записи на клочках. — Тебе чё прихватить? — Да без разницы, — Джесси сжал телефон обеими руками. — Лишь бы побольше. Всё, что сможешь достать. — Тогда жди. Час, максимум полтора. Адрес Тони помнишь? Коттедж такой, с двухэтажным гаражом. — Помню, — клубок внутри, тугой и тёмный, начал разматываться, распускаясь в медленное, мутное облегчение. — Спасибо, чувак. Реально. Ты лучший. На том конце наступила тишина, которую прорезал только скрип кровати и короткий всхлип — будто Пит втянул воздух слишком резко. — Эй, — голос стал тише. — Ты не один, помнишь? Мы с тобой с третьего класса братаемся. Дерьмо было, есть и будет, но мы — вечны, как Вселенная. Ща замутим всё как в старые добрые, а ещё… — он хмыкнул. — Представь лица парней, чувак, Пинкман возвращается. Ле-ген-да! Джесси выдавил улыбку, представив, как Баджер с идиотской ухмылкой будет размахивать руками, крича: «Пинкман, чува-ак!». Как Барсук, вечно сонный, лениво протянет бутылку. Как толпа заполнит дом Тони: свет — тусклый, рвущийся из гирлянд на потолке; дым в воздухе, бьющий по глазам; бас, вибрирующий сквозь пол, будто пытается вытолкнуть тебя из тела. Глянцевые волосы, вспышки телефонов, чей-то смех, чужие руки, запах дешёвого алкоголя. Толпа будет дышать за него, а музыка заглушит всё: и Уайта, и его голос, и резкое, как пощёчина, «ничего и никогда». — …Короче, я уже накидал сообщения в чат, — голос Пита всплыл откуда-то из глубины, возвращая с дна. — Баджер ответил капсом: «ДАААА». Барсук скинул эмодзи грибочка, так что, думаю, он уже готов. Ты тоже не тормози. Поднимай задницу, натягивай что-нибудь и дуй к Тони. Обещаю, Джесс. Это будет ночь, которую ты никогда не забудешь. — Как скажешь, — закатил глаза, нажимая «отбой». Гудки оборвались. Джесси откинулся на кровать, уставившись в потемневший потолок, как в пустое небо. Он не чувствовал облегчения. Это не была победа. Скорее, капитуляция, тихая и покорная, как сигарета, раздавленная носком кроссовки. Тусовка ведь не спасёт — не вытравит Уайта из нервных окончаний, из запястий, из затылка, где теплился призрак чужого дыхания. «Что, если Уайт узнает?», вдруг подумал. Что, если каким-то неведомым образом — через шёпот, через взгляд, через случайную деталь — поймёт, что случилось потом?.. И тут же отогнал эту мысль. Уайт не узнает. А даже если узнает — не придёт. Потому что это был не его мир. Его мир — порядок. А Джесси собирался нырнуть в хаос. С головой.

☢☢☢

Спустя полчаса, накинув толстовку, он уже стоял у двери, проверяя карманы: ключи, телефон, пачка сигарет. На кухонном столе — небрежная записка, всего в две строки: «Ушёл к другу, вернусь завтра. Не звони». Он не старался над текстом, зная, мать всё равно позвонит раз, другой, третий, прежде чем оставить голосовое. Потому выключил телефон, обрубив связь до утра. Когда дверь захлопнулась, ночь встретила ветром. Холодный воздух ударил в лицо, пахнущий мокрым асфальтом, листвой, далёким дымом и, кажется, свободой — той её ублюдочной разновидностью, которая приходит, когда больше нечего терять. Он зашагал по улице, не торопясь. Фонари мелькали над головой, отбрасывая ломаные тени; окна спали, а город сжимался в себя, выдыхая пар сквозь вентиляционные решётки и трещины в бетонных плитах. Под подошвами хрустел мусор и листья. За очередным поворотом вспыхнуло знакомое окно, пульсирующее, как сердце. Оно. У дома Тони было не протолкнуться. Коттедж гудел, как улей. Из открытых окон рвался тяжёлый бас, смешиваясь с воплями и смехом. Музыка била по рёбрам ещё на подходе, а мигающие огни — красные, синие, ядовито-зелёные — метались по стенам, как загнанные звери. Джесси остановился на тротуаре, втягивая воздух, пропитанный пивом и травкой, чувствуя, как внутри щёлкает вскрытый ящик Пандоры. — Пинкман, мать твою! — Баджер вынырнул из толпы, чуть не пролив пиво на себя. Глаза блестели, волосы торчали во все стороны, а улыбка была такой широкой, что, казалось, вот-вот порвёт лицо. — Чува-а-ак, это ты? Реально ты? Я думал, Пит заливает! — Реально я, — Джесси хмыкнул, чувствуя, как уголки губ невольно ползут вверх. Баджер вцепился в его плечо, будто боялся, что тот исчезнет, и потащил навстречу к дому. — Пошли скорее, там тако-ой пиздец! Барсук притащил лучшего диджея Альбукерке. Жоззи, слышал? От ставит такой треш, что стены трясутся! И, прикинь, Тони нашёл старую дым-машину! — затараторил, размахивая руками. — Щас ещё девочки подошли, целая толпа. Вэл каблук сломала, а Маргарет!.. Слушая сбивчивый рассказ, Джесси поймал себя на том, что смеётся. Внутри было жарко, как в печи. Толпа двигалась, словно единый организм: тела качались, сталкивались, расплёскивали напитки. Над головами клубился дым, подсвеченный лазерами, а воздух дрожал от низких частот. Джесси протиснулся за Баджером к импровизированному бару — кухонному столу, заваленному бутылками, банками и мятыми пачками чипсов. Барсук, как и ожидалось, торчал там, лениво опираясь на стену. Глаза были полузакрыты, но, увидев Джесси, он сразу оживился, протягивая бутылку пива. — Ну, здорово, легенда! — заорал, перекрикивая музыку. — Думал, ты теперь весь из себя правильный, с уравнениями, фонариками. Оказалось, ненадолго, да? — Временное помутнение, — Джесси принял бутылку и сделал глоток. Пиво было тёплым, дешёвым. Идеально. — Где Пит? — Там, — махнул в сторону гостиной, где толпа была гуще, а свет — ярче. — Орёт на диджея, чтобы поставил трек «пожёстче». Его слова. Джесси кивнул, оглядываясь. Девчонки с цветными волосами танцевали у стены, парни в мятых футболках орали что-то невнятное. Кто-то уже разбил стакан, и осколки хрустели под ногами. Это был его мир — грязный, громкий, живой — с горечью пива, смывающий привкус воспоминаний. — Пинкма-ан! — раздалось из огненно-мешаной толпы, и в следующую секунду перед ним возник Пит сигаретой, болтающейся в уголке губ. — Ну ты даёшь, чувак! Я сказал «час», а ты уже тут. Пунктуальность, блядь, как у снайпера! — он хлопнул Джесси по плечу с таким жаром, будто поздравлял с окончанием университета. — Держи. Это на разогрев, — и сунул в руку пластиковый стакан, наполовину полный мутной