Допустимые потери

Масами слушает доклад Акиры по телефону, и волосы у него на затылке встают дыбом, а взгляд под очками меняется. Масами сжимает кулаки в карманах, докуривает сигарету и отчаянно давит окурок каблуком, а после садиться за руль. Это и способ добраться до места, и возможность сбросить напряжение. Эта тачка — спортивная, и Масами гонит, используя все ее возможности, лавируя между машинами — играя в шашечки. Ни разу не на тоненького — всегда идеально точно и верно — им даже не приходиться притормаживать. Но запал не спадает, конечно, Масами тормозит у бара и забирает с собой портфель. Он прекрасно может поработать и тут. Масами устраивается за своим столом, и вокруг него образуется не полоса, а целая окружность отчуждения. К нему рискует подойти только Ранко, но Масами говорит веско: — Ничего не надо, я не хочу ни есть, ни пить, просто поработать спокойно. Ранко кивает, а после творит свои маленькие чудеса. Оками обнаруживает рядом с собой сначала чай, потом сендвич и даже не замечает, как жует. Масами старается не представлять себе встречу. И не мыслить категориями: «Как ты мог?! Ты! Мой родной брат!» Ещё меньше он хочет представлять себе Азусу. В Масами нет ни единого воспитательного порыва, только ярость, возмущение и бешеная почти ревность. Не к конкретному парню, скорее ко всему миру, к брату вот… И даже Сендзаки и Татсуми не подходят к нему, а устраиваются за стойкой: — Будет гроза, — заявляет Сендзаки. — Лучше не занимать стойку? — уточняет Татсуми шепотом. Сендзаки моргает в ответ: — Да нет, ты можешь даже постоять на голове — Масами и не заметит. Он уже в своих мыслях, они одни его и занимают. Хорошо хоть, что в этом состоянии со всякими там бумажками он только лучше, дотошнее и въедливее. — И ты, что же, не собираешься его успокоить? — Татсуми не спрашивает, а скорее призывает. — Я похож на идиота? Или на самоубийцу? — Сендзаки напряженно улыбается. — Думаешь, это реалистично унять бурю, когда идет девятый вал? Нет уж, вот пусть, кто его так расстроил, тот и успокаивает. Тем более, что… Азусу мой брат пожалеет. Кто же портит свои сокровища? — Азусу? — Татсуми склоняет голову, все же устраиваясь на стойке, спуская ноги вокруг стула Сендзаки. — