Милый друг

Здравствуй, дорогой читатель, в пошлый раз мы остановились на моем переезде в Берлин. Ах, Берлин… Этот город навсегда останется в моем сердце, а впрочем, я так больше его и не покинул. Приехав из своего сказочного городка, который казался мне единственным на всей земле, Берлин покорил меня своей статью и широтой. Уютный и чистый город органично совмещал в себе старину и современность, и новые веяния моды. Он казался мне таким огромным, что остановившись на плацкарте я боялся слишком глубоко вдохнуть. Впервые я видел совершенно незнакомых мне людей, что не обращая на меня внимания торопились по своим делам. Я был в ужасе. Но еще в больший ужас я пришел увидев сестру отца. Эта тучная, не постесняюсь этого слова, жирная, словно личинка шелкопряда, женщина, не внушала ничего иного, как страх за мое будущее. Ее звали Шарлота. От нее за километр пахло отвратительными духами, которыми она пыталась скрыть запах сигар, но делала этим только хуже. Она одевалась в вульгарную, яркую и зачастую обтягивающую одежду, а на шею накидывала дешевую имитацию под лисью шкуру. Ей хотелось производить впечатление статной, умной и добродушной женщины, но как я потом понял, все это лишь глупый фарс. Тетушка жила одна. Еще бы! Кто в здравом уме решится составить компанию этому чудовищу? Только я. Я, и ее пожилая не ходящая мама, и та не по своей воле. Имея большой дом, Шарлота поселила меня в пыльную комнатушку на чердаке, где я, в свои семнадцать, не мог даже встать в полный рост. В моем распоряжении был просиженный старый матрас; смешной сундук, в который я сложил свою одежду, и маленькое окно, благо оно открывалось, иначе бы я точно задохнулся от духоты и пыли. Шарлота не охотно делилась со мной едой, так что мне приходилось сильно экономить папины деньги, на которые она неоднократно пыталась положить глаз, или же зарабатывать себе на тарелку супа уборкой. Отчего то тетя меня не любила, а быть может старалась показать этим свое главенство и превосходство, в чем я ни разу не усомнился. Мне приходилось после учебы убирать дом, но казалось, что уборка - достойная плата за крышу над головой. А вот ее мать была милейшей женщиной. Я называл ее бабушкой, и честно признаться, даже не знаю ее имени. У бабушки были очень хрупкие кости, так что я видел ее всегда сидящей в своем кресле в гостиной, около окна, и когда я убирался, я часто «застревал» возле нее, чтобы послушать очередную интересную историю из ее юности. — Дитрих, мальчик, возьми пожалуйста…— Однажды морщинистые, серые, как у самой смерти, руки, протянули мне записку, — На углу Вильгельма (название улицы) есть цветочный магазин, там работает Люси, передай ей этот листок. Она даст тебе травяной чай, и мы вместе его заварим,— Мне казалось, я был готов выполнить любую просьбу этого солнечного человека, чья жизнь неминуемо утекала сквозь пальцы, словно каждая ее просьба была последней. И пусть, я еще не закончил уборку, и не прочел книги, которые дали мне в колледже, я все равно, ощущая себя доблестным рыцарем, забрал листок, обещая бабушке вернуться как можно быстрее, чтобы заварить ей чай. Мы, вместе с бабушкой, старались жить до прихода Шарлоты, а после бабушка не поднимая глаз вязала, а я старался не попадаться на пути чудовищу, что никогда не было в добром расположении духа. Надев свое старенькое пальто, закинув через плечо затертую сумку цвета заветренной горчицы, я вылетел на вечереющую улицу, быстрым шагом ступая вдоль дома, минуя хмурых прохожих, что нескончаемым потоком шли мне на встречу и обгоняли из за спины. Я был по настоящему счастлив. Не имея денег, работы, нормальной кровати, выходя из дома лишь на учебу, или по делам, я в самом деле был счастлив. Я чувствовал себя взрослым, ведь я смог перешагнуть порог родного дома, а многие мои