Ацетон

Ни в чём не было правильности: ни в том, как поцелуй начался, ни в том, как развивался, ни в том, чем, возможно, должен был закончиться. Он не был мягким, не был осторожным и даже не был поцелуем влюблённых. Укус. Вот подходящее слово. Пальцы дрожали, впиваясь в ворот свитера, сминая ткань паникой и желанием. Уайт держал его крепко. Сначала замерев, как статуя, потом медленно, с болью и почти маниакальной злостью хватая за затылок — издал стон, прижимая к собственной груди с такой силой, будто хотел вдавить, переплавить и переписать на химическом уровне. Губы столкнулись снова. И снова. И снова, обхватывая лицо ладонями, фиксируя. Истребляя. Всё вибрировало пульсом. Тело горело жаром. Джесси выгнулся вперёд, не контролируя ни движения, ни звука, и утробный, сдавленный стон сорвался с губ. Он слышал, как скрипят половицы под ногами, больше — ничего. Уайт не говорил: только дышал в рот, в щёку, в висок, везде, где мог достать, будто хотел вдохнуть целиком, — и целовал полуукусами. Крошечная капля крови проклюнулась сквозь губу и покатилась вниз по подбородку. — Нельзя… — Знаю, — прошипел Уайт. Губы сдвинулись к уху, потом ниже — вдоль челюсти, точно скальпелем, по горлу, туда, где пульс бился невыносимо быстро. Спина по-прежнему скользила по стене, колени предательски подгибались, но Уайт удерживал его, не давая упасть — держал за талию, как будто защищал. А может, просто не давал рухнуть в осознание: они — в двух шагах от кухни, где по вечерам Скайлер готовила ужин, в трёх шагах от лестницы, по которой поднимался Флинн, шаркая костылём, где за стеной — фотографии, семейные рамки, школьные грамоты, пластмассовый магнитик с Гранд-Каньоном… и Хэнк. Дыхание перехватило. Каждое прикосновение — почти преступление. — Стоп, — выдохнул, ошалело смотря на Уайта сверху вниз. Влажный рот, горячее дыхание, лоб ко лбу. И всё это — в доме, где за гипсокартонной стенкой могли в любой момент остановиться и позвать: «Уолт? Ты там?». Джесси отпрянул на полшага, не вырываясь, но давая себе воздух. — Я знаю, о чём ты думаешь, — мягко сказал Уайт. — Но они не войдут. Тот мотнул головой. — Даже если так… всё слышно. Мы же буквально… — Здесь толстые стены. Ответ был спокойным, даже слишком. Словно они говорили не о жене, не о сыне, не о родственнике-полицейском за углом, а о каком-то техническом параметре: бетонные плиты, шумоизоляция, ситуация под контролем. У Джесси, тем временем, выходило из-под контроля абсолютно всё: он дрожал от кончиков пальцев до поясницы, и неясно, что было ближе — оргазм или паническая атака. — Посмотри на меня. — Не надо… — Посмотри, — повторил Уайт, почти шепотом. — Пожалуйста. Джесси поднял взгляд, вжимаясь затылком в обои. Веки тяжёлые, ресницы — влажные от испарины возбуждения, стыда и нетерпения. Глаза покраснели, словно от дыма. В расширенных зрачках — только одно: он хотел. Невыносимо хотел, равно как и невыносимо боялся. — Пойдём, — прошептал Уайт, обхватывая его за плечо. — Куда? Я не… Я не могу, у вас тут семья, блядь, у вас… — Ванная. Там есть замок. Если тебе будет спокойнее. Сглатывая вязкую слюну, Джесси кивнул. Уайт повёл его, не отпуская. Движения были странно будничными: обогнуть диван, пройти по коридору, ни с кем не столкнуться, почти чудо. Только ступеньки тихо скрипнули под весом; где-то за стеной ожил телевизор, звеня женским смехом из ток-шоу. Реальность продолжала идти, как ни в чём не бывало, пока они, молча, срывались в обрыв. Уборная оказалась в конце коридора. Небольшая, с белыми стенами, зеркалом, полупрозрачным стеклом душевой кабины и большой ванной. Уайт закрыл дверь, замок щёлкнул. Один звук. Один крошечный щелчок, который разделил всё на «до» и «после». — Здесь никто не услышит. Теперь они были заперты — вдвоём, стоя посреди комнаты без окон, среди флаконов с шампунем, махровых полотенец и детской зубной пасты с клубникой. Джесси краем глаза заметил, как они смотрятся в зеркале, и сердце защемило. Такие красивые. Такие живые. Жаждущие. Он, с растрёпанными волосами, с щёками, раскрасневшимися от волнения, и губами, припухшими от поцелуев. И Уайт — высокий, жилистый, с напряжённой линией плеч и глазами, в которых клубилась буря. Слишком близко друг к другу, чтобы быть просто «учителем и учеником», и всё же слишком далеко, разделённые обстоятельствами, чтобы быть чем-то большим. Но ведь... в зеркале всё это не имело значения, верно? В зеркале они были вместе. — Вы уверены, что... хотите? — вопрос прозвучал почти шёпотом. Ни вызова, ни наигранного флирта. Только уязвимость, раздетая до кости. Но ответа не последовало. Уайт не моргнул, не пошевелился — просто смотрел снизу вверх, будто пытался запомнить каждую черту лица напротив. Потом, почти