Милый друг

И вновь здравствуй, мой дорогой читатель. У меня не находится слов, чтобы описать ту радость, которую я испытываю от осознания того, что моя жизнь интересна. Потому скажу лишь простое, но искреннее «спасибо». Спасибо тебе, читатель, ведь именно ты даруешь мне стимул продолжать. В прошлый раз я подарил тебе интригу, сказав, что здесь пойдет речь о так называемом корне, а если точнее, о первой моей трагедии. Не буду тянуть резину и испытывать твое терпение. В те весенние дни, что наполнялись солнцем и радостью, пока я сходил с ума, силясь найти Смерть, она нашла меня сама. Все мы знаем, что Смерть это то, что случается со всеми. Не важно, законами природы, или руками ангела смерти, но она случается. Смерть - неотъемлемая часть жизни, но она всегда внезапна, как вспышка молнии, и ужасна, как раскат грома. Это было самое обычное утро, самого обычного дня, моей самой обычной чертовой жизни. Этот рассказ дастся мне особенно тяжело и потому, ты, дорогой читатель, наверняка обратишь внимание в каком треморе были написаны эти строки. Сегодня я сижу перед клавиатурой так, словно мне отрубили кисти рук по самые запястья. В то утро, ненавистная мной, с тех самых пор, Шарлотта, принесла мне письмо, отправленное моими родители. Точнее отцом. В том письме говорилось о смерти, но далеко не о странном мужчине в смешной шляпе, а о смерти моей любимой мамы. Сейчас я благодарю все существующие силы и образы, которые одарили меня достаточным умом, или же не подарили мне его вовсе, благодаря чему я не нашел связи между моей одержимостью потусторонним и смертью матери. Иначе, история бы эта окончилась на этой главе. К сожалению, я не смогу вспомнить и описать эмоции, которые испытывает юноша, узнав о потери такого близкого человека. Боль. Мной овладела сильнейшая боль, которая перекрыла доступ здравому рассудку. В письме говорилось о том, что матери не стало из за несчастного случая и отсутствия в моем сказочном городе должной медицины. Теперь волшебный город не кажется местом, где люди не знают горя и печали, не так ли? Ее придавило срубленной сосной. Не хочу даже знать и задаваться вопросами о том, как это произошло, и что моя мама делала рядом с местом лесоповала. Мне достаточно лишь знание того, что смерть ее была быстрой, а значит, если она и мучалась, то совсем не долго. Мне хочется в это верить. Было принято решение отпевать и хоронить тело в Берлине, ведь в проклятом городке не было кладбища. Но так было лучше. Так мы смогли сделать все по высшему разряду. Дни до похорон стали жуткой вечностью. Я был будто в коматозе. Мне хотелось убежать, убедить себя, что все это лишь печальный сон. Я был готов бежать из дома, из Берлина, пока земля не кончится у меня под ногами. Я, безмозглый глупец, так желал видеть Смерть, что теперь видел ее настолько близко, что хотелось протянуть руку и оттолкнуть ее. Маму хоронили в закрытом гробу, и я умывался слезами от того, что не могу попрощаться, коснуться губами холодного лба. И я рвался к цинковому гробу, точно зная, что если бы меня и пустили к нему, я бы не решился поднять крышку. Помню эти мгновения, как в тумане. В церкви меня тошнило от запаха ладана, я задыхался от слез, которые старался сдержать ради отца. Отец держался ради меня. Единственный, кто был удивительно непоколебим, это Шарлотта. Могу поклясться, будь она наедине с собой, ее криво накрашенные губы тянулись бы в ухмылке, и ухмылкой этой можно было бы резать вены. После отпевания гроб опустили под землю, в гробовой тишине мы слушали, как земля бьется об крышку, и никто не смел произнести и слова. Из проклятого городка съехались все соседи, целыми семьями, и каждый утешающе погладил мое плечо. Так часто это происходило, что через час плечи мои стали ныть, будто на них лежало пару тонн. Это был вес моей окончательно повзрослевшей жизни, и груз сотни соболезнований и скорбий. — Пойдем милый. Зачем сердце травить?— Шарлота увела моего отца, и он ушел, даже не вспомнив обо мне. Так же со временем ушли и остальные, а я остался стоять недвижимый, смотря на выгравированный на холодном куске гранита портрет моей несчастной матери. Не знаю сколько я простоял, но когда я очнулся, кладбище покрылось мраком. Уже зажгли фонари, благо такие здесь водились. Говорят, ночное кладбище внушает ужас, но тогда я будто чувствовал, что именно тут я в безопасности. Словно дух моей матери непременно защитит меня от злобных призраков. Похоже на тот момент я перечитал фантастики, и это совершенно точно не пошло на пользу. Помню, как не чувствовал собственного тела. Но не ощущал усталости, хотя не двигался больше трех часов. Наверняка у меня уже отекли ноги. В такой прострации я был, что не почувствовал запах пожара, и не услышал