отказ ненавидеть

Джисону снова хуже. Нет, в моменте Джисону даже будто наоборот немного легче, – все же он спит, а это уже весьма неплохой результат, – но общая картина печальная. Джисон бледный, с огромными синяками под глазами, прилипшей к влажному от пота лбу челкой и кулаками, сжимающими футболку Минхо с такой силой, о наличии у себя которой Джисон явно даже и не подозревает. Джисон дышит рвано и поверхностно, – но все же сам и в целом результативно, – его губы все в мелких ранках, а между бровей залегла предательская морщинка. Минхо очень хочется ее осторожным движением разгладить, но Минхо сдерживается. Потому что такой Джисон слишком хрупкий и может рассыпаться даже от неосторожной заботы. Да и ничем это Джисону не поможет. Джисону не помогут ни мягкие поглаживания, ни легкие объятия, ни даже так любимые Джисоном милые глупости шепотом на ухо. Джисону помочь могут только правильные таблетки, много отдыха и еще больше времени. А все остальное – это чисто эгоистичное самоуспокоение для совести Минхо. Нет, Джисону, конечно, лучше с кем-то, чем одному, но в том состоянии, в каком он сейчас, вряд ли есть разница, будет это Минхо или кто-то другой. И то, что Минхо от этого немного ревностно и обидно, – это самое низменное, что он вообще мог бы почувствовать. Минхо в себе искренне разочарован. Минхо бы даже позволил себе глубокий недовольной вздох, – мама всегда так вздыхала, прежде чем начать ругать за плохие оценки, – но Джисон спит у него на груди, и Минхо боится помешать. Поэтому приходится ненавидеть себя без внешнего этому проявления. Минхо не имеет ни малейшего понятия, сколько сейчас времени, потому что время рядом с таким Джисоном всегда становилось слишком эфемерным понятием, но вибрирующий мобильный однозначно намекает, что уже весьма себе рабочее утро. Минхо тянется за телефоном и зажимает кнопку громкости, включая тихий режим, так злобно, будто душит почти укусившую его смертельно ядовитую змею. Джисон не просыпается. Видимо, ему действительно лучше. Минхо аккуратно приподнимает руку с зажатым в ней телефоном и, отвернув экран так, чтобы на Джисона попадало как можно меньше света, смотрит, кто звонил, хотя ответ очевиден от одного беглого взгляда на светящееся в панели уведомлений время. Конечно менеджер. Минхо уже восемь минут как должен был спуститься к ожидающей его у общежития машине. Только вот Минхо не только не спустился. Минхо и не в своем общежитии вовсе. Телефон звонит снова. Минхо сбрасывает, едва успевает прогрузиться анимация входящего вызова, и выключает мобильный. Никуда он сегодня не пойдет. Ну, как минимум, пока Джисон не проснется. Да, очень непрофессионально, и Джисон от такого самовольства пришел бы в ужас, но Джисон сейчас не факт, что вообще осознает, кто Минхо такой, а о том, что они оба какие-то айдолы, и вовсе, скорее всего, не помнит, – если вообще в состоянии осознать концепт айдольства, – а значит и разочароваться Джисон в Минхо не сможет. А на разочарование в нем хоть всех остальных восьми миллиардов землян Минхо глубоко наплевать, так что и пофиг. Минхо откладывает телефон на тумбочку настолько тихо, насколько это вообще возможно. Звук входящего вызова из соседней комнаты доносится непозволительно громко. Вот мрази. Если он их так сильно своим отсутствием подвел, могли бы просто уволить. Зачем Чана будить? Ненавязчивая мелодия, стоящая у Чана на все корпоративные вызовы, – для каждого из мемберов у Чана был свой отдельный рингтон, и Минхо еще никогда так не кринжевал, как когда, помогая Чану искать его мобильный, услышал volcano, – прерывается почти сразу, и Минхо во второй раз с трудом давит разочарованный вздох. Чан опять не спал. И как всегда готов к работе. Минхо знает, что так делать невежливо, но все равно прислушивается. То ли слышит, то ли скорее додумывает тихий голос, но не разбирает ровным счетом ничего. Чан слишком сильно печется о всеобщем комфорте. Потому что Чан на самом деле хороший человек. А