не касаясь, провёл пальцами по щеке от подбородка к уху. Зацепил влажную прядь волос, погладил скулу костяшками. Рука медленно скользнула к шее. Обхватила, но не сжала, держа столь аккуратно, благоговейно, как держат только крыло бабочки. — Ты — моя ошибка, — склонив голову, выдохнул каждое слово в горячую кожу. — Моя самая большая, самая… прекрасная ошибка, — и потянулся за поцелуем. Джесси засмеялся — коротко, хрипло, почти безумно, — прежде чем утонуть. Это было так странно, подумал он. Получить подобное признание: называться ошибкой, быть виной, и всё равно ощущать это, как награду. Как выстраданное «ты мне нужен» от человека, который не говорил лишнего, казалось, даже собственной жене. Наконец, их рты снова сошлись — губы скользнули, распахиваясь, язык коснулся языка, пройдясь по телу, по шее, по позвоночнику электричеством. Он не знал, может ли быть такое на самом деле: чтобы кто-то вроде него — вечно второй, третий, мимо проходящий, лишний за любым столом — оказался здесь, в этом моменте, с этим человеком. Как будто имел право. Джесси провёл губами по шее — туда, где бился пульс, горячий и неуправляемый. Лизнул, прикусил, оставил след. — Сумасшедший? — прошептал Уайт. — Возможно, — криво улыбнулся Джесси, задыхаясь. — И чё с того? Вы ведь такой же. Даже если за стеной была Скайлер, даже если где-то наверху был Флинн, и даже если завтра весь этот дом сгорел бы до тла, не оставив даже фундамента — он знал, что смог дотронуться до солнца. Рука скользнула под майку — по коже, по позвоночнику, вверх, пока не нашла горячую точку между лопатками. От прикосновения тело едва не согнулось пополам. Растворяясь в нирване, Джесси позволил развернуть себя спиной, облокачиваясь на фаянсовый край. — Пожалуйста, — прошептал, почти скуля. Холодное стекло соприкоснулось со лбом, раковина ударила по бедру. Кран царапнул локоть, но ни один из них не остановился. Никто не предложил «подумать», не сказал: «стоп» или «а если…», потому что если — уже случилось. Джесси выгнулся, опираясь ладонями на стекло. Тело слушалось, подчиняясь инстинкту, жажде, дыханию в ухо — низкому, тяжёлому, одержимому. Пальцы двинулись вдоль спины, бёдер, огибая по рёбрам с тревожным вниманием, будто Уайт на ощупь заучивал тело, запоминая, чтобы потом из кусочков, разрушив, собрать его заново. Зеркало запотело от горячего дыхания, создавая призрачную копию двух тел напротив — размытое отражение, где не видно лиц: только сцепленные фигуры, напряжённые руки и изломанные спины. Это не было похоже на то, что Джесси когда-то представлял, слушая, как Пит глумится над «петушиными темами». Бывали также пьяные фантазии, руки под одеялом на местных вечеринках, но это… это было другое. Джесси не ложился под мужчину, сейчас он ложился под Бога. В голове — ни одной мысли о том, что происходящее значит для его идентичности, ориентации или морального образа в глазах других. И ни капли стыда. Вдруг пальцы нырнули под край толстовки — не грубо, но и не спрашивая разрешения. Ткань натянулась, задралась вверх. Кожа отозвалась мгновенно: мурашками, жаром, голодной дрожью. Он поднял руки, как делают под дулом пистолета, и флис с аляповатым граффити тотчас улетел на пол. За ним — свитер Уайта, неуклюже, быстро, с рывком. Они оба дрожали, и ни один из них не улыбался. Ни один не говорил. Обернувшись, Джесси намерено смотрел в глаза напротив, из-под ресниц, пока расстёгивал джинсы. Дёрнулась пуговица, потом — молния. Раздался звук, такой же интимный, как шепот в ухо: треск ткани, мягкий стук ремня об кафель. Он стянул с себя остатки одежды, оставаясь полностью обнажённым — странно невесомым, хрупким, но не слабым. — Вы… делали это раньше? — спросил глухо, не оборачиваясь. — Нет, — прошептал Уайт, — но я думал об этом. — Обо мне? Ответа не последовало. Только горячее дыхание между лопаток и поцелуй — долгий, почти религиозный. Он лёг прямо в основание шеи, туда, где сходятся нервы и начинается позвоночник. Джесси мало что соображал. Обнажённые ноги дрожали от прикосновения к холодному полу. Всё в голове плыло, как ртуть — текучее, блестящее, ядовитое. Мысли плавали на поверхности, царапая подсознание: он хотел коснуться Уайта не так, как во время поцелуев — не рвущимися пальцами, не из голода, — а иначе. Тише. Медленнее. Может, он даже хотел бы… спросить, не могли бы они лечь куда-то. В спальню. На кровать. Под одеяло. Чтобы Уайт снял очки, положил их на прикроватную тумбочку, и чтобы никто не торопился. Чтобы всё это — тело, запах, дрожь — не исчезло сразу после, а осталось на подольше. Но мысль была до боли наивной. «И жили они долго и счастливо» — не про несовершеннолетнего почти-уголовника и женатого учителя. А потому, решил, если всё обречено — пусть будет жадно. Пусть будет сейчас, пусть будет так, как получается. Ведь без этого он уже просто не сможет. Джесси протянул руку назад — не глядя, вслепую — и нащупал Уайта. Рука дрожала, но он коснулся: живота, бёдер, поясницы. Скользнул ладонью по коже. Почти благодарно. — Я… — начал, но не знал, что сказать. Ни «люблю». Ни «нужен». Ни «останьтесь». Поэтому просто прошептал: — Трахните меня. Слово повисло в ванной, как дым после взрыва. Грязное, простое, бесстыдное — Уайт замер. Тело позади него напряглось, пальцы сжались крепче, дыхание стало резким. Джесси закрыл глаза, не оборачиваясь. Он лучше других, пожалуй, понимал, что это неправильно. Что не будет «потом», разговоров на кухне по утрам, как и не будет «где ты был?», «ты скучал?». Но что он мог сделать? Всё нутро умоляло не останавливаться. Рука скользнула ниже, к внутренней стороне бёдер Джесси, мягко раздвигая ягодицы. Пальцы были тёплыми, сухими, но не грубыми — и когда они коснулись самого центра, той запретной, не тронутой никем части тела, Джесси сжался. — Скажи, если будет больно, — шепнул Уайт, — или страшно. Джесси горько усмехнулся. — Уже. Он всё ещё дрожал — под кожей, в коленях, в самых тонких местах, — но всё же заставил себя отпустить. Расслабиться. Это было не столько больно, сколько непостижимо. Впервые. Не с кем попало: не с парнем на вечеринке, не с фантазией, а с человеком, к которому прикасаться — уже было грехом. Первый палец вошёл в него медленно, но достаточно глубоко, чтобы ощутить: тебя берут; вводят себя внутрь, как формулу, как нож в плоть. Джесси зашипел, точно раскалённое железо и сдвинулся на несколько сантиметров, чтобы устроиться поудобнее. Кран вновь стукнул в локоть, и тонкая струйка потекла в раковину. Вода начала капать, отмеряя секунды, как метроном. Кап-кап-кап. Единственный звук, напоминающий о неизбежном течении времени. Второй палец вошёл чуть труднее. Это был уже другой уровень — другой вес, другой размах. Джесси подался вперёд, спина выгнулась и дыхание сбилось так, будто ему раскрыли грудную клетку, выворачивая лёгкие наружу. Давление было невыносимым. Он не знал, что можно чувствовать так, с физическим осознанием: тебя готовят. Уайт наклонился ближе, дыхание коснулась макушки; пальцы задвигались более ритмично. Джесси не заметил, когда собственные бедра начали инстинктивно двигаться навстречу, подмахивая. — Дыши, — шепнул Уайт. — Не держи в себе. Ресницы задрожали от испарины. Он усилием воли заставил себя вдохнуть через нос, точно ныряльщик перед погружением, принимая третий палец. Мышцы дернулись, и тело содрогнулось болезненной волной, но не отстранилось — наоборот, сделало встречное движение вопреки, подтверждая: «дайте мне больше». Больше. Больше, больше… Джесси застонал, захлёбываясь собственным дыханием, и звук показался нестерпимо громким. Он тут же сжал зубы на губах, до крови приказывая себе замолчать. Резко последовал очередной толчок, сопряжённый с натруженным вдохом после — и капля цвета вишни брызнула на зеркало. Яркое пятно, как пощёчина, расплылось по запотевшему стеклу. Он поднял взгляд выше, сквозь окантовку багровой капли, встречая лицо Уайта. Размытое, разъеденное паром, искажённое плоскостью стекла, но — узнаваемое. Линия челюсти. Морщины в уголках глаз. Тот напряжённый, выжженный взгляд, который Джесси знал с первых дней: как будто смотрит не на него, а в него, в самые тёмные, щемящие глубины. Только теперь в этом взгляде не было ни строгости, ни дистанции, а только животный голод и страсть. Изломанные, тяжёлые, сосредоточенные до фанатизма на нём одном. Под ритм воды из крана, под ритм их дыхания, под пальцы, двигающиеся внутри в ритме серда, Джесси обернулся: — Я не смогу… — выдохнул, не уточняя, что именно. Не смогу остановиться? Не смогу жить после этого? Не смогу притворяться, что ничего не было? В конце концов, это было: «мне нужно», сквозящее между строк, и Уайт услышал — услышал ту вибрацию костей, напряжение лопаток и отрывистое дрожание тела, обернутое просьбой: «Вбейся в меня, заполни меня, оставь во мне что-то, чтобы я знал: ты был здесь». Рука медленно покинула тело, оставляя за собой пустоту, которая тут же заполнилась нетерпением. Кап-кап-кап. Вода продолжала падать в раковину, отмеряя секунды. Запах клубничной зубной пасты и шампуня казался абсурдно невинным для того, что происходило. Джесси услышал шорох ткани, мягкий звук падающей одежды, и понял, что Уайт тоже избавляется от последних барьеров. Сердце заколотилось так громко, что, казалось, стук эхом отражался от стен, готовясь вот-вот вырваться за пределы комнаты и раздеться набатом. Тёплая ладонь легла на бедро, направляя. Уайт придвинулся ближе, и Джесси дрогнул, хватаясь за край раковины, как за последнюю грань между осознанным и бессознательным. Горячая головка коснулась входа, рождая изнутри электрический импульс из противоречий. Мозг, привыкший к простым сценариям — «снизу девчонка, сверху ты», — ломался. В недрах сознания начали медленно смещаться опоры. Растрёпанный, потный, с покрасневшими щеками и губами, которые хранили вкус Уайта, он, Джесси Пинкман, парень с улицы, который всегда был «не тем», «не там», «не с теми», стоял в этой ванной и позволял другому мужчине… что? Любить его? Разрушать его? Последовал первый толчок. Тело внезапно раскрылось, и сопротивление тотчас сменилось горячей пульсацией. Джесси застонал — протяжно, утробно, с тяжёлой хрипотцой, как зверь. Уайт заполнил его. Не только тело, но и пустоты, которые он носил в себе годами, компенсируя вечеринками, пивом и чужими ожиданиями. Спина выгнулась, и он жадно подался навстречу. Ногти царапнули фаянс. За первым толчком незамедлительно пришёл и второй. И третий. Уайт то отдалялся на миллиметры, заставляя мышцы сжаться от пустоты, то прижимался обратно с мягким хлопком, точно притянутый магнитом. Под амплитудой методичных, как и всё, что делал он, движений, тело капитулировало, из раза в раз выгибаясь дугой. Иногда движения были мягче, почти ласковыми, иногда — резкими, как хлыст: тогда ладони съезжали по запотевшему стеклу, оставляя влажные полосы, а ноги разъезжались по плитке, теряя точку опоры. Если бы не член внутри и руки снаружи, он бы давно рухнул на пол. И вдруг — угол математически грамотно изменился, словно Уайт, наконец, нашёл ту самую переменную, на которой сходится весь график. Острая вспышка пронзила живот, пошла волной вверх по позвоночнику, а затем резко вниз — к паху, в ноги, в лодыжки, в самые пальцы. Всё тело сжалось конвульсией, треща изнутри, чтобы потом вновь распуститься. Джесси застонал с таким надрывом, точно в лёгкие вогнали воздух компрессором, и подался навстречу, изгибаясь сильнее. Зеркало перед глазами, исписанное паром, замаячило острее. Лишь одна область в самом центре, стёртая собственной кожей, осталось чистой: он смотрел прямо в неё и не узнавал себя. На стекле — отражение из лихорадки. Глаза широко распахнуты, щёки горели, как обожжённые, волосы прилипли ко лбу, губы, искусанные от сдерживаемых криков, стекали по подбородку, а за его спиной — он, словно крылья. Учитель. Преступник. Любовник. Бог. Уайт поймал его взгляд именно в этот момент, уперся всем весом — и начал раскачиваться, разгоняя кровь по венам. — Ты… — голос сорвался, и Уайт замолчал, прижимаясь ближе, лбом к затылку. — Ты… Джесси не спрашивал, что он хотел сказать. Не было слов, которые могли бы вместить в себя всё, что хотелось озвучить. Вместо этого он протянул руку назад, находя его волосы, впиваясь пальцами и притягивая ближе. Ещё ближе. Дрожь сменялась жаром, боль — наслаждением, страх — свободой. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Движения стали хаотичнее, менее осознанными. Уайт был везде — в мыслях, в ощущениях, в проклятом сердце, которое, кажется, уже не знало, как биться без этого. — Громче, — хрипло выдохнул Уайт в самое ухо. — Мне нужно слышать тебя. Слова ударили по нервам, как искры по сухой траве. Громче? Здесь, где стены, пусть и толстые, могли предать их в любой момент? Где за дверью — весь этот правильный дом, с семейными фотографиями, бархатными подушками и Скайлер, которая могла пройти мимо, остановиться, прислушаться? И всё равно Джесси хотел подчиниться. Хотел, потому что это было частью всего того, что они делали — отдавались сиюминутно, подчистую, не оставляя ничего для «потом». Он выгнулся сильнее, вжимаясь в раковину, и стон, сдерживаемый из последних сил, наконец вырвался наружу — громкий, хриплый, болезненный. Звук отразился от белых стен, смешался с капающей водой и тяжёлым дыханием за спиной. Но едва он открыл рот снова, чтобы выдохнуть, чтобы дать Уайту то, чего тот так хотел, горячая ладонь легла на губы, заглушая. — Тш-ш, — прошипел Уайт. Пальцы сжались, плотно закрывая рот. Джесси замер в непонимании. Громче? Тише? Что надо делать? Горло натянулось, воздух выбило; он издал глухой, рваный звук, — что-то между хрипом и рыком, — и всё, что не успело сорваться с языка, утонуло в ладони. Разум, и без того затуманенный жаром и болью, споткнулся об эту иррациональность. Слюна просочилась меж пальцев. Он чувствовал вкус кожи Уайта, соль пота, шершавость ладони, которая сжимала лицо, не давая ни вырваться, ни закричать. Это было безумие. Уайт хотел его голоса, но затыкал; хотел его свободы, но держал в клетке из крепких рук. Джесси не понимал, что происходит, но, вопреки, подчинялся. Было в этом противоречии было что-то, что резонировало с ним