приближающийся звук трости, что еще совсем недавно приводили меня в ужас, и мерещились на каждом шагу. Я смотрел, но не видел ничего, лишь только кроваво алый цвет мелькнувший перед моим лицом, привел меня в чувство. Самаэль медленно вышел из за моей спины, роняя на свежевспаханную землю пышный букет алых нарциссов. Я опустил взгляд под ноги, и сердце мои затрепетало. Я увидел следы… здесь их было множество, но одни вели точно к моему кошмарному Богу. След ботинка… могу предположить, что это были полуброги, я не силен в названиях модной обуви, но это и не важно. В шок меня повергло то, что след от ботинка был один, второй же был конским копытом. Отчетливый глубокий след от подковы. Медленно подняв взгляд, я задержал дыхание, смотря на мужчину, что все так же мягко улыбался, но на сей раз, в этой улыбке читалась грусть. Именно в улыбке… мне казалось, что без нее его лицо будет уродливее разбитой статуи. — Это вы ее забрали?— У меня не было сил удивляться, или бояться, самое страшное, что могло произойти уже произошло. Я уверен, если бы он решил «забрать» и меня, я бы покорно склонил перед ним голову. Самаэль обернулся, и теперь я бесстрашно, но совершенно отрешенно смотрел в его изумрудные хищные глаза. — Ни в коем случае. Ее забрала Жизнь… а я ее полная и безграничная противоположность,— Его голос хотелось пить, такой чистый он был. И пусть, я не понял сути его слов, мне было достаточно лишь отрицания во фразе. Я шагнул на встречу, словно вот вот упаду, как годовалый ребенок, только учившийся ходить. Шаг, еще шаг… Я ступал прямо по его следам, по следу дорогой обуви и конского копыта, и приблизившись, заглянул в лисьи глаза, бегая от одного глаза к другому, словно желая удостоверится, что они настоящие. И они были настоящими… чистый изумруд, будто бутылка от шампанского разбитая под лучами утреннего солнца. Какое пошлое сравнение пришло мне на ум… —Тогда почему…— Из моего рта не донеслось даже звука, похоже я сказал это одними губами, но мужчина понял меня. — За всем, куда не посмотришь, стоит Смерть. Ее можно увидеть в падающих осенних листьях, в раздавленной букашке, или тлеющей свече. Пить, есть, мечтать - все это значит умирать. Жить, в конце концов, тоже значит умирать, но Смерть это не конец, это начало. Это начало жизни чего то нового, но такого же не вечного, — Я читал по его губам, потому что больше ничего не слышал, помимо собственного пульса. Покрасневшие веки больше не смогли держать слезы, и мою щеку обожгло влажной дорожкой. Лицо Смерти вдруг скривилось, будто прямо перед ним машина переехала голубя. — О, только не реви!— Отчего то это стало спусковым курком, и я рухнул ему на плечи, разрыдавшись бессовестно громко, с завываниями побитой собаки. Мужчина стоял непоколебимой глыбой. Все его мышцы на мгновение напряглись так, что мне показалось, он мне непременно врежет. Но уже спустя десяток секунд, когда я навалился на него всей своей подростковой тушей, словно он был каменным ангелом на могиле моей матери, одна рука его вдруг легла мне на спину. Шерсть и хлопок пропитанные запахом огня, удивительно хорошо впитывали влагу, так что я не могу сказать точно, сколько времени заставил моего дорогого друга терпеть эту пытку. Я выплакал все свои слезы, до побеления костяшек сжимая пальцами плотную ткань пальто. Не было больше человека, перед которым я мог позволить себе такую слабость. Постепенно мои придыхания начали сходить на нет, сердце успокоилось под теплыми руками, но я так и остался стоять вплотную, замерев головой на худоватом плече. Какая же это Смерть, думал я. Я чувствовал, как размеренно и ровно понимается его грудь во время вздоха, как ритмично стучит его сердце. Разве может быть у Смерти сердце? — Кто вы? — Я наконец отстранился, так же поступил и Самаэль, с улыбкой глядя мне в глаза. Могу представить, как я выглядел. Мокрое, опухшее лицо с покрасневшими глазами. Нужно отдать милому другу должное, ведь он не рассмеялся, только завидев это. Самаэль многозначительно вздохнул и вынул из внутреннего кармана пиджака черный платок, легким взмахом расправляя его. Я наивно решил, что это для меня и протянул руку, однако мужчина лишь изогнул бровь и начал вытирать этим платком собственное плечо. Мне кажется я раскраснелся еще сильнее, ведь увидел на идеальном пальто мокрое расползающееся пятно собственного производства. — Я - лишь части часть, которая была в начале всей той тьмы, что свет произвела,— Я уже не был тем маленьким шестилетним мальчишкой, и лишь ухмыльнулся, утерев нос рукавом теплого жакета. Пусть книг я прочел не много, но какие то цитаты узнавал. — Это писал Гете… — Неужели ты думаешь, что он смог бы сам это сочинить?