Минхо эгоистичная сволочь, которая печется только о себе и Джисоне. Дверь в комнату открывается тихо, но Минхо все равно почти злобно прижимает палец к губам. Заглянувший внутрь Чан, – Минхо его узнает только по кудрявому силуэту, потому что мозг уже настолько устал, что снизил качество картинки до в принципе возможного минимума, – замирает буквально на секунду, прежде чем, не сказав ни слова, уйти, снова погрузив комнату в уютную темноту. Джисон на все происходящее не реагирует совсем, и Минхо даже рискует пару раз провести рукой по чужим волосам. А потом снова взять свой мобильный и зажать кнопку включения. Спать все равно не хочется, так что можно просто позалипать в интернет. Вряд ли еще хоть кто-то Минхо сегодня побеспокоит. Не после разговора с Чаном уж точно.

***

Джисону объективно лучше. Субъективно, правда, Минхо бы предпочел, чтобы Джисон и дальше спал сутками, потому что Минхо все еще ебанный эгоист, но, к счастью, вселенной на желания Минхо уже давно плевать. – Я тут подумал, – Джисон мнет руками одеяло, а Минхо с откровенным трудом сдерживает тяжелый вздох. Джисон и глагол «думать» в одном предложении даже в обычном состоянии Джисона редко приводили к чему-то хорошему, но все же стабильно к чему-то мило глупому. Сейчас Джисон и думать – это то, что способно запустить цепную реакцию, которая подожжет атмосферу и уничтожит планету к чертям. Минхо напрягается. – О чем? – Джисону и своей собственной тревожности с головой, поэтому Минхо изо всех сил старается наполнить голос чистым спокойствием. – Расскажи, мне интересно. Джисон сглатывает шумно и тяжело, – Минхо инстинктивно дергает рукой, почему-то решив, что Джисон может подавиться буквально воздухом, – а в глаза смотрит так, будто собирается передать Минхо послание, что пора строить очередной ковчег. – У меня ужасное чувство юмора, да? – ковчег строить нужно явно только нервным клеткам Минхо, чтобы не утонуть в пучине этого в реальности длящегося совсем недолго, но ощущающегося бесконечным кошмара. – Я раньше был смешнее, я умел тебя развеселить, я всех умел развеселить… я снова научусь, правда. Чем дальше говорит Джисон, тем более нездоровый блеск видит Минхо в его глазах. И это бы должно радовать, – Джисон все же ожил, и пусть и перешел в свою слегка маниакальную фазу, но это шаг в правильном направлении, – но на самом деле Минхо это скорее пугает. Потому что каждое непривычно нечеткое слово Джисона бьет маленьким молоточком по самой уязвимой точке во всем существовании Минхо. И с каждым тихим стуком Минхо чувствует, как новая еле заметная трещинка расползается по его хваленому самообладанию, натянутому спокойствию и самоубеждению, что на него можно положиться. Минхо умеет справляться с проблемами, Минхо умеет быть сильным, когда нужно, Минхо скорее выйдет в окно, открыв в себе ранее не существовавшие суицидальные наклонности, чем подведет так нуждающегося просто в адекватной поддержке Джисона. Но Минхо просто очень сильно устал, откровенно не выспался, ест через раз и уже даже не пытается понять, какой сейчас день недели. Жизнь Минхо превратилась в сплошной калейдоскоп Джисон-работа-быт, только вместо ярких картинок, когда-то завораживающих еще не избалованных интернетом детей, Минхо получил исключительно беспросветную черноту, от которой болели глаза, а мозг начинал подкидывать безосновательные предположения о возможной резко наступившей слепоте. Минхо иногда чувствовал себя так, будто ему на голову посадили маленькую птичку, которая своим видом не могла напугать даже очень впечатлительного ребенка, а размером была абсолютно точно не опасна, а потом, стоило Минхо уверовать, что все хорошо, и он со всем справится, научили эту птичку методично клевать Минхо в макушку. Раз за разом. Раз за разом. Ничего особенного не делая, но медленно и верно сводя Минхо с ума. И даже не пожалуешься никому, потому что сам виноват в своем почти абсолютном ничтожестве. Это всего лишь птичка размером с кулак, что