жидкостью, пахнущей спиртом и лимоном. — Водка? — Джесси приподнял бровь, разглядывая содержимое сквозь свет гирлянды. Но всё же, решив, что не хочет знать ответ, опрокинул стакан залпом. Жидкость прошла, как напалм, обжигая всё на своём пути — язык, нёбо, пищевод, — а потом вспыхнула под грудью, расползаясь теплом, от которого мгновенно подкосились ноги. Он закашлялся, фыркнул и вытер рот рукой, с трудом сдерживая рвущийся смешок. Вкус был мерзким, но именно это и цепляло. — Во-о-о! Это мой Пинкман! — закричал Баджер, выныривая из кучи тел с бутылкой пива, задранной вверх, как трофей. — Давай, чувак, покажи, как живут легенды! Легенда. В этом мире он был легендой. Джесси ухмыльнулся — широко, почти безумно. Впервые за долгое время внутри содрогалось не от боли, а от дикого, упоительного чувства, когда всё — к чёрту, и в этом — свобода. Музыка в доме уже не играла, а грохотала, как и собственный пульс, загнанный под бит. Незнакомец, местный бармен, выпускающий дым через ноздри, как дракон, тут же всучил ему второй стакан — сладкий, противный, с кусочками льда и горькой вишнёвкой. Огни стробоскопов резали глаза. Он выпил и этот, не чувствуя вкуса. — Ещё! — заорал, сам не понимая, кому, и толпа ответила воплем. Кто-то потянул за руку, кто-то обнял за шею, кто-то чмокнул в щёку. Вокруг — лица, знакомые и не очень, свет фонариков, пьяные тела, смех, шорохи, чьё-то дыхание в ухе, запах алкоголя, пота, дыма, травы. И глотки. Один за другим, добавляющие к жару в груди новый слой дурман. Он пил, не глядя. Пил, потому что стаканы сами находили его руки: шоты, пунши, пиво, ром, текила, абсент, самопальный коктейль с привкусом энергетика — всё шло внутрь. Лица вокруг расплывались. Кто-то смеялся так громко, что казалось, это шло изнутри. Кто-то танцевал, кто-то плакал в ванной. Где-то хрустнул стакан. Где-то кто-то кого-то целовал. Джесси шёл по комнатам, как по туннелям в собственном мозгу: здесь он пил, здесь — курил, здесь — смеялся, здесь — выл в ухо колонке. Он был везде. И нигде. Он рассыпался. В какой-то момент всё стало зыбким, как сон на грани пробуждения. Тело налилось тяжестью, мысли шли вразнобой. Мир дрожал, плавился по краям, а сердце всё билось в такт басам, словно пыталось выстучать сигнал SOS, но не могло пробиться сквозь гул. И вдруг сквозь это гудение — как скальпелем по стеклу: — Йо, Джесс! Пошли, покажу кое-что крутое! — Баджер всплыл перед глазами, как подводный монстр, с глазами-щёлками и бешеным восторгом в голосе. Он схватил Джесси за запястье и потащил, не объясняя. — Чувак, ты должен с ним познакомиться. Это ж Койот. Тот самый, про которого Маккензи говорил. Варит такую херню, что, говорят, у людей потом сны в HD-качестве. Тебе, короче, это нужно. — Койот?.. — язык едва ворочался. — Ну да. Его батя сидит, мать в рехабе, а он — местный алхимик. Мет у него как у Доктора Манхэттена. Всё, чё хочешь — порошок, капли, жвачка, даже типа ручка, которую вдыхаешь. Вечером он ещё молчит, но под утро — готов делиться. — Мне… не надо, — машинально буркнул Джесси, но шаг уже сделал. Второй — тоже. Потом ещё один. Они протиснулись через толпу, через чью-то жаркую ссору, через ванную, где обнимали унитаз, через гитарный бой. В глубине дома, почти в темноте, за занавесом из старой простыни, горел свет от синей лампы — и он, Койот. Худой, как гвоздь, с лицом, будто собранным из остатков карнавальных масок. Под глазами — синие провалы, губы — треснутые, но улыбчивые. Он сидел на полу в окружении баночек, трубочек, блистеров, плёнок, свёртков, будто в коконе из химии. — Эй, брат, — хрипло сказал, не поднимая глаз. — Пинкман, да? Наслышан. Он вытянул руку с маленьким пакетом. Внутри — голубой хрусталь, едва светящаяся, как рассвет в бутылке. Джесси облизнулся. Он знал этот блеск, этот запах. Всё внутри кричало «нет» — тонкий, жалкий голос разума, заглушенный гулом алкоголя, басов и тоски, что жгла грудь. — Хочешь? Будет твой, — Койот встряхнул пакетик так, что кристаллы тихо звякнули, точно осколки стекла. — Но ты ж не новичок, да? Вижу по глазам. Ты знаешь, как это работает. Первая доза за счёт системы. Сердце пропустило болезненный удар. В голове мелькнула лаборатория Уайта — стерильная, холодная, с запахом аммиака и его голосом, объясняющим реакции. «Реакция должна идти до конца». И вот он здесь. Готовый продолжить многолетнюю реакцию, зная, что она сожжёт всё дотла. — Давай. Джесси опустился на матрас, чувствуя, как пружины скрипят под весом. Толпа за простынёй гудела, музыка била по вискам, но здесь, в синем коконе, всё было тише, интимнее. Койот насыпал щепотку кристаллов на фольгу, аккуратно, как ювелир, работающий с бриллиантами. Зажигалка щёлкнула, пламя лизнуло металл, и кристаллы начали таять, шипя, точно змеи. Едкий дым поднялся вверх. — Вдохни глубоко, — ласково сказал Койот, протягивая стеклянную трубку. — И держи, пока не почувствуешь. Почувствовать удалось почти сразу. Дым ударил в лёгкие, как молния. — Ох, чёрт, — выдохнул Джесси, откинувшись назад, и рассмеялся — хрипло, надрывно, будто кто-то другой смеялся за него. Голова вдруг закружилась. Цвета в комнате стали ядовитыми, синяя лампа горела, как звезда, а голоса слились в единый гул, как шум океана. Баджер заорал что-то восторженное, хлопая его по плечу, но Джесси уже не слушал. Он был где-то ещё. Дым всё ещё царапал лёгкие, но с каждой секундой превращался в шелковую вуаль. Тело стало лёгким, из ваты. Казалось, если встать — можно взлететь. Просто вытянуть руки, прыгнуть, и воздух сам подхватит. Койот кивнул, довольный, как художник, закончивший картину. — Ты норм? — повторно спросил Баджер. — Я — вода, чувак, — ответил Джесси и захохотал. Смех шёл изнутри, тёплый, как пар из чайника. Шёл и шёл, будто не собирался останавливаться никогда. Он поднялся, спотыкаясь, но не чувствуя тяжести. Каждый шаг был как прыжок в невесомости. Тело текло, пробираясь сквозь сверкающий водоворот тел, пока свет гирлянд ломался в хрустале бутылок. Всё казалось новым. Звуки дома стали глянцевыми, точно записанные заново, по-новому наложенные на мир. Шаг. Шаг. Шаг. Комнаты встретили его сиянием. Пустые