Допустимые потери

Хотя больше никто не тревожит покой Эно, Таку остается на взводе. Масами справится лучше него и даже без него, но не так-то легко отпустить потребность решать и действовать. Азуса, так уже привычно, понимает Таку сразу и беззастенчиво добывает у Масами нужную им информацию. В вечер среды они вдвоем оказываются в окрестностях бывшей школы Таку. Азуса остается прикрытием от своих и страховкой для Таку, пока тот знакомится с Харагути Кацу. Тем, кто играет роль Эно для их общих мучителей. Харагути не ведет себя так нарочито, как Эно, когда Таку только с ним познакомился, но старается казаться милым и нежным, беззащитным. Ничего хорошего он от Таку не ждет, но почему-то и не уходит: пьет облепиховый чай и вздрагивает от сообщений, которые рискует даже не читать. Похоже в расчете на Эно — компания Дои перегнула палку, и Харагути боится согласиться больше, чем отказаться. — Они пишут и моему парню, — говорит Таку, кивая на телефон Харагути. — Я делаю это, не ради тебя, но ради него. И это странная полуправда работает отлично: Харагути Кацу не верит, что кто-то придет спасать его, но, кажется, готов спасаться вместе с кем-то. — Эно Широ, — говорит он своим приятным, мелодичным голосом, — твой парень? Вот прям просто твой парень? Не твоего отца? — Отец по девочкам, — без всякой обиды хмыкает Таку. — А ты знаком с Эно? Харагути качает головой: — Только наслышан. Но он… — Отвечает им, да. — И ты… — Это не он, — сразу признается Таку. — Даже если ты им об этом расскажешь — ничего не случится. И не изменится для них. Мне достаточно того, что они сделали шесть лет назад, чтобы их кастрировать. В общем-то отлично, что они рискнули снова. Эно не собирался их сдавать. Как и ты, я думаю. Харагути краснеет и отводит глаза, стыдясь. Таку вздыхает: — Но, как видишь, ничего не проходит за давностью лет. У них всегда будут эти видео, и тебе всегда будет казаться, что компрометируют они только тебя. Хотя я вот считаю иначе. — А твой отец тоже… Так широко взглянул бы на ситуацию? — невесело усмехается Харагути. — Мой, кстати, да. Но не отец Эно, конечно. И не твой, возможно. Но их родители увидят на них не тебя, а своих сыновей. — У меня только мама, — отвечает Харагути, и Таку понимает его сразу: мама не откажется, но убьется об этот позор, и это кажется гораздо более страшным, чем само происходящее. — Я не прошу тебя ничего делать, — Таку вертит в руках ненужный ему пакетик с сахаром. — Просто хочу, чтобы ты знал, что это скоро изменится. — Зачем тебе это? Чтобы я… знал? Таку пожимает плечами. — Не знаю. Просто… Эно в один миг забыл, что давно под защитой, сразу поверил, что я его брошу. Не хочу, чтобы тебе казалось так же. Даже если бы они сами тебя отпустили, то, что случилось, и то, что они могут передумать, — все равно бы преследовало тебя. А так… Не они короли мира, хоть тебе сейчас так и кажется. Как ты отговоришься, что не отвечаешь? — Они думают, что я не оклемался после прошлого раза, а я делаю вид, что все время сплю и пью обезбол, — Харагути хмыкает. — Они иногда заменяют кнут на пряник, сейчас такой момент. Ну, и у них новый фаворит… Кроме Эно. Новое не всегда лучше старого, но на время может стать интереснее. Кацу ужасно странно, он плохо понимает, что происходит и как ему быть. Последнее чего он хочет, это рассказать ИМ об этом разговоре. Но вот о том, что, если… Они вернут себе Эно со всеми его… талантами, то от Кацу хоть на время отстанут, дадут хотя бы передышку, думает. Кацу очень трудно улыбаться и звенеть голосом, трудно перемещаться с одних колен на другие, бесконечно позволяя трогать себя, трудно уползать под стол, чтобы отсасывать им одному за другим. И хорошо, если новый круг случится не сразу. А если у них нет новой цели или вот… Старой цели, то ему со всем этим как-то быть. Он довольно хорошо внушает им, что в восторге, что гордится их компанией. Его никто кроме них не трогает — это правда. Хотя Кацу иногда кажется, что кто угодно был бы лучше. А может, лучше было бы сдохнуть. Но Кацу — трус и, на самом деле, он боится боли. Это их то ли радует, то ли бесит. Они говорят, что Эно не боялся. Кацу даже позволяет себе думать, что этому Эно просто все нравилось и понравится снова… Но Кацу не знает, как не верить Такуме Оками — еще недавно звезде его школы… Парню неизвестного Эно. Точнее… Условно неизвестного — Кацу его показали. Но он подозревает, что этому вот Оками знать о том не нужно. — Меня некому бросать, кроме них, так что зря ты мне все это рассказываешь, я… боюсь боли. Но… ты чего-то хочешь от меня, — говорит он тихо. — Чего? Кацу надеется, что ответ поможет ему распутаться и понять, что же… Что же теперь ему делать? Он уже год, как не знает ответа на этот