она тебе сделает? Это всего лишь Джисон с его абсолютно обычными приступами, что для тебя тут нового? Минхо совсем недавно именно это от Хенджина и услышал. Что, ну, хорошо, что Джисон начал разговаривать. И что в этот раз даже раньше, чем обычно. Минхо тогда очень хотелось огрызнуться, – Хенджину конечно хорошо, Хенджин же не сидит с Джисоном часами и не чувствует себя погребенным под тоннами абсолютно бессвязного бреда, – но Минхо все же был еще хотя бы относительно в себе. И понимал, что Хенджин прав, и за Джисона правда надо порадоваться, а не начинать буквально на пустом месте разводить сеансы жалости к себе. Минхо абсолютно здоров (просто немного устал), Минхо идут навстречу (его график и правда немного разгрузили, хотя, возможно, это случилось само по себе из-за отмены группового расписания, где необходимо было присутствие Джисона), Минхо даже не предъявляют претензий, что он большую часть дня живет в чужом общежитии, то и дело занимая кухню или ванную (не то чтобы это как-то повлияло на обычную общую очередь, потому что Джисон все еще почти безвылазно сидел у себя, но все равно). Минхо просто нытик. И поэтому его от вида Джисона, погрязшего в своих беспочвенных, но утомительно навязчивых идеях, так сильно развозит. – Хани, – Минхо понимает, что надо продолжать давить тупой рациональностью, потому что на его монотонные лекции Джисон залипает и их даже слушает, пусть по итогу и не слышит, но у Минхо уже просто нет сил быть разумным. Поэтому он, сдавшись перед абсолютно глупым порывом, чуть подается вперед и тянется рукой, чтобы приобнять. Джисон предсказуемо отшатывается. – Нет, послушай, – Джисон неудобно выворачивается и свешивается с кровати, а Минхо, подавив усталый вздох вместе с явно лишним желанием проявить тактильность, держит руку недалеко от чужой талии, чтобы если вдруг Джисон потеряет равновесие, подхватить. – Я все понял, я знаю, как все исправить. Вот, смотри. Джисон снова садится ровно так резко, что Минхо даже немного удивляется, как Джисона не повело. Минхо уже неделю как ведет буквально на постоянке. – Ого, а что это? – Минхо правда хочет звучать искренне, но искренняя заинтересованность – это не то, что он в состоянии сейчас испытывать. – Можно я посмотрю поближе? Минхо исписанного слишком, – даже как для Джисона, – неаккуратным почерком блокнота касается почти робко. Ну, если вдруг это новая лирика, – если те бредни, которые Джисон способен в таком состоянии выдавать, вообще можно называть лирикой, – то Минхо бы даже позволил себе сегодня уйти домой пораньше и поспать больше пары часов. Потому что писать Джисон начинает тогда, когда ему уже даже почти хорошо. Хоть по субъективному мнению Минхо Джисон пока что и на стадию «приемлемо» не тянет. Джисон блокнот не просто отдает. Джисон блокнот Минхо буквально пихает. И рушит все робко поднявшие голову надежды на сон еще раньше, чем Минхо успевает разобрать в хаотичных записях, где одна строчка написана тупо поверх другой, хоть что-то членораздельное. – После того, как ты вчера вечером ушел, – Минхо ушел часа в три ночи, но если для Джисона это вечер, то пусть, – я смотрел на ютубе выступления разных стендаперов и выписывал их шутки. Я их выучу и снова стану забавным. И смогу тебя смешить. Правда. Минхо бы очень хотелось спросить, почему Джисон в принципе считает, что он должен кого-то смешить, но эта беседа растянулась бы часов на пять, не меньше, а Минхо правда хотел бы сегодня эгоистично оставить Джисона под присмотром Чана и вернуться домой до полуночи. Поэтому спрашивает Минхо что-то более предметное и вроде бы удобное для опровержения. – Почему ты считаешь, что ты перестал быть забавным? – Минхо правда надеется, что на это Джисон приведет аргументы, опровергнуть которые будет проще, чем убедить Джисона, что он так-то вообще никому ничего не должен. Джисон аргументы действительно приводит. – Потому что ты больше не улыбаешься и не смеешься. Минхо на это ответить внезапно нечего.