одноклассники так и остались жить в волшебном городке, не видя красоты и возможностей большого города. Я шел по улице и чувствовал запах машин, запах кофе и свежей выпечки, доносившихся из пекарни. Пройдя чуть дальше, я всматривался в окна цирюльни, от куда пахло мужским одеколоном. На другой стороне улицы виднелся магазин винила, и от туда раздавались нежные звуки играющего патефона. Все кругом было для меня необычным и от того прекрасным. В такие моменты я забывал даже про своих родителей, которые там, в нашем волшебном домике, сидели и ждали от меня письмо. Я почти пришел в назначенное место, как вдруг неведомая сила остановила меня. Как сейчас помню это леденящее нутро чувство: Ноги мои стали не сгибаемыми палками, волоски на всем моем теле поднялись от мурашек, и я представил себя напуганной ощетинившейся кошкой. Мурашки пробежались даже по щекам, такой страх я испытывал лишь однажды… шесть лет тому назад в ночном лесопарке. До меня донесся запах пожара и сердце мое с болью забилось о ребра, заставляя меня впиться пальцами в ремешок сумки, так, будто я падаю и лишь он мог меня удержать. Хотелось упасть в обморок, чтобы не ощущать собственного страха, но я не мог сдвинуться. Помог мне это сделать лишь случайный прохожий, что толкнул меня плечом, заставляя уйти с дороги. Я дернул головой, убеждая себя в том, что мне показалось, а быть может просто что то горело неподалеку. Не мог мой детский кошмар прийти за мной в Берлин, кем бы он не был. Так, на негнущихся ногах, словно железный циркуль, отмеряющий расстояние на миллиметровке, я зашел в милый магазинчик цветов, встречаясь взглядом с молодой девушкой, как в бреду, молча протянув ей бумажку, что насквозь промокла от моих вспотевших рук. — Добрый день!— Она улыбалась, но я по ее взгляду понимал, как жалко и напуганно выгляжу. Я не ответил. Мне хотелось разрыдаться. Я ощущал запах надвигающейся беды так же отчетливо, будто вновь прячусь лицом в дорогой костюм, вдыхаю полной грудью запах… В детстве мне показалось, что это необычный одеколон, но стоя у прилавка, я был уверен, что это невидимый морок, стелющийся по земле, подобно пеплу, который падает с остывших углей, до этого раскаленных до кислотной рыжины. Не помню, сколько я так простоял, так ни разу и не моргнув, лишь получив сверток, я кивнул озадаченной моим состоянием девушке и поспешил выйти из магазинчика, надеясь наконец без страха вдохнуть полной грудью, но стоя у дверей магазина, я вдруг онемел окончательно. По левую руку, на скамеечке, среди ярких клумб, сидел мой Бог и держал в руке алый нарцисс, изредка прокручивая его пальцами, спрятанными под бархатными перчатками. Мужчина сидел, не поменявшийся ни на йоту за столько лет. Все то же роскошное пальто, все тот же смешной цилиндр, все та же трость с серебряной рукоятью, и все тот же перстень, сияющий на последних лучах заката. Я смотрел на него не смея двинуться, и чувствовал себя шестилетним ребенком, что сминал пальцами край своей майки, стоя посреди темного лесопарка. — Самаэль…— Я сам не понял, как вспомнил его имя, не понял, как хватило смелости открыть рот, имя само слетело с языка. Мужчина тут же поднял на меня озадаченный взгляд изумрудных не человеческих глаз. На его лице не появилось ни единой морщины, но все так же оставалась легкая полуулыбка. В тот момент я был готов хватать прохожих за руки, указывать на этого мужчину и с пеной у рта спрашивать, видит ли кто нибудь его, помимо меня. Но я не стал. Я ведь учился в колледже, и теперь мне хотелось стать взрослым до конца, раз и навсегда откинуть детские воспоминания, фантазии и влияние моего волшебного города. — Кто вы такой?