коробки от пиццы, грязная посуда, горка из пластиковых стаканчиков. Стены казались живыми, дыша вместе с ним. Джесси прошёл дальше, вглубь гостиной, ведя рукой по обоям, и каждый миллиметр казался электрическим. Прикосновения отзывались в пальцах вспышками. В какой-то момент чужая рука провела ладонью по его лицу, оставив след, как масло, но — было всё равно и абсолютно неважно, кто. Он качался в ритме света, как водоросль в мутной воде, думая, что уже утонул. Глубоко. Безвозвратно. Внезапно — удар. Сквозь дым, вспышки света, мелькание чужих тел и рваных криков Джесси вдруг увидел его. Уолтер-младший стоял у лестницы, как будто случайно оказался не на той вечеринке, не в том городе, не в этой жизни. Худой, с зачесанными волосами, в небрежно застёгнутой ветровке; костыль, как деталь костюма, не вписывающаяся в общий стиль, был привален к стене. В одной руке — пластиковый стакан, в другой — телефон, которым он бессознательно теребил край футболки. Пьяный, чуть покачивающийся, но всё ещё трезвый в сравнении с тем, что происходило вокруг. Эйфория, разогнанная алкоголем и наркотиком, треснула, как стекло под пяткой. Всё внутри на секунду застыло. Нет. Нет, это не он. Этого не может быть. Но это был он. Джесси почувствовал, как сжимается живот, поднимаясь волной отвращения к горлу. Отвращения — ко вселенной, где Уолтер Уайт закрывает за собой дверь, покидая дом Пинкманов, а его сын стоит тут, один, в лучах прожекторов — тоже Пинкмана, — окружённый демонами в кроссовках и с коктейлями в руках. — Эй, Баджер! — Джесси беспардонно схватил друга за рукав, вытаскивая из толпы. — Это что, Флинн там? У лестницы? Баджер повернулся, прищуриваясь, пытаясь сфокусироваться сквозь дым и стробоскопы. Потом хмыкнул, почесав затылок. — А, этот? Ну да, Флинн. Тони его притащил, прикинь. Сказал, пацан сам напросился, типа, хочет похавать жизни, — заржал, чуть не пролив пиво. — Чувак, он как потерянный щенок, но вроде держится. Дать ему косяк, что ли? — Не вздумай, — рявкнул Джесси, резче, чем хотел. Баджер удивлённо вскинул брови, но Джесси уже отвернулся, пробираясь к Питу, который всё ещё торчал у «бара» с бутылкой в руке. — Эй, — толкнул в плечо, — ты в курсах, что Флинн тут тусит? Это как вообще? Пит лениво поднял глаза. — Йо, чувак, Тони сказал, он сам пришёл. Типа, дружбан его брата или хер знает. Хочет тусануть, ну и пусть, — протянул Джесси ещё один стакан. — На, расслабься. Пацан большой, не пропадёт. Кстати, а где Барсук?.. — Большой, — пробормотал, но стакан не взял. — Ладно. Похер. Я разберусь. Он начал проталкиваться сквозь толпу, отталкиваясь плечами от тел, лавируя между пьяными девчонками с размазанной помадой и парнями, которые орали друг на друга, не в силах перекричать музыку. Воздух был густым, как сироп, пропитанный дымом, потом, дешёвым спиртным и чем-то, что давно перестало быть человеческим. Мет продолжал гудеть в крови, — но теперь эйфория отравлялась тревогой. Он почти доплыл до лестницы, и в тот момент, когда оказался в паре шагов, Флинн поднял глаза. Они встретились взглядами. Лицо парня вспыхнуло облегчением, которое сразу сменилось усмешкой. Было в этом выражении что-то неловкое, почти детское. Будто он сам не до конца понимал, как сюда попал, и не знал, как вести себя дальше. — Пинм… Пинкман Джесси, — с трудом выговорил, спотыкаясь. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Джесси остановился, скрестив руки на груди. Оглядел его с головы до ног. — Это я не ожидал. Флинн, блядь, серьёзно? — слова вырвались сами собой, как рвотный спазм. — Откуда ты ваще взялся? — Тони позвал, — пожал плечами тот, отпивая из стакана. — Сказал, будет весело. Я решил попробовать. Типа… почувствовать себя нормальным. — Конечно, «почувствовать себя нормальным», — процедил сквозь зубы, глядя на Флинна, как на голограмму. — А кто сказал, что «нормальность» должна выглядеть именно так? Отец знает, что ты тут? Даже здесь, среди пьяных криков, синтетического дыма, переливчатого смеха и разбитого стекла, Уолтер Уайт был здесь. Снова. Преследовал его, только теперь в образе сына. Флинн нахмурился, но не ответил. Просто смотрел, слегка расфокусированно, не понимая, откуда столько злости в голосе Пинкмана. Но Джесси не мог остановиться. Он вдруг понял, что весь этот вечер, вся эта тусовка, все шоты, вся химия были не побегом, а ловушкой. Теперь, стоя напротив сына Уайта, пришло осознание: всё это время он бежал по кругу, и в центре этого круга, неизбежно, стоял он. Уайт. — Чёрт… — усмехнулся Джесси безрадостно. — Даже когда я думаю, что вас нет, вы находите способ вернуться. Через других. Через школьные кабинеты. Через блядскую кухню. Через этого пацана, — кивнул на Флинна. — Через всё… Флинн сделал шаг назад. — Ты сейчас о чём вообще? Ответа не последовало. Джесси молча смотрел перед собой — и не видел Флинна. Видел Уайта. Его подбородок, форму скул, складку у губ и взгляд. Не один в один, конечно, мягче, южнее, но отголосок, безусловно, был. «Мальчишка, сделанный из его спермы» — пронеслось в голове мерзко, но правдиво. Настолько, что в глазах потемнело. Мет и алкоголь, смешавшись, исказили реальность; грани между дозволенным и запретным разъехались, точно лёд на весенней реке. Внутри было пусто, а пустота — голодна. Она требовала заполнения. Хотела боли. Хотела мести. Хотела хоть что-то почувствовать, даже если это будет… это. — Флинн, — позвал он. Тот вскинул глаза, удивлённый, но не успел ничего сказать. Джесси шагнул ближе, слишком близко, и, не давая себе времени передумать, схватил его за ворот футболки, целуя. Жёстко. Отчаянною. Губы Уолта-младшего были тёплыми, слегка солёными от пота и сладкими от спрайта. На секунду показалось, он чувствует знакомый привкус. А потом Флинн отшатнулся. Глаза округлились; стакан выпал из рук. Внутри плеснуло и пролилось, оставив липкий след на ковре — тонкую дугу, словно вычерченную циркулем. — Ты… что за… херня? И без того широкие зрачки грозились выйти за пределы радужки. Джесси сделал неустойчивый шаг назад. Он не чувствовал губ, не чувствовал рук — только пульс в висках и нечто вязкое, чернильное