Допустимые потери

Эно хотелось упасть на постель и просто вдыхать, но… Он был слишком грязен сейчас для их с Таку постели. Татсуми поразительно вежливо не приближался — Эно был уверен, он ищет слова, но… Не стоило так стараться, конечно. — Я в душ, — сообщил Эно совершенно спокойно с виду и просто вышел, прикрывая за собой дверь. Он не стал запираться, чтобы Татсуми не нервничал. Эно не собирался умирать вот сейчас. Он и правда ждал Таку. Все же верил — тот вернется. Даст шанс объяснить. Татсуми проследил за прямой спиной Эно, вслушиваясь в его аномально спокойный голос, наблюдая, как он расшнуровывает туфли и оставляет их на пороге ванной. Татсуми без затей устроился на кровати, вытянув ноги, найдя книжку на тумбочке рядом, раскрыл ее, решив читать с того места, где было открыто, устроив на животе мобильник. Он знал, Сендзаки напишет сам, когда освободиться. Или просто придет. Эно двигался, словно преодолевая сопротивление: тело сделалось непослушным и тяжелым, каждый шаг был не просто усилием, а целой мыслью — огромным напряжением. А отражение буравило странным пьяным взглядом. Эно дернул с плеч пиджак, накрывая им зеркало. Раздеться дальше сейчас оказалось невозможно. Эно видел себя: свои ноги, колени, ладони, застегнутые манжеты и не мог отделаться от мысли, что он точно такой, как был тогда с ними. Что не будь Таку, встреться он с ними в другой ситуации — так и не сумел бы отказать. Словно такого права все еще не было. Но сейчас Эно готов был защищать не себя, а то, что отдал Таку — вот и все. Эно расстегнул ремень, не силах отделаться от мысли, что за ним наблюдают, и залез в ванну прямо в брюках и рубашке, оставив на краю раковины только жилет, повесив его очень аккуратно. Он включил воду в массажном режиме, вывернув напор до полного, жалея что тут нет шторы, лишь прозрачный красивый экран. Уже стоя под душем, он стаскивал мокрую одежду — было не удобно, зато не похоже на тогда. Теперь струи били и терзали тело. Это было больно, но не слишком. Эно этой боли оказалось мало. Ему чудилось, что он пахнет не так, выглядит не так, даже дышит не так: все в нем — не так. Он выдавил на мочалку геля и принялся тереться. Прошел полный круг и начал снова. Воспоминания были близко, так словно вот… Только что. Они вползали под кожу вместе с голосами и взглядами. Эно пропитывался всем этим и портился. Но все пытался стереть это — прошлое и чужое. Он тер даже щеки и губы, оставляя по телу алые пятна, теряя счет времени и не замечая, как слезы смешиваются с каплями воды из душа. Эно все тер и тер: внизу живота мочалка теперь оставляла вязь царапин, в них проступала кровь — немного, не страшно и не опасно. А Эно не было даже больно, слишком сильным оставалось ощущение внутри. Татсуми дал Эно пятнадцать минут, а потом целых полчаса, а после… Стало ясно, что все идет не так. Татсуми не хотел лезть, не хотел ни вторгаться, ни настаивать, ни ранить, он понимал: для Эно произошло что-то ужасно важное, и готов был просто посидеть рядом. Но… Кажется, ждать дальше стало бессмысленно. Татсуми оттолкнулся от постели, поднимаясь, надеясь, что Эно не заперся. Это и правда было так. Татсуми смущался тревожить и беспокоить, влезать слишком, и он быстро заглянул в щелку, почти не мучаясь совестью. Надеясь, что Эно просто решил поваляться в пене и… уснул? Увиденное его поразило: даже сквозь запотевший экран было видно, как Эно терзал свое тело мочалкой, оставляя следы, но не замечая их. Он намыливался планомерно и уверенно: спускался от головы к пяткам и начинал снова, а выражение лица у него было таким, словно он… ужасно огорчался, что не может содрать с себя кожу. Татсуми успел покрыться холодным потом и осознать, что все много серьезнее, чем он думал: это была не просто истерика, не эмоциональная вспышка, прихоть или… Что там бывало у Эно? Он не пытался вскрыть себе вены, и то, видно, была огромная радость, но… Мозг включился мгновенно, словно по щелчку, и Татсуми просто вошел. — Прости, — сказал он сразу, потому что, когда Эно остановился и посмотрел, в глазах его жила бездна. — Прости, но я должен тебя остановить. Хватит, — Татсуми звучал уверенно и спокойно. У него не было ни единой мысли