самим. Он всегда был таким — разрывающимся между «хочу» и «нельзя», между желанием быть услышанным и страхом, что кто-то действительно услышит. Рот заполнялся тёплой кожей. Он буквально стонал нутром, звуками, которых никто слышал. «Зачем ты это делаешь со мной?» — хотел спросить, но сказать было некому. Слюна унизительно скатилась по подбородку, капнув на запястье. Бёдра двигались навстречу, подстраиваясь под ритм, который задал Уайт — глубокий, резкий, но всё ещё контролируемый, сбалансированный на грани между страстью и расчётом. Джесси не знал, чего Уайт хочет больше — его голоса, его тела или этого странного, почти садистского контроля, когда заставлял кричать, но не давал ни единому слову вырваться наружу. — Вот так, — голос был ближе, почти у самых губ. — Давай, Пинкман. Давай. Рука по-прежнему не отпускала. Пальцы впились сильнее, скользкие от слюны, и Джесси, не в силах вырваться, укусил. Казалось, надо было напомнить, что он не просто подчиняется, а отвечает. Уайт издал звук, похожий на одобрение, и другая рука, лежащая на бедре, сжалась, оставляя красные следы на коже. Джесси закрыл глаза, отдаваясь этому безумию. Два пальца, тёплые и настойчивые, протолкнулись глубже в рот, задевая язык, раздвигая губы. Было сложно определить, что больше сводила с ума — пальцы во рту, растягивающие щёки, или Уайт позади, который двигался всё быстрее, стирая границы между болью и наслаждением. Как будто так и должно быть: он — открытый, уязвимый, отдающийся целиком, и Уайт — берущий, жадный, со странной, почти сакральной заботой. Пальцы во рту двигались ритмично, в такт толчкам, и Джесси, не думая, начал их сосать — жадно, беспорядочно. Язык инстинктивно скользнул по коже, пробуя соль, пот и собственную склюну; укус — лёгкий, почти игривый, но с намёком: я здесь, я живой, я твой. Уайт ответил низким рыком, разводя ягодицы в сторону сильнее и сжимая так, что кожа побелела, обещая синяки. Каждое движение стало глубже предыдущего. Он не знал, как тело это выдерживает, но оно выдерживало — подстраивалось, отвечало, подмахивало, несмотря на дрожь в коленях и жар, который плавил кости. Член, прижатый к холодному краю раковины, пульсировал, готовый взорваться без единого прикосновения. — Чёрт, Пинкман… Движения стали резче. Жёстче. Беспощаднее. Как будто Уайт больше не мог — не хотел — сдерживаться, с новой амплитудой выжигая остатки самообладания обоих. Стоны, приглушённые всё той же ладонью, перестали быть звуками и стали вибрацией: глухое, грязное мычание, пробирающее до костей, срывающееся в хрипах и случайных всхлипах, едва различимых, но отчаянных. Ногти впились в кожу, оставляя дугообразные вмятины, пальцы во рту скользнули до самого горла. Джесси захлебнулся, дёрнулся, задыхаясь, но не отстранился, лишь впиваясь губами сильнее. Зеркало запотело до белесой слепоты. Отражение стало призрачным, но даже сквозь пар, испарину и пелену наслаждения он всё равно видел две фигуры, зверей: хищник и тот, кто сам прыгнул в раскрытую пасть. — Давай, — выдохнул Уайт. Бёдра уже сводило от судорог. — Давай, Пинкман. Джесси понял. Он рыкнул, кусая пальцы, и подался назад, сильнее, глубже, отдавая всё, что у него было. Оргазм пульсировал где-то внизу живота, сжимая мышцы. Край чего-то большего. Может, падения. Может, спасения. Уайт, кажется, чувствовал то же — руки надавили сильнее, раздвигая челюсть, и он застонал так громко, насколько позволяло давление ладони. Это было слишком. Слишком много. Слишком близко. Губы коснулись затылка, зубы слегка прикусили кожу, и этот маленький укус, такой простой, такой интимный, стал последней каплей. Джесси выгнулся, спина натянулась, как струна, и он отчаянно поддался назад, разбиваясь волной экстаза. — Мистер Уайт!.. — сорвалось с губ, как пуля, что рвёт плоть. Имя вырвалось, как судорога. Не клич, не мольба — восклицание боли, как если бы душу вывернули наизнанку и заставили назвать её хозяина. Так странно — звать его на «вы» даже в этот момент, когда внутри всё размывается, когда он, голый, распятый, вздрагивающий, разрывается наслаждением. И всё же — именно это стало спусковым крючком. «Мистер Уайт». Слово, полное подчинения. Памяти. Власти. Слово, которое он повторял месяцами — в классе, в коридорах, в подворотнях собственной памяти, а теперь — на пике экстаза, с телом, прижатым к раковине, пальцами во рту и дыханием, сбившимся в шёпот. Он захлебнулся в собственном оргазме, глотая чужие пальцы. Это было прекрасно: называть Бога на «вы», с подчёркнутой дистанцией, которую сам же разрывал каждым движением, и кончать от этого сумасшествия. Оргазм прошёл по телу, врезаясь в пах, в живот, в поясницу. Мышцы сократились с конвульсией, спина выгнулась, бёдра задрожали. Он