в груди. Он не хотел Флинна. Он хотел Уайта. Хотел выцарапать его из мозга, выгрызть из костей, выжечь из памяти. Хотел вырвать его образ — с корнем, кровью, болью, — и поставить точку. Но не смог. Всё, что он сделал — перетянул этот образ на невиновного, на мальчишку, который даже не понимал, в какую бездну только что заглянул. Стоя посреди гудящей толпы, с метом в крови и вкусом поцелуя на губах, Джесси вдруг понял, что от Уайта не сбежать. Как золото принадлежит плавильне, шрам — лезвию, яд — змеиному зубу, так и он принадлежал Уолтеру Уайту. Побег был иллюзией. Джесси мог бежать, мог тонуть в хаосе, мог целовать чужие губы, но Уайт… Уайт всегда будет рядом, где бы он ни был. — Прости, — выдохнул Джесси, касаясь лба ладонями. — Я… я не хотел, я не это имел в виду… Флинн молчал. Стоял на месте, будто прибит к полу — с перекошенным, осунувшимся лицом, дрожащими руками и побелевшими костяшками пальцев на костыле. Губы, только что коснувшиеся чужих, теперь плотно сжались. — Ты, блядь, серьёзно?.. — выдохнул он, почти беззвучно. — Ты… это сейчас всерьёз? — шагнул назад — медленно, с неловкой, но угрюмой решимостью. — Ты думаешь, раз я, блядь, с палкой, значит, можно?.. Что я типа не соображу? Что не скажу «нет»? Что со мной можно делать что угодно, и я просто… приму? Джесси открыл было рот, но нужных, правильных фраз не находились. — …Ты даже не спросил. Нихуя не спросил, а ведь я просто пытался быть нормальным! — Флинн резко вытер рот, и вдруг, сквозь злость, в голосе проскользнула тонкая трещина: — Это мой первый. Первый поцелуй. Слова упали в пространство между ними, как кирпич в воду. Тяжело, без всплеска, но с глухим ударом, от которого пошли круги. — Я… — голос не слушался. — Я не знал. Честно. Я не… — А мне, блядь, легче от этого? — рявкнул тот, срываясь. — От того, что ты не знал?! Это теперь что — «ошибка по пьяни»? Или что, ты думал, что если мне пятнадцать, я сразу не соображаю, что происходит?.. В толпе кто-то мельком оглянулся. Их было не слышно за грохочущей музыкой, но гул чужих жизней внезапно начал казаться оглушающим. С ладонями, вжатыми в лоб, Джесси вскинул голову: — Я знаю, что сделал, окей? Я, блядь, не слепой! Просто… просто это не должно было случиться… Пошли, — вдруг рявкнул, хватая Флинна за запястье. — Я провожу тебя домой. — Да пошёл ты. — Да пошёл я, — сказал, двинувшись напролом. — Отвали! — Уолтер-младший поднял костыль, норовя ударить. — Не трогай меня. — Чува-ак, — Джесси вздохнул, едва не рыча, — я мало что соображаю, но прекрасно осознаю, я — говно, а тебе — тут не место. Ясно? Пошли. Флинн дышал тяжело, будто после пробежки. Костыль дрожал в руке, взгляд метался, как у животного, загнанного в угол: то на Джесси, то на толпу, то в сторону двери. Было видно, как внутри борются отвращение, злость и ещё — смазанное, бессильное, детское: шок. — Чё ты, блядь, несёшь?.. — хрипло выдохнул он, отступая. — Почему ты вообще думаешь, что мне с тобой куда-то нужно? Джесси яростно провёл ладонью по лицу, будто хотел содрать с себя кожу. — Потому что я знаю, что будет через десять минут, — отрезал. — Знаю, что в соседней комнате хрен кличке Койот крошит мет на зеркало и раздаёт всем, у кого хватит дерзости и денег. И знаю, что стакан дал тебе парень, сыплющий экстази в пиво «для прикола». Знаю, что тебя здесь не заметят, даже если ты сдохнешь, понимаешь? Флинн поморщился, но не ответил. — Тут готовят, нюхают, нюхают снова, а потом трахаются вслепую с тем, кто попадётся под руку. Тебе хочется быть частью этого? — Джесси шагнул ближе. — Повторюсь. Пошли. Музыка сдавала позиции, превращаясь в глухой фон; где-то за стенкой гремел смех, крики и звон битого стекла. Мир продолжал разваливаться — громко и весело. — Может, я не хочу, чтобы ты вообще был рядом. — Не хочешь — ладно, — Джесси кивнул. — Тогда просто выйди. Без меня. Один. Но если споткнёшься на ступеньках или сдохнешь по дороге — знай, это на мне. Флинн медленно поднял глаза. — Ты манипулируешь. — Неважно, — потянулся к двери, открыл её, и внутрь тотчас ворвался свежий ночной воздух. — Решай: или ты идёшь, или остаёшься. Я больше тебя не трону. Даже не посмотрю. Помедлив, Уолтер-младший неуверенно шагнул вперёд. Они вышли из дома, как выныривают из-под воды: ослеплённые, с заложенными ушами, в оцепенении. Дверь за ними захлопнулась с равнодушным щелчком, и шум вечеринки, отрезанный как ножом, остался позади — далекий обстрел на чужой войне. Флинн шёл чуть впереди, злобно упираясь костылём в асфальт. Шаг. Цок. Шаг. Цок. От этого звука хотелось вжать голову в плечи. Ни один из них не говорил, говорила только улица: то вспыхивала фарами, то скрипела чужим велосипедом, то изредка взвизгивала собакой. Джесси брёл следом, запоздало соображая, что никогда раньше не был в этом районе. Дома здесь были старые, дворы — обнесены заборами из сетки-рабицы, в окнах — мёртвые огни телевизоров. Идти было мерзко. Тело ломило от остаточного мета, мозг ныл, а ещё он не знал, зачем делает то, что делает. Или знал, но не хотел признавать. «Ты его спас. Молодец. Ждёшь, что Уайт пожмёт руку и назовёт хорошим мальчиком?». Джесси скривился и сплюнул на асфальт. — Ты всегда такой, да? — вдруг буркнул Флинн, не поворачивая головы. — Какой? — Типа… герой. — Громко сказано, — устало отозвался Джесси. — Просто я знаю, как обычно кончаются такие ночи. Я в них вырос. Флинн не ответил. Лишь через пару кварталов, когда дома стали свежее, заборы ровнее, а уличные фонари засветили жёлтым, выдохнул: — Ты странный. Типа, с тобой пиздец как стрёмно. Но… спасибо. Джесси усмехнулся, треснув губами. — Не за что. Я сделал достаточно дерьма в жизни, чтобы хоть раз… ну, ты понял. — Ага, понял. И ещё одно… Флинн вдруг замедлил шаг и остановился у краешка тротуара, возле облупленного почтового ящика, за которым прятался ухоженный сад — темно-зелёные кусты, низкая трава, блеск капель на стекле. Фонарь над ними моргнул, оставляя лицо подростка в зыбкой полутени. — Только… не смей ржать, ладно? Джесси, нахмурившись, выпрямился, собираясь услышать очередное обвинение. Новое «пошёл ты». Или, в лучшем случае, нервное «забудь про всё, что было». Но слова, которые прозвучали дальше, неожиданно ударили наотмашь: — Мне было не то чтобы… совсем противно. — Что? — вырвалось на выдохе. Флинн отвёл взгляд, почесав шею. — Ну… Ты думал, это просто… травма, да? Первая реакция? Но… ты не испортил мой первый поцелуй. Я сам всё испортил. Тем, что не знал, чего хочу. Что испугался, — он сделал шаг ближе. — Я не жалуюсь. Просто… наверное, я хочу сам выбрать, как всё закончится. Чтобы не только ты принимал решения. Он вдруг подался вперёд — и поцеловал Джесси. Поцелуй был коротким, почти робким, но в нём не было случайности. Ни срыва, ни агонии. В нём была воля. Твёрдое, подростково-упрямое желание забрать себе хотя бы одну историю, в которой он не был бы второстепенным. Затем Флинн отстранился, тяжело дыша, и пробормотал, глядя в сторону: — Я… блин, Джесси, я девственник, окей? Никогда… ну, ты знаешь, — факт, брошенный между ними, как спичка в бензин, о котором никто не просил. Послышался гул мета в крови и тонкий звон мыслей, как если бы в голове кто-то неистово щёлкал пальцами. Намёк Флинна был ясен — яснее некуда. Первая мысль: он предлагает секс, не понимая, во что ввязывается. А может быть, понимая — но по-своему, по-юношески, с присущей возрасту убеждённостью, что через телесную близость можно исцелиться. Вторая пришла, как удар по голове: если Джесси согласится, то окажется в доме Уайта. Её оказалось достаточно даже для того, чтобы продать душу — настолько она была желанна. В сознании вспыхнул калейдоскоп картинок. Он мог бы сесть за его стол. Мог положить руки на подлокотники его кресла. Мог услышать голос Скайлер и вздрогнуть от ревности, потому что она была там, где хотел быть он. Мог бы дотронуться до вещей Уайта. Не просто дотронуться — смахнуть на пол, разбить, осквернить, уничтожить и одновременно… прижаться к ним щекой. Вдохнуть запах. Присвоить. Джесси невидяще посмотрел на силуэт перед глазами и подумал, что если сейчас протянет руку, то не просто коснётся Флинна — он достанет Уайта. Возьмёт его за горло, сквозь сына, через кожу, через дом. Возьмёт всё. — То есть ты хочешь потрахаться, — решил уточнить наверняка, чувствуя, как от этого слова по языку, в самое горло, скатывается гниль. — Хочу. Он знал, что Флинн скажет это. Знал заранее, как знают вкус крови, когда прикусывают язык во сне. — Тогда пошли. Костыль ударил по асфальту. Цок. Цок. Цок. Джесси двинулся следом, будто привязанный. В этом теле — растрёпанном, с обветренными губами, и глазами, затуманенными наркотиками, — он не узнавал себя. Оно шло вперёд, а он — оставался где-то позади, свернувшись в ком, сжимая голову руками. Цок. Цок. Цок. Город вокруг дышал, хрипя вентиляцией, пульсируя огоньками светофоров и выпуская пар из канализационных люков. Ритм его тяжёлой респирации сливался с шагами Флинна. Цок. Цок. Цок. Звук по-прежнему бил по нервам, вгоняя в голову одну и ту же мысль: «Ты — мразь». — Родители дома? — буднично спросил Джесси, шаркая кроссовками по гравию. — Нет. Мама уехала к сестре, а папа… Не знаю, честно. Может, сбежал из дома, как твой, — ткнул локтем в рёбра по-дружески. — Короче, мы одни. От напоминания об отце стало тошно. Джесси подумал, насколько же сильно он не соответствовал своим — даже самым низким — ожиданиям. Честнее всего сейчас было бы развернуться и уйти, но… дорога уже свернула во двор, вымощенный плиткой. Бассейн, примостившийся сбоку от коттеджа Уайтов, отражал свет уличного фонаря. Задрав ворот толстовки, Джесси прошёл вдоль бортика, стараясь не намочить подошву. Флинн ловко, по-хозяйски отпер заднюю дверь и вдруг остановился. Плечи ссутулились, губы скривились в беззвучное «блядь». Изнутри донеслись голоса: резкие, напряжённые. Совсем не те, что ожидаешь в пустом доме глубокой ночью. Внутри что-то мгновенно оборвалось. Как зверь, подбирающийся к капкану, зная, что уже поздно, Джесси прошёл сквозь коридор — шаги по ламинату показались преступно громкими — и свернул за угол. В гостиной было трое. И каждый из них казался страшнее любой толпы с автоматами за пазухой. В центре комнаты стоял Уайт — полуповернувшись, с руками, застывшими в полужесте, словно пойманный между фразами. На диване — видимо, Скайлер. Волосы у неё были собраны в небрежный пучок, глаза красные, и, кажется, она только что плакала. Или собиралась. Или — не переставала, научившись делать это бесшумно. Она вздрогнула, когда заметила Джесси, и будто инстинктивно приподнялась на ладони. В стороне — тот самый третий, стоящий у окна с таким видом, будто был здесь по долгу службы, но ощущался, как на своей территории. Невысокий, плотный, с потёртой кожаной курткой, загорелой шеей и внимательным, цепким взглядом. Джесси понадобилась секунда — всего секунда — чтобы узнать его. Детектив. Щёлк. Вот и она, искра, которая должна была замкнуть всю схему. Не в силах произнести хоть слово, Джесси просто стоял — среди сияющих белых стен, среди семьи, которую когда-то пытался представить, как свою — и чувствовал, как сердце превращается в щепки. Как весь сюжет, который он выстраивал в голове, рушится, точно карточный домик. Он собирался отомстить. Хотел быть жгучим ожогом в жизни Уайта, отпечатком на шее, виной в ночных кошмарах. А стал всего лишь… жалкой, обгоревшей спичкой. — Джесси Пинкман, — детектив произнёс его имя медленно, с лёгкой насмешкой, но глаза оставались холодными, как сталь. — Надо же, какая встреча. Ты-то что тут делаешь, в четыре утра, да ещё с моим племянником в придачу? — Дядя Хэнк, не надо… «Дядя», «племянник» отзвенело в голове, как треск лопнувшего стекла, раскалывая и без того хрупкое самообладание. Джесси невольно попятился, чувствуя, как стены сжимаются вокруг тела. Названный Хэнком, наоборот, шагнул ближе; массивная фигура нависла над макушкой тенью хищника. — Боже, да ты под кайфом. Походка, зрачки, запах… — в голосе детектива смешались отвращение и торжество. — Пинкман, ты в курсе, что воняешь, как подпольный притон? «Да, и?» — Джесси хрюкнул под нос, стараясь держаться на ногах ровно. Что он мог сказать? Что напился, нанюхался и поцеловал Уолтера-младшего, потому что