— Мой голос сделался строгим и громким, похоже тем самым я надеялся показать моему кошмару, что с этих самых пор, я больше не стану трястись, как маленький мальчишка. Отчего то я тогда решил, что должен что то доказывать. Почему то мне казалось, что этот необычный мужчина представляет угрозу. Честно сказать, я до сих пор не могу с точностью ответить , так ли это на самом деле. Но знаю наверняка, боялся я его зря. Самаэль, молчавший до этого, лишь дернул темными бровями. Похоже он ждал от меня чего то иного… а я выдал такую глупость. Он отвернулся, и сжав трость рукой, так, что я услышал скрип перчатки, тяжело поднялся на ноги. Я вновь вцепился в свою несчастную сумку, чуть не уронив кулек с чаем, но на этот раз я стоял ровно и хмуро, с гордо поднятой головой и выпяченной грудью, конечно готовый в случае чего бежать со всех ног. Наверное, каплю уверенности мне внушало лишь то, что мужчина был хромой. Да прости же меня, мой милый друг, что выставляю тебя немощным калекой. — Я такой же прохожий, как и вы,— Он меня помнил, я уверен в этом сейчас, и догадывался об этом тогда. Его голос вернул меня в детство, в счастливое и беззаботное. Перед глазами пронесся лесопарк, которого я так долго избегал, надеясь избавится от тревоги, что вновь стояла передо мной, из плоти и крови, и смотрела на меня своими хищными глазами, парализуя, как юную не смышленую лань. Мужчина усмехнулся, вновь опуская взгляд на алый нарцисс. Не имею ни малейшего понимания, откуда он взял этот прекрасный цветок, цвета открытой раны. В самом магазине они не продавались, и не росли на клумбах, возле которых он сидел. Но куда больше меня волновали его мысли, о которых я не мог даже догадываться. Глаза - отражения души, но в его отражался лишь я сам. Смотря на цветок, словно прощаясь с ним, он протянул его мне, и во взгляде я прочел, что не имею права отказаться от подарка. Немного помедлив, я зачем-то перехватил кулек в другую руку, и потянулся за цветком, аккуратно ухватив его за тонкий стебель. Я не смог удержать и коснулся самым кончиком мизинца перчатки мужчины, будто случайно, отмечая, что она все такая же бархатная, как кошачья лапка. — Спасибо…—Промямлил я, рассматривая цветок. Тогда он показался мне какой то необыкновенной красоты. Яркий и пышный, словно его и не срывали. Пока я любовался, скользя взглядом по каждому лепестку, до моих ушей донесся стук трости. Постепенно стихающий набат в моей голове, оповещающий о уходе моего Бога, о котором я опять ничего не узнал. — Самаэль!— Я обернулся, но никого не было. Могу поклясться, не прошло и десяти секунд, как мужчина провалился сквозь землю. Я больше не слышал стук трости и не чувствовал запах пожара, будто его и не было никогда на этой земле. Мне вдруг стало до слез обидно, но причину тому я не понимал. Я ведь сам прятался… а оказалось, что лишь он решает видеться нам, или нет. Поперек горла встал ком, мне хотелось сейчас же разрыдаться от такой несправедливости, и из за собственной глупости. Я ведь мог все узнать, вновь сесть рядом с ним на скамейку и услышать еще ни одну необыкновенную историю рассказчика, которого этот мир еще не видел. Сорвавшись с места, я побежал домой, прижимая к груди нарцисс с осторожностью, с которой прижимают младенцев. На сколько мне известно, нарициссы крайне капризные и недолговечные цветы, мне безумно хотелось сохранить его красоту еще ненадолго. Оказавшись дома, я обнаружил, что не закрыл входную дверь, я никак не мог приучить себя к этой привычке, за что уже неоднократно получал выговоры от Шарлоты. Но раз она оказалась все еще открытой, я мог быть уверен в том, что тетя еще не пришла. — Бабушка!— Я сбрасываю с себя сумку, так ничего в нее и не положив, а следом и пальто, сломя голову несясь к тому, самому яркому, окну в доме, у которого извечно стояло старое кресло. Я не знал куда себя деть. И хоть бабушка казалась мне переодически чокнутой, я верил, что могу рассказать эту свою невероятную фантазию, и она абсолютно точно в нее поверит. — Дитрих… Как ты быстро,— Я рухнул ей в ноги, словно она была иконой, единственной, кому я могу исповедаться, зная, что мне отпустят все грехи, — Что это у тебя?