***

Если Джисону нужно, чтобы Минхо улыбался, Минхо будет улыбаться. Не проблема, он и так на работе постоянно улыбается через силу. Если Джисону нужно, чтобы Минхо постучал трижды, прежде чем войти, – а Чан должен стучать дважды, и никак иначе, – Минхо постучит, у него от этого рука не отвалится. Да даже если бы и отвалилась, Минхо бы все равно постучал. Если Джисон просит зарисовать ему тональником родинку на щеке, потому что она его внезапно начала бесить, хоть Джисон ее видеть без какой-нибудь зеркальной поверхности и не может, Минхо зарисует, пусть он от этого и не в восторге. Минхо подстроится, потому что Минхо может. Минхо прекрасно понимает, что спорить с таким Джисоном не просто пустая трата времени, а еще и откровенное вредительство, результатом которого может быть ни ему, ни Джисону не нужное ухудшение, поэтому просто молча глотает любую сказанную Джисоном глупость. По крайней мере обычно у Минхо с этим нет заметных проблем. Но сегодня Минхо очередной глупостью Джисона давится так сильно, что с огромным трудом и откровенно лающим кашлем возвращает себе способность дышать. – Ты меня ненавидишь? – Минхо уже слышал от Джисона подобные вопросы, но таким паническим тоном и с такой сильной хваткой, болезненно отдающейся аж до локтя, хотя пальцами Джисон сжимает Минхо запястье, впервые. – Ты точно меня ненавидишь, не спорь. Ладно, если Джисон осознаёт, что его утверждения Минхо при желании может оспорить, то скоро можно будет, наверное, все же выспаться. Потому что Джисон и правда в последнее время немного приблизился к реальности и стал вызывать своим поведением чуть меньше беспокойства. Ну, или это просто мозг Минхо окончательно перешел в режим энергосбережения и, отключив всякую способность к анализу, оставил только жизненно важные функции. Минхо бы не удивился, потому что Минхо уже устал, – как бы это иронично ни звучало, – врать самому себе, что не устал. У них сейчас было затишье в плане лайв-контента, да и просто съемок было мало, – к счастью, потому что иначе Минхо бы отъехал крышей следом за Джисоном, и сиделка нужна была бы уже им обоим, – но обычное расписание никто не отменял. Зал, танцевальные практики, уроки вокала. Посещения косметолога, – внешнему виду Минхо это уже и близко не помогало, – массажи, на которых можно было иногда все же вздремнуть, какие-то не терпящие отлагательств встречи, содержание которых все равно проходило мимо, даже по касательной внимание Минхо не задевая. Опять тренировки, опять уроки, опять репетиции. Минхо прекрасно понимал, что все это нужно и важно, и обычно находил в получении новых знаний и развитии уже имеющихся навыков удовольствие, но сейчас его все это просто бесило. Что, блять, такого случится, если Минхо ненадолго выпадет из марафона вечного самосовершенствования? Небо упадет? Земля схлопнется? Крайне маловероятно. Так почему просто не дать ему, блять, пару дней отдыха, которые бы можно было целиком и полностью провести с Джисоном, чтобы потом не слушать этот бред? – Ты меня ненавидишь, и поэтому каждый раз уходишь, – Джисон больше не спрашивает, Джисон утверждает. – Я тебе надоел. Я тебя напрягаю. У тебя от меня портится настроение. Я никчемный, и поэтому ты меня ненавидишь и очень скоро бросишь. Минхо правда хочет ответить что-то вразумительное. Хочет сказать, что Джисон наоборот держится молодцом, и поэтому ему разрешают лечиться дома. Что в этот раз у него уже не такие ядреные таблетки, а приходит в себя Джисон все равно, судя по имеющейся динамике, быстрее. Что Минхо уходит спать к себе как раз для того, чтобы оставить в их жизни хотя бы немного нормальности. Потому что если бы Минхо сидел тут сутками, это было бы равнозначно принятию, что что-то не так, и сам Джисон не справляется. А у них все вообще-то отлично, и Джисону без вечного присутствия Минхо, триггерящего разные глупые мысли, было бы, возможно, только лучше. Минхо знает, что надо успокоить, поцеловать в лоб и уйти домой. Но Минхо просто, блять, не может. Потому что если Джисон молодец и справляется, то Минхо вот вообще нихуя. Минхо уже не просто потрескался, Минхо к чертям рассыпался на покрывающую почти все полки в комнате Джисона пыль. Минхо не просто ослеп от с каждым днем все более напоминающего бескрайний космос, полный давно мертвых вселенных, калейдоскопа перед глазами, Минхо в нем утопился, забив легкие то ли смолой, то ли нефтью. Чертова птица, клюющая его голову, давно проделала в черепе дырку и выпила его мозг через трубочку. Минхо просто больше так не может, и Минхо больше не ощущает себя тем, на кого можно положиться. А еще Минхо при всем этом настолько жалок, что даже не может пойти и сдаться Чану с поличным, попросив старшего взять на свои и так перегруженные плечи заботу еще и о Джисоне. Минхо может только податься вперед, слишком неаккуратно, как для такого хрупкого состояния младшего, повалить Джисона на подушки и уткнуться носом в чужую ключицу. – А вот возьму и не уйду, – Минхо чувствует себя капризным ребенком, но просто больше не в силах держать это в себе. – Можно мне не уходить? Пожалуйста. Минхо жмется ближе, только чтобы попытаться сделать вид, что вот это напряжение, в секунду сжавшее все тело Джисона, всего лишь реакция на несогласованные прикосновения. А не на то, что Минхо только что забил на элементарные правила. Сунул пальцы в розетку. Позвонил маме, плача в трубку, что сильно порезался случайно выскользнувшим из рук ножом, а когда она срочно приехала с работы, признался, что просто заскучал один и хотел внимания. Джисону в таком состоянии ни в коем случае нельзя задавать вопросы. Это активизирует в теле Джисона не то что тараканов, а самых настоящих плотоядных жуков, готовых сожрать и так настрадавшийся мозг Джисона под звуки похоронного марша, который Минхо точно включит себе сразу после того, как осознает, что натворил, и собственноручно себя за это придушит. Джисона нужно успокаивать и заземлять, а не давать старт новым сводящим его с ума размышлениям. Только вот Минхо никогда не умел делать то, что нужно. Его вечно называли слишком своевольным. Хотя сейчас бы Минхо подобрал для себя куда менее цензурный эпитет. – А? – Джисон звучит почти так же, как и звучала перетянутая струна его любимой гитары ровно за секунду до того, как предательски лопнуть. Минхо почти находит в этой слишком яркой и болезненной ассоциации достаточную мотивацию, чтобы от Джисона отлипнуть и перестать перекладывать на пусть и очень надежного, только вот не в данном конкретном моменте младшего вес и своего физического тела, и своей ментальной никчемности, но руки Джисона ложатся на лопатки буквально на долю секунды раньше. Совсем невесомо. Минхо все равно кажется, что его только что укрыли теплым одеялом, натянув край на самый нос и лишив последних сил сопротивляться. А мягкие и будто бы даже успокаивающие поглаживания, которые Минхо то ли ощущает на своей спине, то ли уже в почти болезненном бреду придумывает, лишают еще и сил о сопротивлении даже просто думать. Минхо правда понимает, и что это не о нем тут должны заботиться, и что он завтра вообще-то к девяти должен быть в компании, потому что Джисону уже не настолько плохо, чтобы все и дальше закрывали глаза на самовольные прогулы, и что надо, – проведя сперва с Джисоном успокаивающую беседу, – все же встать и уйти к себе. Минхо все это прекрасно понимает, но нагло и эгоистично позволяет себе просто закрыть глаза и больше ни о чем не думать.