кроме. Эно казался ему маленьким мальчиком, и Татсуми вот сейчас во всей полноте почувствовал себя старшим братом. Он сорвал огромное банное полотенце, резко приближаясь, и просто распахнул дверцу, вырубая воду, заканчивая неуместный стриптиз — накрывая Эно полотенцем, вместе с тем встряхивая и чуть обнимая. — Пора остановиться. Это не поможет. Просто самый жуткий способ убить себя, что можно было придумать! А я… обещал, что ты будешь в порядке. Хватит, — повторил Татсуми, и Эно дрогнул в его руках. Татсуми успел подумать только, что готов даже вырубить Эно: с ним должно было получиться. Но тот поймал края полотенца, прикрываясь и алея щеками, смущаясь так, что Татсуми смутился тоже. Но он отлично осознавал: сейчас это он сильный. Это он знает, как и что нужно делать. Это ему не страшно. И Татсуми решил представить, что сделал бы на его месте… Не Сендзаки, конечно, но Таку. Или Масами. Кто-нибудь, кто всегда знал, что и как делать. Татсуми обнаружил теперь халат и накрыл им Эно сверху: — Оденься, я отвернусь, — Татсуми звучал мягко, но по-прежнему уверенно, и правда отворачиваясь. Эно не верил уже, что достоин того, и слезы снова потекли по щекам, но вот способность не слушаться вдруг отключилась: Эно уронил полотенце и надел халат, запахиваясь и завязывая его потуже. — Все, — сказал он Татсуми, словно отчитываясь. Татсуми развернулся и чуть вздохнул: — Пойдем, — позвал он. Эно не двинулся с места, тогда Татсуми подошел и, взяв его за руку, просто повел за собой. Эно не сопротивлялся, а слезы его были беззвучны. Они то катились, то останавливались. Эно не кричал и не возражал, не бился в истерике, лишь закусывал губу до крови, что проступила уже в углу рта. И Тастуми понял… Он видел истерики много раз, они были так свойственны матери, она не не хотела, а скорее не могла их сдерживать. Но Эно вот сейчас жил не в истерике, а в жутком напряжении и страдании. Это было лишь доступное глазу при том, что Эно сдерживался, пальцы его были ледяными и стискивали ладонь Татсуми до хруста, а кадык ходил по горлу. — Залезай в кровать, а то простудишься, — попросил Татсуми. Он мог бы добавит, что… Таку любит Эно, но промолчал. Эно не помогло бы услышать — Татсуми знал это по себе. Только сам Таку, только чувствовать его любовь могло оказаться достаточно убедительным. Зато Татсуми знал другое незатейливое, но надежное средство от большого горя. И оно было в общем-то близко: всего лишь в их с Сендзаки комнате, в сумке Татсуми. Он всегда носил с собой таблетки матери: кто знал, в какой момент они могли ей понадобиться? А мама за ними бы не отпустила. Сейчас они могли бы помочь Эно: если бы он заснул до прихода Таку, его ожидание перестало бы быть таким мучительным. Татсуми все же написал Сендзаки: «Поторопись, нужна помощь. И успокоительные из сумки. А я не могу отойти.» Татсуми подозревал, что Эно не мама, он отпустит, конечно, но не представлял себе, как его такого оставить? Сендзаки действовал четко и планомерно, он зашел в их с Татсуми комнату, забрал таблетки и направился в спальню Таку. Застав картину, в которой Татсуми гладил завернутого в одеяло, словно гусеничку, Эно по плечу, Сендзаки лишь обнял Татсуми сзади: — Я уже здесь, все в порядке. Эно чуть вздрогнул от его голоса и обернулся, почти выворачивая шею: — Я выбью им зубы, — пообещал Сендзаки, но Эно вздрогнул снова. — И я принес успокоительные. — Я не хочу, — твердо ответил Эно. — Но надо, — оповестил его Сендзаки. — Полтаблетки, пожалуйста, ты не уснешь, просто станет… Станет легче, — закончил Татсуми. Сендзаки теперь дышал ему в шею, но Татсуми, поймав его руку, сжал пальцы — было не время и не место. — Нужно, чтобы Таку пришел, — сказал Татсуми серьезно. Эно хотел бы возразить, но голос исчез, а Сендзаки уже разломил таблетку. И как только Эно взял ее, глотая без воды, ответил: — Тогда я вернусь в зал и позову его. Я всем все объясню, — закончил Сендзаки, со вздохом отрываясь от Татсуми. Тот был прав, и Сендзаки, не задумываясь о том, слушался его, не испытывая ни малейшего сомнения. Татсуми успел почувствовать потерю, но лишь сказал Эно: — Таку скоро придет, потерпи еще немного. Эно кивнул, а Татсуми заметил всплывшее уведомление