не касался себя. Не нужно было. Сперма хлестнула на фарфоровый край раковины, запотевшее стекло и детскую пасту с клубничным вкусом. Он рухнул вперёд, прижимаясь лбом к зеркалу, которое едва отражало окружение, и тут — последний толчок. Глухой, тяжёлый, как удар сердца, которого не должно было быть. Уайт сжал его бедро — так, будто хотел не выпустить, и тёплая волна выстрелила в нутро револьвером. Джесси ахнул — коротко, хрипло, — не ожидая, что ощущение чужой спермы в себе будет таким… реальным. Пульсация за пульсацией. Волна за волной. Где-то глубоко в голове пронеслось: «Скайлер», без ревности или сравнения. Однажды Уайт тоже входил в неё, наверное, после ужина, наверное, под простынями, так же без презерватива и так же кончая внутрь. Всего раз. Он не знал, плакать ему или смеяться, чувствуя себя осквернённым и одновременно избранным, понимая, что сравнялся с женой любовника по количеству впитанной спермы. В невидимом списке появилась новая, абсурдная строчка: «Один — один». Он почувствовал, как Уайт тяжело опускается на его спину, не вынимая член, по-прежнему находясь внутри. Будто не торопился отпускать, и Джесси до боли ясно понимал причину: не из-за страха быть пойманным, а потому что не знал, как жить после этого. И он сам — тоже не знал. В тишине не звучало ни извинений, ни поэтических откровений. — Ты… в порядке? В порядке? Как можно быть в порядке, когда ты только что позволил другому мужчине кончить в тебя, в ванной его семейного гнёздышка и в шаге от близких? Когда ты всё ещё чувствуешь его внутри? Но Джесси кивнул, не оборачиваясь. — Ага, — это было ложью, но такой, которую оба приняли за данность. По-другому было просто нельзя. В конце концов, Уайт отпустил его. Пальцы скользнули по спине Джесси в последний раз, очерчивая позвоночник, чтобы потом отступить и наклониться, поднимая одежду с пола. Шорох ткани, мягкий стук ремня о кафель звучали так буднично, так неправильно после произошедшего, что Джесси поморщился. Но тоже заставил себя шевелиться, медленно отлепляясь от раковины. Взгляды на мгновение встретились. Уайт выглядел… не таким, как всегда. Не уверенным, не властным. Волосы были растрёпаны, лицо блестело от пота, а в глазах — буря, которую он, кажется, больше не мог контролировать. Джесси вдруг понял, что он тоже не в порядке. Что они оба — преступники, которые не могли до конца раскаяться. — Надо… привести себя в порядок. Джесси тупо кивнул, хотя не был уверен, что это возможно, вновь задаваясь вопросом — как? — но послушно потянулся к крану, открывая воду, чтобы смыть с лица пот, слюну и кровь. Холодные брызги ударили по коже, но не принесли облегчения. Только напомнили, что реальность всё ещё здесь, за дверью. — Мне… не надо, чтобы вы… — начал Джесси, но не знал, как продолжить. Извинялись? Отстранялись? Говорили, что всё было ошибкой? Он хотел сказать, что сам всё решил. Что в какой-то безумной логике их мира всё это было единственным логичным продолжением. Что с того самого взгляда у доски, с первого «неплохо», с первого кивка на дополнительные занятия — они шли именно сюда. Но рот не слушался. Вместо этого он только слабо выдохнул: — Я вас люблю, кажется. Типа… по-настоящему. Фраза повисла в воздухе, хрупкая, как мыльный пузырь, обречённый на то, чтобы лопнуть при первом прикосновении. Разрывая тишину, Джесси не ожидал, что скажет вслух именно это — как минимум потому, что и сам не был уверен в произнесённом. Было ли это любовью — позволять себе быть использованным? Любовь ли это: хотеть, даже когда всё внутри просит бежать? Слишком много боли, слишком много границ, слишком мало будущего… разве в таком вообще живёт любовь? — Ты… — начал Уайт, и пальцы, застёгивающие рубашку, остановились на полпути. — Ты не должен был это говорить. Слова не были отговоркой, и в них не было трусости — только правда. «Прекрасная ошибка», так он его назвал. Джесси горько усмехнулся, вытирая лицо полотенцем, пропахшим стиральным порошком и домом, которого у него никогда не было. — А вы не должны были… — сделал паузу, подбирая слова, а потом просто мотнул головой. — Ладно, неважно. Уже всё. Он начал одеваться, натягивая толстовку, которая теперь казалась чужой. Каждый жест — механика привычки. Только руки дрожали. Совсем чуть-чуть. Тело помнило каждый толчок, каждый укус, каждое касание. Он чувствовал, как сперма Уайта стекает по джинсам. Секрет, который он унесёт с собой и который никто не отберёт — даже мир за пределами ванной. — Что теперь? — спросил, не глядя на Уайта, пока завязывал шнурки. Кап-кап-кап — единственный звук, нарушающий тишину, пока тот собирался с мыслями. — Теперь… — он сделал паузу, положив руку на ручку двери. — Теперь мы выходим. — А дальше? — А