хотел выжечь из себя образ его отца? Что шёл сюда, чтобы отомстить, но вместо этого вляпался в семейную драму с детективом в придачу? Каждое объяснение звучало хуже предыдущего, и все они вели к одному: он был по уши в дерьме. — Хэнк, хватит, — прозвучало неожиданно, как выстрел. Уайт шагнул вперёд, встав между ним и детективом почти вплотную; в свете люстры черты лица заострились. Казалось, с их последней встречи он успел прожить не одну, а сразу несколько чужих жизней: под глазами залегли синеватые пятна, и плечи, обычно выпрямленные с упрямой гордостью, теперь были опущены. Но, несмотря ни на что, Уайт встал перед ним щитом. Для него. Заныла старая, затянувшаяся рана, о существовании которой Джесси почти забыл — та, что похожа на голод. На тоску по тому, чего никогда не было. Слёзы, взращённые алкоголем, подступили к горлу быстро. И подло. — Это моя семья. Мы сами разберёмся. — Уолт, серьёзно? — Хэнк фыркнул. — Может, начнём с того, почему Флинн вообще оказался там, где не должен был? Или почему ты сам в четыре утра сидишь здесь, вместо того чтобы спать, как все? Скайлер, всё это время молчавшая, резко встала с дивана; каблуки клацнули по деревянному полу, и Джесси впервые посмотрел на неё по-настоящему. Жена Уайта оказалась безупречной. Именно такой, какой он рисовал её в своём воображении: статной, скуластой и с тонкой линией губ, сдержанных, но предельно выразительных. Волосы были стянуты в тугой узел. Очевидно, любая прядь, выбившаяся из причёски, нарушила бы подобие внутренней дисциплины. — Хэнк, ты не в участке. А ты, — повернулась к Уайту; глаза сузились, — не смей делать вид, что всё под контролем. И ты… — наконец посмотрела на Джесси, — просто уйди. Пожалуйста. Но уйти он не успел. — Ну уж нет, — резко сказал Хэнк, шагнув ближе. — Подозреваемый в исчезновении Адама Пинкмана, стоит здесь, нанюханный в хлам, с Флинном в обнимку — это, как минимум, задержание, с последующим допросом обоих, — перевёл яркий взгляд на Джесси. — Воспользовался ребёнком, да? Молодец. Надеюсь, у тебя есть адвокат, сынок. И желательно хороший. — Да я сам поцеловал его, сам! Это было моё решение! После выкрика Флинна комната застыла, будто на неё разом обрушился вакуум. Сначала никто не понял. Никто, кроме Джесси. Его мир снова начал рушиться — теперь уже не карточным домиком, а массивной бетонной стеной, падающей прямо на грудь. Ошибки одного вечера превратились в цепную реакцию. Уже не было «если бы», только — «всё». — Подожди, — голос Хэнка выстрелил в тишину. — Ты… поцеловал его? Флинн растерянно кивнул. — Да. Я сам. Это не он. Не… то есть… это не было насилием или чё-то типа. Я просто… — он сглотнул, запинаясь. — Я захотел. Сам. И сделал это. Вот и всё. Джесси едва не завыл. Отчаяние вгрызлось в кожу, в кости, в самые нервы — таким безжалостным, первобытным способом, что он всерьёз подумывал вцепиться в себя ногтями и разодрать до крови. Гостиная, и без того напряжённая, теперь казалась заряженной статическим электричеством. Лицо чувствовало их взгляды: Хэнка, Скайлер, Уайта, Флинна — и каждый был как укол. Каждый — с разным ядом. — Наркотики, — наконец пробормотал Хэнк, пытаясь уцепиться за логику в происходящем. — Я говорил про наркотики, а ты — про… свою первую любовь, чёрт побери? Флинн замялся, крепче сжимая костыль. — Наркотики, поцелуй, какая разница? Я не ребёнок, дядя Хэнк. Мне пятнадцать, и я не идиот, — «Как же ты ошибаешься», подумал Джесси, жмурясь. — Не надо делать из этого трагедию. — Трагедию! А если бы он тебя трахнул, а? — взорвался Хэнк. Уайт, молчаливо стоявший в углу, вскинул голову. — Это тоже была бы «не трагедия»? Пинкман, мать его, обдолбан, у него за плечами — ни один эпизод и ни два. Он подозревается в убийстве отца, осуждён за вождение в нетрезвом виде, драки, грабежи и ещё чёрт знает что! Ты что, сериалов насмотрелся? Думаешь, это круто? Думаешь, ты — герой голливудского фильма? — ещё чуть-чуть, и Хэнк бы сплюнул едкую слюну прямо здесь, на ковёр. — Ты не сраный Гэтсби, Флинн, а он — реально опасен. — Я не обязан перед тобой отчитываться, дядя, — слова сорвались с губ Флинна, как брошенная в лицо перчатка. Он вскинул голову — движение резкое, упрямое; тень от чёлки упала на глаза. — Я сделал выбор. И знал, на что иду. Детектив подался назад, будто его ударили. Челюсть сжалась, жилы напряглись на шее. — Ты не мог знать, — процедил он сквозь зубы с каким-то звериным надломом. — Потому что твоё, чёрт возьми, сознание ещё не до конца сформировалось. Потому что ты всё ещё ребёнок, даже если тебе так не кажется. А я — взрослый. Я видел, как заканчиваются такие истории. Все заканчиваются одинаково: в морге. В камере. В вонючей ванной с передозом. Задушенная диалогом, Скайлер подалась вперёд. — Флинн, посмотри на меня, — тот нехотя поднял глаза. — Говоришь, это было твоё решение. Хорошо. Я услышала. Но сейчас я хочу, чтобы ты пошёл в свою комнату. Мы поговорим утром. — Мам… — Иди. Флинн стиснул зубы, бросил короткий взгляд на Джесси и, опираясь на костыль, медленно двинулся к лестнице. Цок. Цок. Когда шаги стихли, Скайлер выпрямилась. В лице не осталось ничего материнского — только острые линии усталости, поджатые губы и тусклый огонь в глазах. — Пинкман, верно? — она произнесла имя так, будто выплюнула осколок стекла. — Объяснись. И не смей лгать, потому что я устала от вранья в этом доме. Метамфетамин начал отступать, как отливает вода после шторма. Мир постепенно вставал на место. Джесси почувствовал, как дрожит язык и как сводит челюсть. В ноздрях зашевелилось тошнотворное тепло — то ли от злости, то ли от страха. — Я не хотел ничего плохого. Флинн был на вечеринке, я увидел его там, подумал, что ему там не место, и… привёл домой. Вот, собственно, всё. Конец. — Вот именно. Конец, — Хэнк фыркнул; губы скривились в гримасе, больше похожей на спазм. — За употребление и совращение несовершеннолетнего грозит немалый срок. — Хэнк, — повторил Уайт громко. — Джесси — мой ученик. Я сказал, мы разберёмся. Скайлер разом обернулась, точно дёрнутая за поводок; лицо, красивое в своей отточенной строгости, исказилось от растерянности. — Ты… ты