в его мобильнике, что лежал на тумбочке, и подал его: — Держи, тебе нужно это увидеть, — Татсуми снова чуть погладил Эно по плечу, он не собирался оставлять его до прихода Таку. Прочитав сообщение, Эно обхватил себя руками — то был единственный способ не писать Таку, не умолять его прийти поскорее, не мешать ему жить его… жизнь. Жизнь, которой Эно так не подходил. Сендзаки спустился вниз и тут же направился к Таку. Но тот был подле мамы — не так-то легко было увести его без подозрений, и Сендзаки решился быть проще: — Поднимись наверх, тебя там очень ждут, — сообщил он. — А я пока заменю его, — обратился он к маме, уже чувствуя взгляд Масами, жесткий и вопросительный. Дара коснулась руки Таку, вторя Камо: — Иди, Таку, но возвращайтесь поскорее. Вместе. И передай Йочиро, что только его тут и не хватает. Таку не стал тратить времени на ответ, с трудом он прошел через зал спокойно, не ускоряясь, но по лестнице уже бежал. Распахнув дверь комнаты, Таку увидел, а после нырнул к Эно, обнимая, прижимая к себе, целуя куда-то в волосы. Таку помнил, что ничего не случилось, но это было правдой лишь, пока он не увидел Эно. — Широ, — шепнул Таку, обнимая крепче. Он понимал, зачем должен вернуться, понимал даже почему не один, но не мог сейчас возражать Эно. — Они не подойдут к тебе, не обидят, — беспорядочно зашептал Таку. — Я сделаю так, чтобы ты никогда их больше не встретил. Широ… Таку тоже несло, он действительно заражался ужасом Эно, желая только спрятать и защитить его. Татсуми вышел, и, когда дверь за ним закрылась, Эно разрыл себя и из халата, и из одеяла, накрывая им Таку, забирая его в свой кокон. Эно теперь был совершенно обнажен, а Таку полностью одет, и оказалось удивительно приятно чувствовать кожей чуть шершавую ткань его костюма. Тело вмиг загорелось, а страх начал отступать. Таку не отталкивал и не держался на расстоянии — как-то глупо стало спрашивать, не очень ли ему неприятно. Сомнения таяли под поцелуями Таку, такими легкими и необыкновенными. Такими невинными, когда… Эно не был невинен. И он хотел знать, что… Таку все еще хочет… Его. Эно сплетался с ним ногами и теперь целовал сам, горячо и запальчиво, превращая поцелуи в прелюдию, за которой начиналось желание. — Когда ты со мной так, как сейчас, они не имеют значения. Ничто не имеет значения. Просто… Не отдавай меня. Забери меня… Сейчас забери, я хочу быть для тебя. Сегодня и всегда. Слова рождались сами и выливались на Таку вместе с поцелуем и дыханием. Эно дышал неровно и все чаще, а сердце билось в такт, когда кожа горела и ныла, реагируя даже просто на прикосновения. Эно уже стаскивал с Таку жаркий пиджак, а одеяло упало, потому что и без него стало так… Тепло? Горячо даже. Таку отзывался поцелуям, обнимал и гладил, пытаясь успокоить. — Широ, — горячо выдохнул он, не находя в себе настоящего протеста, но все же пытаясь помнить о мире за дверью комнаты и оттого возражая. — Я не могу остаться, и лучше бы нам вернуться обоим, но я, конечно, не собираюсь тебя отдавать, отпускать, оставлять, или что ты там себе придумал. Ничего ведь не изменилось между нами. Я люблю тебя, вот и все. Таку продолжал говорить, хотя безнадежность его попыток становилась все очевиднее: Таку не пытался ни отстраниться, ни даже перестать ласкать — все же Эно слишком сильно действовал на него, даже когда не пытался раздеть. Таку сдался, замолчал, вползая языком в рот Эно, притягивая его к себе за затылок, скользя по бедру вниз и внутрь, касаясь члена очень осторожно и нежно. Эно слышал Таку, но… Не представлял, как вернется к гостям, словно тогда, давно, они оставили на нем клеймо, и теперь оно светилось ни много ни мало — звездой во лбу. Жгло, вызывая помутнение рассудка. И, если нужно было отпустить Таку, то уж точно только после того… Эно не смог бы объяснить — чего? Но хотел почувствовать любовь Таку внутри и отдать ему свою — сделать все это материальным. Эно уже почти поверил Таку. Даже не так: он поверил бы абсолютно, если бы только не помнил себя с ними. Эно никогда и не забывал, как это было. Только теперь для него это стало предательством. К счастью, тогда он предал не Таку, а всего лишь себя. Но сейчас собирался все