дальше… — Уайт замялся, пальцы на ручке двери сжались чуть сильнее, будто он пытался удержать не только металл, но и ускользающий момент. — Дальше ты идёшь домой. Шнурки так и остались болтаться в руках. Он ожидал чего угодно — обвинений, обещаний, даже молчания, — но не этого. Не этого равнодушного, почти делового тона. — И типа… всё? Уайт обернулся через плечо, поправляя очки, хотя те сидели ровно — жест, такой привычный, вдруг показался Джесси невыносимо фальшивым. — А что ты предлагаешь? — спросил тихо. — Рассказать Скайлер? Написать об этом в школьном журнале? Пинкман, ты сам понимаешь, что это… — запнулся, подбирая слово, — невозможно. — Невозможно, — эхом повторил Джесси. — Значит, я просто ошибка, да. Как вы и сказали. — Я не это имел в виду, — Уайт шагнул ближе, но остановился, будто наткнулся на невидимую стену. — Ты не ошибка, Джесси. Ты… — сглотнул, и голос стал почти умоляющим. — Ты больше, чем я могу себе позволить. Больше, чем вся моя жизнь. Но я не могу… не могу взять и переписать всё ради… ради нас. У меня семья. Работа. Если это рухнет, рухнет всё. Джесси сидел на корточках, растерянный, с потухшим взглядом и искусанными губами. Слушал и кивал. Понимал. Но не мог принять. — Тогда почему вы не остановились? — пальцы снова наткнулись на шнурки. Внизу, вместо узла, получалась нелепая петля. Точь-в-точь как на шее. — Почему не сказали «нет» там, в гостиной? Почему… если знали, что всё закончится так? — Потому что я тоже человек. Он бесцветно ухмыльнулся, поднимаясь. Тотчас захотелось закричать, ударить, разбить что-нибудь — зеркало, раковину, собственные кулаки, — но он с отчаянием понимал: Уайт был прав. Не в том смысле, что поступал правильно, а в том, что принимал неизбежность. Их миры никогда бы не сошлись без коллапса. Сегодня они пересеклись лишь на миг, как кометы, и всё, что осталось, — след, который никто не увидит. — Я надеялся, вы скажете: «Нет, это не ошибка. Всё не зря. Мы попробуем». Думал, будет хоть какая-то ложь, чтоб я мог зацепиться, — Джесси выпрямился в полный рост, поправляя толстовку. — Но вы, блядь… вы слишком умны, чтобы врать, когда это действительно важно. Спасибо за правду. Он поправил капюшон, поднял с пола телефон, выключенный, забытый, как и всё остальное, что осталось по ту сторону ванной, и встал напротив двери. — Если кто спросит, скажите, я просто приходил извиниться. За всё. И вы меня… простили. Или нет. Да похрен, — уже готовый открыть дверь, он вдруг замер. Ручка под пальцами холодила, как металл на морозе, но дёрнуть вниз он так и не решился. Что-то было не так. Что-то не отпустило. — Подожди, — голос Уайта прозвучал за спиной. Через миг — его ладонь. Запястье оказалось в кольце пальцев, стуча под ними пульсом пойманной в клетку птицы. — Послушай… — тихо сказал Уайт. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто это ничего не значило. Поверь, значило. Больше, чем я могу выразить. Больше, чем я должен был позволять себе, — он говорил медленно, аккуратно выбирая слова, будто каждое могло стать последним. — Но я не могу дать тебе того, чего ты хочешь. Не сейчас. — Тогда зачем вы держите? — спросил, взглядом указывая на сцепленные руки. — Если я вам не нужен. — Потому что ты нужен, — мгновенно последовал ответ. — Но я слишком стар, слишком запутан, слишком… испуган, чтобы дышать полной грудью. Ты не понимаешь. Я смотрю на тебя — и хочу всё. А потом смотрю на себя — и не вижу ничего, что мог бы дать в ответ. Джесси с болью поднял взгляд. Он понимал. Блядь, как же он всё понимал. Понимал, почему тот отступает и почему держит так крепко, но не идёт до конца: семья, возраст, мораль, обязательства, всё к ним сопричастное — проходили. Обиднее, в этот раз, было другое. Что, если он всё себе выдумал? Ведь Уайт ничего не обещал. Ни разу. Ни словом, ни жестом. Возможно, эта связь была лишь его, Джесси, иллюзией: он вовремя не услышал отказа, сам шёл навстречу, когда тот ставил стены, и продолжал любить несмотря ни на что, даже сейчас отчаянно понимая: если бы он заранее знал, чем кончится вечер, всё равно бы пришёл. «Ебанный мазохист», подумал, сдерживая влагу на кончиках ресниц. — Я не прошу взаимности. Проехали, — сказал наконец, смаргивая боль. — Только… не обесценивайте то, что было. И то, что будет, если… если мы ещё раз встретимся так, один на один. — Встретимся, — Уайт склонил голову, не уверенный, клянётся ли он или врёт. — Альбукерке слишком тесен, а ты — слишком громкий, чтобы исчезнуть без следа. Джесси выдохнул — слабо, почти с усмешкой. — Ладно. Короткое слово стало символом белого флага, вымоченного в собственной крови. Очередная попытка выбраться из-под завала и сделать вид, что всё это — не смертельно. Он открыл дверь и вышел из ванной, ожидая, что кто-то будет ждать по ту сторону — Флинн с вопросами, Скайлер с ужасом в глазах, Хэнк с пистолетом в кобуре. Но в коридоре было пусто. Даже жаль. Наконец, Джесси шагнул на крыльцо, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Ночь встретила всё тем же ветром — холодным, пахнущим асфальтом и свободой, которая теперь казалась горькой. Он не оглянулся. Не стал проверять, смотрит ли Уайт из окна, стоит ли в дверях, или уже вернулся к своей жизни — к Скайлер, к Флинну, к формулам, которые никогда не подведут. Только через квартал он позволил себе остановиться у стены и тихо ударить по ней кулаком.