защищаешь его? — Нет, не защищаю, но я понимаю. Понимаю, что Флинн — подросток, который хочет жить своей жизнью. Понимаю, что Джесси никого не заставлял. И понимаю, что сейчас крики, обвинения и поиски крайних ничего не дадут. Абсолютно. Задушенная изумлением, Скайлер смотрела на него, как на незнакомца, которого по случайности встретила в собственном доме — колебалась — а потом, не сказав ни слова, отвернулась, обхватив себя руками, точно замёрзла, и сделала шаг назад. Один. Другой. Хэнк, напротив, не стал молчать. — Уолт, ты всегда был малясь… странным, но это, — повёл рукой, очерчивая весь абсурд происходящего: уставшую жену, Пинкмана посреди гостиной и себя, застывшего в полушаге между законом и семьёй, — это уже далеко за пределами здравого смысла, — он поправил ремень с бессмысленной, автоматической аккуратностью и метнул в сторону Уайта взгляд, полный тихого разочарования, — Делайте как знаете. Похоже, вы и без меня всё прекрасно просрали. Помощь, как я понял, здесь никому не нужна. Он тотчас развернулся и зашагал прочь — прямой спиной, быстрым шагом, не оборачиваясь. Аналогично, Скайлер хлопнула дверью; задержавшись всего на мгновение, прежде чем, отбив каблуками нервную дробь, последовать за Хэнком. Дом, только что наполненный голосами, шагами, электрическим напряжением спора, вдруг затих. Они остались вдвоём: ни Флинна, ни Скайлер, ни Хэнка. Тишина сперва просто замерла, как зверь, затаившийся в темноте, а потом начала давить. — Пинкман, — позвал Уайт. Он поправил очки, как делал тысячу раз, но отчего-то сейчас в этом жесте, до боли знакомом, почувствовалась угроза. — Давай начистоту. Что случилось? Мет по-прежнему отступал, а с ним уходило и всё, на что Джесси мог опереться: эйфория, ложная смелость, равнодушие. Осталась только дрожащая оболочка, открытая миру, вонзающемуся под рёбра. Он смотрел вниз, в витиеватые линии ламината, как в карту, по которой мог бы — наверное — выбраться наружу невредимым. Внутри всё ныло и горело. — Молчишь? — повторил Уайт; в голосе исчезла мягкость, уступив место металлу. — Я спрошу ещё раз. Что. Случилось. Джесси рывком поднял голову. — Я, блядь, облажался, — выдохнул сдавленно. — Вот что случилось. Уайт не шелохнулся. — Конкретнее? Вопрос ударил не по ушам, а по внутренностям. «Конкретнее». Будто Уайт протянул скальпель, предложив разрезать себя на куски, выкладывая органы на свет: на ковёр, между этой убогой тумбой и усталым диваном, — под взгляд человека, чьё мнение он презирал, боялся и отчаянно желал одновременно. Он не знал, как выглядит раскаяние. В фильмах всё приходило со слезами, покаянием и объятиями. — Я был на вечеринке, — вздыхая, Джесси накрыл лицо руками, бубня в горячую кожу. — Выпивка. Трава. Немного мета. Один раз. Ну ладно, два. Всё слилось в одно: и музыка, и люди, и дым. Я уже не чувствовал, где кончаюсь «я» и начинается остальной шум. Потом я заметил Флинна, — воспоминания оживали всё ярче. — Флинн… совсем не из нашей тусовки, понимаете? Не знаю, зачем, мне вдруг стало важно, чтобы он ушёл. Чтобы его не сожрали, как сожрали… Неважно, — выпустил клубок горячего дыхания между пальцем. — Я подумал, вытащу его, проведу до дома. Типа, если я хоть раз сделаю что-то правильно, хотя бы что-то одно — всё остальное тоже как-то… выправится. Уайт промолчал, явно ожидая продолжения. — И да, я поцеловал его, — сдаваясь, продолжил Джесси сквозь зубы. — Я не знаю зачем. Серьёзно. Я был под кайфом, а он смотрел на меня, как будто ждал, что я скажу или сделаю что-то важное. И я… сделал. Не подумал. Просто… сделал, — он отнял руки от лица. — Я был зол. Хотел, чтобы вы почувствовали хоть каплю того, что я таскаю в себе каждый день. Что это — не игра. Что я не игрушка, которую можно взять и выкинуть. Хотел отомстить, наверное. Или просто забыться… Всё, что я делаю в последнее время — это пытаюсь не чувствовать, — в тяжёлом вздохе было что-то от исповеди: горькое, испепеляющее, неизбежное. — Но я не хотел его обидеть. Клянусь, мистер Уайт, я… я бы не тронул его, если бы был в себе. Если бы не… — Отомстить, — прерывая, медленно повторил Уайт, пробуя слово на вкус. — Мне? Джесси дёрнулся, как от пощёчины. — Может быть… — прошептал. — Может, и вам. Не знаю. Я не могу… не могу это объяснить. Вы, Флинн, мой отец, весь этот бардак с бесконечным враньём… Я не справляюсь, мистер Уайт. Честно. Я не вывожу. Уайт шагнул ближе, и Джесси машинально отступил. Плечи вжались, спина уткнулась в холодную стену. Всё. Дальше отступать было некуда. Между ними остался метр — может, меньше, — но с каждой секундой расстояние будто бы сжималось, исчезая, как в пробирке, где испаряется лишнее и остаётся только суть. — Всё это время, — заговорил Уайт тихо, почти интимно, — я прятал тебя от Хэнка. С самого начала. Подсовывал ложные версии. Менял контекст. Отвлекал. Уничтожал улики, когда мог. А если не мог — тянул время, заговаривал зубы, уводил разговор в сторону. Всё, чтобы он не добрался до тебя. Он шагнул ближе. Свет люстры поймал блики в глазах, сделав их похожими на осколки стекла. Пространство наполнилось тяжелым присутствием: запах кофе, усталости, что пропитал рубашку, алкоголь. Наконец, Уайт остановился так близко, что тень силуэта растянулась вплоть до лица Джесси, покрывая, будто клеймо. — Я сделал это не потому, что ты святой. И не потому что ты заслужил это. А потому что ты был… мой, — пауза, нестерпимо долгая. — Моя ошибка. Моя ответственность. «Мой». Короткое, случайное слово впилось под рёбра, зацепилось когтем и рвануло со всей силы. Джесси почувствовал, как внутри хрустнули рёбра, подломились, не выдержав давления — и всё, что было спрятано под ними, хлынуло наружу: страх, злость, голод по признанию, тоска по смыслу, которого не существовало. Воздух стал тяжёлым. Глотать его было трудно, как воду с примесью песка. Он стоял, прижавшись лопатками к стене, будто хотел раствориться в ней, но тело предательски не исчезало. Оно дышало. Дрожало. Горело. — А теперь… — продолжил Уайт, не позволяя отвести взгляд. — Ты пришёл в мой дом. Ночью. Обдолбанный. С моим сыном. На глазах у Хэнка, — каждое