изменить, оттого затягивал язык Таку все глубже и льнул к его руке. Не уступить Таку в общем-то было мало реально, но… Эно упрямился. — Не только я, — выдохнул он, прикусывая губу Таку, — вместе. Эно снова и снова хотел отдать Таку то, что они когда-то отобрали, и уже расстегивал его ремень, но чуть повернулся, подставляя плечо: — Хочу засос, — Таку никогда не оставлял их специально, но сейчас Эно хотел его знак на теле, четкий и яркий, желанный, любимый. — Твой символ, чтобы он саднил и ныл. Пожалуйста… Эно расправился с ремнем и перешел на пуговицы ширинки. Было нелегко: дрожали уже не только пальцы, но и весь Эно, но он не искал легких путей и не собирался сдаваться. — Ты сходишь с ума, — Таку заскользил губами по изгибу шеи Эно, приближаясь к указанной точке, и поцеловал, втягивая кожу, даже слегка прикусывая. Эно чуть вскрикнул, но прижался ближе, даже остановившись раздевать Таку. Отпустив, Таку все же отстранился, чтобы сбросить брюки, но тут же вернулся к Эно, теперь усаживая его на себя. — Вместе, но без лишнего варварства, — объявил он, прижимаясь членом к заднице Эно, но не пытаясь войти, только дразня, а потом обхватывая и себя, и Эно одновременно. Под пальцами скользнули френумы, и Таку вдруг до конца собрал эту картинку, прочувствовал, кто эти люди внизу и что они сделали с Эно. Таку поймал Эно за плечо и потянул к себе, чтобы найти его губы. Губы Таку были горячими и захватывающими, они стирали все другое и даже воспоминания исчезали. А Таку опять все переиначивал, не позволяя Эно завладеть инициативой и сделать все то, чего так хотелось. — Это не варварство, это… любовь: когда ты во мне — это лишь ее самый надежный символ. И я… обещаю, когда все они уйдут, можно будет не торопиться, а я стану самым послушным и даже… больше не буду думать глупостей, — Эно обволакивал Таку голосом, побуждая его расслабиться. — Только… Не сейчас. — Эно выдохнул слово и на нем же приподнялся, обхватывая член Таку ладонью, направляя и опускаясь на него. — Да! Только не сердись, ты и так не позволил мне минет. Слова мешались с дыханием, а сердце билось все громче. Эно чувствовал Таку и снова обретал себя. Таку был горячим и увеличивался внутри — Эно с восторгом прогнулся, забирая его глубже. А после открыл глаза, чтобы видеть Таку, чувствовать его, целовать только его и кончать только с ним. Таку, конечно не сердился, он гладил Эно по спине, чуть надавливая на поясницу, но оставляя Эно самому выбирать и темп, и глубину. Таку не слишком нравилось, что для Эно «хочу» и «люблю» столь неразделимы, но Таку и хотел, и любил, потому уступал Эно с восторгом, который все восходил. В глазах Таку не было злости, они сообщали Эно совершенно другое, и он вот сейчас словно плыл и полыхал в любви, что разливалась вокруг, и в совершенной свободе, что давал ему Таку. Это была не свобода «от», а свобода «с», и в том была важная разница. Эно двигался вне всякого ритма, ничего не решая, лишь забирая Таку себе и отдавая себя ему. Он вышептал свое: — Люблю тебя, — Таку в рот за секунду до оргазма. Целовать и кончать одновременно было все еще чем-то запредельным, и они просто соприкасались губами, дыша друг другом. Эно чувствовал себя полным Таку и вот теперь снова целым, не поломанным. Он сдул волосы, чтобы было не так жарко, но не перестал обнимать. Ведь можно было еще хоть немного не отпускать. Таку поцеловал Эно в висок, еще восстанавливая дыхание, а когда оно вернулось, сказал тихо: — Нам надо идти. Я знаю, ты не хочешь, — Таку не позволил Эно даже встрепенуться и проигнорировал то, как изменился его взгляд. — Но это нужно мне. Я хочу быть там с тобой и хочу, чтобы прежде, чем упасть, эти мудаки увидели, как высоко ты. Что они не имеют ни власти, ни силы. Эно опешил на секунду, а после… Вдруг понял. Разум медленно возвращался, и в общем-то… Достаточно было и того, что Таку позвал его. Но он хотел сделать больше, и Эно чуть улыбнулся, сползая с его колен: — Я же обещал, что буду послушным. И я тоже хочу быть с тобой. Даже там. Только придется взять брюки не от костюма. — А что с костюмными? — удивился Таку. — Можно сказать, что они вымокли от моих слез, — вздохнул Эно, уже вынимая из шкафа чистую одежду.