***

Засыпать и просыпаться с Джисоном подозрительно быстро стало ощущаться как самая нормальная вещь в мире. Минхо понимает, что это ощущение не только обманчивое, но еще и неприемлемое, – потому что Джисону все еще плохо, и называть такое его состояние нормой гадко и низко, – но контроль над своими мыслями Минхо потерял давно и, видимо, надолго. Как и над своим режимом дня. – Я проспал? – судя по тому, что в комнате светло и без включенного верхнего света, ответ очевиден, но спросонья Минхо своим аналитическим способностям не доверяет совсем. На голову приземляется чужая ладонь и пусть и мягко, но все же безапелляционно не позволяет отлипнуть от подушки. – Нет, ты не проспал, – у Джисона голос тихий и низкий, и это ощущается таким приятным контрастом с его в последнее время слишком взвинченным состоянием, что, умей Минхо довольно мурчать, он бы именно этим сейчас и занялся. – Не вставай, если не хочешь. Вставать, – а значит куда-то идти, все же оставив Джисона,– это последнее, что Минхо хочет в этой жизни делать. Но первое, что должен. – Не могу, там работа, – Минхо вообще-то хотел просто снять руку Джисона со своей головы, но сам не заметил, как по итогу просто чуть ее опустил и переплел их с Джисоном пальцы. – А еще тебе надо… – Я сказал Чану, чтобы он передал, что ты сегодня не приедешь, отключил твой телефон и сам уже выпил таблетки, – Джисон говорит такие на удивление связные вещи, что Минхо даже неверяще приоткрывает один глаз. – Все в порядке, Минхо, ты можешь просто поспать. Джисон выглядит, ну, не хорошо, – с чисто объективной точки зрения, субъективно для Минхо Джисон всегда выглядит отлично, – но в целом терпимо. Он переоделся, принял душ, – с волос до сих пор стекают редкие капли, – и, кажется, смотрит в ответ достаточно осознанно. Минхо к своему стыду не уверен, случилась с Джисоном такая перемена недавно и резко, – и тогда это ненадолго, – или он постепенно приходил в себя, а у Минхо просто замылился взгляд, но сейчас Джисон выглядит, если не придираться и немного уступить своим низменным хотелкам, как тот, на кого можно положиться. И даже спихнуть хотя бы немного ответственности. – Хорошо, – Минхо сдается так же легко, как и позволяет себе снова закрыть глаза. – Разбуди, когда мне нужно будет уходить. Джисон тихо угукает, и Минхо почти сразу чувствует, как чужая рука снова зарывается в волосы. Ощущение, как Джисон мягко перебирает прядки, такое же приятное, как и осознание, что сегодня получится наконец-то выспаться. Потому что Минхо уверен, что Джисон его ни за что не разбудит. И совсем не потому, что просьбу не понял.