☢☢☢

Он прошёл на кухню, бросил рюкзак на табурет, но не сел. Внутри всё клокотало от острого, липкого желания, которое не отпускало с момента, как он вышел из ванной Уайта. Мет. Ему нужно было ещё — и прямо сейчас. Шторы качались от сквозняка, откуда-то доносилось тиканье старых кухонных часов — равномерное, издевательски спокойное. А внутри всё вибрировало, словно кости заполнили миллиарды микроскопических пчёл. Мет. Мет. Мет. Если он не уколется, не раскурит, не сожжёт в себе эту боль — он не выживет. Просто не доживёт до утра. Повиснет на шарфе, выпрыгнет из окна, утонет в ванной — что угодно, лишь бы не шквал беспорядочных мыслей в голове, разрывающих сердце на части. Он сорвался с места, зашарил по ящикам, срывая ручки, хватая коробки. Вытряхивал всё на пол — монеты, резинки, спички, старые салфетки. Лез в карманы старых курток. Рылся в рюкзаке. В носках. В банке из-под печенья. — Ну давай же, блядь, хоть где-то… Двадцатка — вот, что он нашёл. Больше ничего не было. Джесси рухнул пол, долго вертя купюру в пальцах. Зеленоватая, с заломами, пахнущая чем угодно — потом, сигаретами, школьным автоматом с хот-догами — только не спасением. Он знал, сколько стоит его покой. Знал, что двадцатки не хватит даже на грамм. Даже на иллюзию. Формально он мог бы вернуться к Койоту. Попросить. Соврать. Унизиться. Мог бы вернуться на вечеринку, обвести глазами притупленных дурью тел, отыскать кого-то, кто поделится. Или подкинет. Или просто даст в долг… Но сил не было. На тусовку — нет, а лицемерие — тем более. Он резко выдохнул и зажмурился. Он даже не мог больше красть у матери, как раньше, ведь та была одна, они теперь были одни — и отец не вернётся с работы, бросая купюры на кухонный стол, как прежде. Из-за него. — Блядь, — выдохнул обречённо. — Блядь… Потребность не отпускала. Он метался по кухне, как зверь, запертый в клетке: встал, прошёлся, сел, снова встал. Сунул голову в холодильник, потом захлопнул дверцу, не глядя, что там. Всё не то. Прошёл мимо гостиной, мимо фотографий на стене — где Пинкманы всё ещё были семьёй, пусть и фальшивой — и подошёл к лестнице на чердак. Посмотрел вверх. Доски были пыльные. Лестница — шаткая. Когда-то, ещё до всего дерьма, когда он был слишком мал, чтобы понимать, что значит «сломанный человек», у него была бабушка. Странная, смешная, вечно в халате, с запахом корицы и бензина на руках. Она дарила ему нелепые подарки — вроде наборов для опытов. Один из них он тогда спрятал, как сокровище, на чердаке. Сжав губы, Джесси хлопнул люком, пыль ударила в лицо. Даже издалека, среди старых коробок с открытками, кастрюль и вязаными пледами, он заметил выцветший чемоданчик с надписью: «Юный химик. Набор для опытов». Опускаясь на пол, Джесси раскрыл его с лёгким щелчком. Внутри — пробирки, маленькая спиртовка, таблица Менделеева, кусочки магния, щёлочи, старенький мерный цилиндр и круглодонная колба. В голове закрутились цифры, формулы, обрывки лекций с дополнительных занятий. А что, если…? Реально ли взять и начать? Что нужно? Где достать ингредиенты? Как понять, что ты не отравишь сам себя? Он ведь знал, как варить мет — не в деталях, но в общих чертах. Уайт как-то упоминал псевдоэфедрин и нужные пропорции. Джесси слушал вполуха, больше пялясь на его руки, чем вникая, но что-то отложилось. А Пит… Пит однажды проболтался, как они с ребятами добывали ингредиенты, варив в гараже, пока их не накрыли. Это было не так сложно. Опасно, да. Но не сложно: йод, щёлочь, растворители достать было более, чем реально, а с остальным он как-нибудь справится. В голове закрутились картинки — яркие, будто смонтированные нарочно, чтобы ослепить и подстегнуть: он в лабораторном халате, в очках, варит мет под жужжание горелки; он перекладывает пачки денег в ящик стола, новые, хрустящие, как свежий снег; он покупает новый бойлер для мамы, новые кроссы брату, и, чёрт возьми, сам платит за обучение в колледже. Джесси сжал мензурку так, что стекло чуть не треснуло. Так близко. Так чертовски возможно. И в то же время — самая опасная мысль из всех, что приходили в голову.