— Я поднял на него ошарашенный взгляд. Неужели это извечное существо было знакомо с великим поэтом и драматургом? А так ли он был велик, или Смерть сама диктовала ему поэмы? Самаэль всучил мне уже использованный платок и вдруг повернулся, предлагая мне локоть, чтобы я взял его под руку. — Что же, повзрослевший Вольфганг… Разве могу я оставить тебя в минуты терзающей тоски, после того, как ты однажды не оставил меня? — Это прозвучит неправильно, но похоже, тогда я совершенно забыл о своем горе, потому смело взял мужчину под руку, и мы сделали шаг с одной ноги. — Тогда вы были в печали? Мне помнится, вы беседовали с феями,— Самаэль хитро покосился на меня, и я тут же опустил взгляд под ноги, почувствовав себя полнейшим глупцом. — Фей не существует, — Сказал он, и я предпочел промолчать. Я отчетливо помню тот день до сих пор, а прошло уже пол века, похоже он решил свести меня с ума. Мы шли не спеша и я отчетливо ощущал, как тяжело мужчина опирался на трость, но я хорошо помнил отчетливый след копыта, все силился увидеть его ногу, но ее вечно прикрывало подолом пальто. В голове то и дело рисовалась картина. Отчего же он хромает? Может просто из за брюк не человеческую ногу не просто было согнуть? Почему то тогда мне казалось, что ран на нем не остается. Я был ему по плечо, и было ощущение, что я висну на его руке. В тот момент запах пожара словно отогнал все тревожные мысли, и я чувствовал странную легкость, идя с ним в ногу мимо надгробных плит, будто я с самим королем загробного мира обхожу его владения. Тогда я уже хорошо понял, что на мои вопросы вразумительных ответов не последует. Самаэль вечно уворачивался от них заумными, философскими высказываниями, пользуясь тем, что мне не хватало образования, чтобы их понять. Раз на пятый я отставил попытки выведать интересующее меня. Вместо этого я заводил более простые разговоры, надеясь понять его, как собеседника, раз уж понять, как сущность, мне не дано. Я рассказывал о учебе, и он ловко подхватывал темы, так же, как очень давно, наизусть читал стихи, которых я уже не помнил. Меня поражала его начитанность, и я не скрывал этого, однако в ответ была фраза, которую я понял лишь много лет спустя. «Знать прошлое наизусть - не значит знать все. Проучись хоть тыщу лет, все равно для кого то будешь дураком». Но я был уверен, что не найдется человека, решившего так его окрестить. —Ну вот… Здесь нам придется расстаться,— Я и не заметил, как мы подошли к высоким распахнутым воротам, которые оставляли царство смерти позади. Я вспомнил эту фразу, она намекала на многие года разлуки. Отчего то меня пугала эта мысль, и я сжал предплечье мужчины так, словно он мог растворится в воздухе, прямо на моих глазах. Я не хотел оставаться один. Один с убитым горем отцом, злобной Шарлоттой, и своей одержимостью сверхъестественном. Мне больше не хотелось верить книгам, ведь их писали такие же глупые люди, как я. — Нет!— Крикнул я, и Самаэль недовольно глянул на меня, отстранившись, словно я сумасшедший, что мог покусать его. Наверное звучал я и впрямь так, так что я понизил тон,— Я уже взрослый. Так что еще не поздно, меня никто не станет искать,— Я не знал какие еще доводы предоставить. Может все это я зря, и такому существу тоже нужно спать. Но не смотря на свои сомнения, все равно выжидающе смотрел ему в глаза. — Надо же… Страшный сон серийного убийцы,— Я тут же смущенно отвернулся, отпуская руку мужчины, слыша, как тот устало вздыхает. Да так глубоко, что мне показалось, рядом с нами на мгновение закончился весь кислород, — Ну раз ты взрослый, предлагаю отправится в Кнайпе (кабак, пивная) — Самаэль вынул из кармана серебрянные миниатюрные часики и щелкнул ими, — Настоящие безумие… Я сейчас же сойду с ума, если не выпью бокальчик красного полу сладкого, примерно твоего возраста,— Я заулыбался, тут же выпячивал грудь, стараясь показаться взрослым и умным. — А я бы выпил коньяка, — Самое алкогольное, что я пил в своей жизни - бабушкин квас. Не более того, но не мог же я ударить в грязь лицом, потому четко решил, что я могу смело врать. Мне тогда казалось, что я смогу выпить целую бутылку коньяка и ни разу не поморщиться. Более того, тогда я не понимал, почему пьяные люди просто не могут взять и вести себя нормально. Я был более чем в себе уверен. Что может быть сложного, просто выпить и вести себя нормально? Заранее вас предупрежу, это оказалось непосильной задачей, и если мне не изменяет память, пил я после этого спектакля всего пару раз, и уже в крайне зрелом возрасте. Но расскажу я вам о этом забавном случае уже в другой главе, желая предупредить о том, что сам, к счастью или нет, ничерта не помню, потому рассказ будет вестись от лица моего милого друга, который посчитал необходимым рассказать мне все в мельчайших подробностях.