слово ложилось точно капля яда на оголённую плоть. — Ты не просто вдруг всплыл в его поле зрения, ты выстрелил в небо фейерверком. Думаешь, Хэнк оставит это? Думаешь, махнёт рукой и скажет: «А, не важно»? — покачал головой медленно, почти с жалостью. — Теперь ты не просто «дело», а угроза. Личная. И когда Хэнк дойдёт до сути, а он дойдёт, поверь… Это будет не только твоя могила, но и моя. Ведь все эти месяцы, Пинкман, я тебя прикрывал. Пол, казалось, пульсировал — не под ногами, а в висках, в животе, в горле, в каждой клетке. Джесси стоял, как распоротый. Разодранный изнутри. Всё внутри начало колотиться, спазмироваться, съёживаться. — …Теперь, будь любезен, скажи, — Уайт навис над ним коршуном, — что мне делать? Внутренности скукожились в маленький узел, горящий, как уголёк. Джесси провёл руками по лицу, но ладони были ледяными и мокрыми — то ли от пота, то ли от слёз. Стыд заполнил всё: рот, лёгкие, ногти, глазницы. Хотелось сдёрнуть с себя кожу, вырвать язык, стереть лицо об стену. Хотелось убить себя — прямо здесь, не дожидаясь, пока это сделают обстоятельства. Сделать всё быстро, без слёз. В качестве извинения. — Простите. Простите… я не… я не знал, — мотнул головой, будто это могло отменить сказанное, сделанное, случившееся. — Я не думал, что… Я правда… — слова заканчивались. Их становилось всё меньше, а чувство вины только росло. — Я… если хотите… я уйду. Сейчас. Никому не скажу… — он даже не понимал, что несёт. Голова гудела, как под водой. Плечи тряслись, дыхание сбивалось, точно лёгкие забыли, как быть органической частью тела. Сердце билось не ритмом, а паникой, и с каждым ударом нарастало одно — невыносимое — желание исчезнуть. — Простите. Простите. Простите меня… Уайт молчал. Молчал долго, выносимо только тем, кто умеет жить в тишине, как в собственной шкуре. Стоял неподвижно, будто боролся с чем-то внутри — с желанием отвернуться и сбежать, с правом остаться. Пальцы едва заметно дрожали. Очки соскользнули на кончик носа, но он не поправлял их. А потом… просто шагнул вперёд. Подошёл вплотную, коснулся плеча, и — обнял. Сначала неуверенно, будто боялся, что Джесси рассыплется, а потом крепче. Резче. Точно хотел сжать всё, что осталось, в горсть. Сердце Джесси на мгновение вообще перестало биться. Он не понимал, что происходит — и, кажется, не верил. Но тело само оперлось лбом в плечо Уайта. Руки беспомощно повисли, как у ребёнка, который вот-вот заплачет в голос, но пока держится из последних сил. — Я, возможно, всё испортил, — шёпотом сказал Уайт, обращаясь, скорее, в никуда, чем к нему. — Может, не с того начал. Не там границы провёл. Не там остановил. Я должен был заметить. Что ты… что у тебя… — он на мгновение закрыл глаза, вдохнув поглубже. — Что интерес стал чем-то другим. Я видел, как ты смотришь. Как спрашиваешь. Как ищешь во мне ответы, которых я не давал. Но я же учитель, верно? Я должен был видеть. А я… не захотел. Не смог. Слишком удобно было притвориться, что ничего не меняется. Он чуть отстранился, но не отпустил. Положил ладони на плечи Джесси с бессилием, которое бывает у людей, впервые осознавших, сколько значат их поступки для других. — Мне хотелось верить, что я тебя спасаю. Что делаю хоть что-то правильно. А по факту… я просто тянул тебя к себе. И вот — ты стоишь передо мной, дрожащий, и просишь прощения, а я должен был просить первым. Потому что это я тебя не уберёг, — пальцы сжали толстовку крепче. — Ты не должен был приходить сюда. Не должен был попадать в эту комнату, в этот разговор. Не должен был видеть, как я — мы — рушимся. И уж точно не должен был пытаться любить кого-то, кто сам не знает, что с этим делать. Джесси стоял, будто прибитый к полу, с вывернутыми наизнанку нервами. Колени дрожали. Он был рядом. Не понимает, но остаётся. Не прощает, но держит. — Знаешь, я могу построить лабораторию в подвале, приготовить идеальный продукт, вычислить молекулу до последнего атома, — сказал Уайт почти спокойно, глядя куда-то сквозь, будто признавался в преступлении, за которое уже был готов понести наказание, — но не могу справиться с тем, что ты рядом. Не тогда, не сейчас. Время, казалось, застыло. Стены, потолок, старый диван, свет из кухни — всё исчезло. — Когда ты уходишь, во мне что-то… отмирает. А когда ты стоишь передо мной — вот так, разбитый, живой, дрожащий… — выдохнул, будто боролся с этим желанием столько времени, что оно стало физической болью, — хочу тебя. Хочу тебя поцеловать. Не чтобы утешить. Не чтобы загладить вину. А просто потому, что ты… мой. Что бы ни происходило. Даже застыв на месте, Уайт казался самым опасным человеком во всей Вселенной. Джесси смотрел на него, как смотрят на обрыв: в страхе и влечении, — не зная, как дышать. Как стоять. Как продолжать существовать в теле, которое внезапно стало слишком тесным и слишком громким. — Если ты сейчас не уйдёшь, я не остановлюсь. — Я не уйду, — прошептал Джесси, не зная, откуда взялись эти слова, родившиеся между горлом и болью. Они смотрели друг на друга долго — слишком долго, чтобы это можно было списать на случайность, слишком хрупко, чтобы это могло продолжаться вечно. Без слов. Без жестов. Только взгляды — как выстрелы, лезвия. Мир исчезал за гранью глаз, растворяясь в мраке. Всё сжалось до узкой точки, где не существовало ни времени, ни внешнего света — только зрачки, дрожащие ресницы, неровное дыхание, и это… это острое, липкое, гравитационное чувство между ними. А потом Уайт шагнул. Он не шёл — будто падал. Казалось, сам воздух, растягивающийся между ними как плотная ткань — и вдруг податливая, уступившая — двигал вперёд. Пальцы коснулись лица. Шершавые, натруженные, обветренные пальцы. Те, что однажды удерживали колбу с ядом. Те, что вычерчивали на доске формулы, превращая глюкозу в метан и обратно. Теперь они лежали на щеке — неуверенно, почти извиняясь, и всё в этом касании отзывалось тревожной нежностью, как если бы он дотрагивался до ожога или трещины на льду. Когда губы Уайта скользнули к губам, Джесси закрыл глаза. Поцелуй-призрак. Поцелуй-ошибка. Поцелуй-исповедь. Пит обещал, эту ночь никогда не забудут. И он не соврал.