— Я доверчиво тяну ей алый цветок, и она бережно берет его в свои трясущиеся руки, напрягая больные глаза, пока я поднимаю горе в очи, глядя в потолок, словно вопрошая «за что же мне это?» но бог мой меня не слышал, а быть может слышал, да только я постоянно обращался не к тому. — Деточка, зачем ты принес этот цветок в дом? Это символ смерти и возрождения… обычно его не продают в цветочных,— Бабушка была спокойна и задумчива, меня же вновь накрыл ужас, и наконец по бледным щекам потекли слезы, что уже давно копились маленькими иглами в моих глазах. Я рассказал ей все, излил душу, все свои переживания, накопленные за столько лет, тут же чувствуя, как с моих плеч падает бремя. Родители мне никогда не верили, или же не хотели верить, а другие непременно посчитали бы сумасшедшим. Я и сам уже давно таковым себя считал. Как глаза могут обмануть? Не могут, а раз так, то что за сущность пришла за мной, из моего волшебного городка, где не было опасностей и злодеев? Бабушка была набожной до мозга костей, как и полагалось всем бабушкам, но похоже, уже слишком стара, чтобы чего то боятся, или же чему то удивляться. Тогда она не испугалась, не посчитала меня полоумным, однако она сказала то, отчего у меня до сих пор бегут мурашки по коже. — Ты прав, такими именем не назовут человека. В Талмуде о нем упоминают, как о ангеле смерти,— Как же я завидовал ее спокойствию. Она чуть хмурила редкие брови, чтобы разглядеть очередную петельку на своей пряже, — Рано тебе на тот свет, детка, спроси в следующий раз, когда он ко мне решит явится,— Сейчас я не могу ответить точно, поверила ли мне бабушка, или делала вид, что верит, а быть может запугивала меня, чтобы я больше не говорил таких глупостей. Сейчас мне смешно вспоминать те чувства, что я испытал. Я рыдал пряча лицо в пыльном пледе, лежащем на тонких коленях старушки, в самом деле думая, что навлек на нее беду. Нет, не на нее, на весь Берлин. Думал, что тогда, будучи совсем ребенком, беззаботно болтал на лавочке с самой Смертью. Избранный ли я теперь, или проклятый до скончания своих дней? Неужели я должен был тогда умереть, но умудрился заболтать извечное существо, что тысячелетиями несло людям мор, чуму и прочее? Тогда я думал именно так. С того момента, я стал одержим. Я ходил по городским библиотекам, выискивая книги по религиозно - этическим положением. И я находил, углубляясь в историю иудаизма. Из прочитанного я помню мало, ведь все это оказалось совершено бесполезным мусором. Помню, как с трепетом находил на страницах имя своего Бога, который оказался совсем не Богом, а совершенной его противоположностью. Хотя почему? Ведь и Сатане кто то поклоняется. В книгах описывался ангел Смерти, низвергнутый с небес, что непременно должен быть убит по приказанию Бога, одновременно с уничтожением всякого греха. Это значило, что грех и был моим названным Богом, но в тот момент это меня не пугало. Я начал искать книги иного содержания, в наивном желании призвать преследующую меня Смерть, чтобы он ответил на все мои вопросы. Но таких книг, очевидно, не было в библиотеках, и к счастью других источников я не знал. Если на белом свете есть мой милый друг, значит я мог ненароком назвать на себя настоящую беду. В таком бреду я провел около месяца, а после на моем пути появился корень, об который я споткнулся, и упав, еще долго не мог встать на ноги. Но эта новая история предназначена для новой главы. В ней я расскажу тебе о первой моей трагедии, и первом верном решении, которое раз и навсегда перевернуло мою самую обыкновенную жизнь.