вопрос. Не то чтобы кто-то давал ему выбор решать, ему даже в голову не приходило, что можно сказать какое-то там «нет». Но в самый первый раз они читали в его глазах. И говорили, говорили, говорили: — Ты же не трусишь, верно? — Будет круто, тебе понравится… — Разве ты хочешь нас расстроить? Разве есть что-то, что ты не сделаешь для своих друзей? Кацу тоже читал в их глазах: и варианта было только два — или с ними, или против них. И тогда… Даже если он будет кричать и сопротивляться, поверят, конечно им, а не ему. И после будет уже другая история. А ведь они лучше, чем все. Харагути и сам не знает, насколько… Насколько прав. Эно рисковал чуть больше. И от того успел узнать, как это — иметь и такую славу. В двенадцать — не весело и не обернуть иначе. Только снова искать защиты. Они тогда сами уронили его в яму и обернули против него камни, а после сами это остановили. И Эно сошел с ума: он хотел бы и правда поверить, что ему нравится, только не вышло. Кацу не рискует так, он был и остается с ними. И от того с ним они… нежнее? Они довольно быстро объяснили, чего хотят от него. И теперь важно понять, чего хочет от него Оками. Но сидеть напротив него и пить с ним чай, очевидно, много лучше, чем проводить время с ними. Никто не рискнет отвергнуть Кацу — он среди крутых и взрослых парней. Но только… он все равно и сам ни с кем не сближается. На приятелей у него нет времени, а друга… Он может быть и хочет найти, но дружба это что-то такое, где не положено врать, а Кацу не решается сказать правду. Но Оками уже ее знает, и даже нос не морщит, не смотрит уничижительно, и это само по себе ужасно приятно. Таку снова пожимает плечами. Он плохо представляет себе, чем ему может помочь этот парень. Дойди дело до суда — он мог бы стать свидетелем, но Таку не может его заставить просто тем, что знает. — Ты можешь им рассказать, — говорит он уверенно. — Но тогда их скорее всего сорвет. Они боятся и боли, и осуждения, и реакции предков — просто пока не думают об этом, а тут подумают. Может, я просто хотел убедиться, что они действительно настолько дерьмо, а может, я идиот и играю с тобой в благородство — показывая, что мир состоит не только из таких мудаков, как они. А может, чтобы, когда очередная оргия вдруг внезапно прервется, ты не испугался тех, кто придет тебе на помощь. Понятия не имею, — Таку усмехается. — Просто не могу ждать, пока они все еще продолжают… Таку вздыхает и смотрит за окно, узнавая машину через дорогу и даже ее водителя. О слежке за Харагути они с Азусой совершенно не подумали, конечно. — Из-за того, что они сделали с Эно, пострадало много больше людей, чем кажется. И я бы хотел, чтобы ты раньше чем через шесть лет понял, что это не единственный путь. Где ты или жертва, или палач. Мне мало уничтожить их, я бы хотел… Чтобы ты не занял их место. Таку находит эту мысль неожиданно, но она ему вполне нравится. — Запиши мой номер, — Таку сам выводит его на салфетке. — Может, пригодится… Кацу кивает. В первые за последние годы он встречает человека, который ничего от него не хочет, а просто протягивает… Пусть не руку, но салфетку с номером телефона. Кацу понятия не имеет, зачем ему этот номер, но прячет салфетку в карман. Он пока еще не верит и не может подумать о том, что скоро все закончится. И о том, что… он не палач, он приманка: котеночек, который сообщает остальным, что ОНИ безопасны. И от того он с ними в одной упряжке. Ему нестерпимо стыдно, но страшно за себя все же больше. Он смотрит вслед Оками Таку и понимает, если бы тот дал ему задание, то… стало бы легче? Тогда его слова не казались бы такими нереальными и воздушными, словно их может испарить, развеять, что угодно, и не останется ничего. Слова Кэндзи и Иши другие — реальные, они обращаются действиями еще до того, как Кацу может угадать. Он не надеется, просто греет остывающий чай в ладонях. Покинув кафе, Таку пишет Азусе: тот выходит из книжного, которым они отговорились от остальных, когда Таку подходит к дверям. — Ну как? — уточняет Азуса. — Нормально. Ничего супер нового я не узнал, а кроме того… За ним тоже есть хвост Масами. И если я засек Акиру, то он, скорее всего, засек меня… Азуса фыркает: — Ну, тебя же, не меня. Я даже фотографию стеллажа с пособиями Масами скинул. — Юя, — Таку не выдерживает, смеется, и это, конечно, нервное, — твой парень — якудза. Он поведется на это, только если захочет. И я бы не надеялся: он на тебе двинут. — Он хороший, — отзывается Азуса. — Не поведется, но потом поймет. Мы в бар? Или по домам? Таку усмехается, в том, как Азуса не боится Масами, бездна своих смыслов, но все же Таку знает брата пока чуть лучше. — В бар. Поверь мне, сейчас все, что нас может спасти — это чистосердечное признание.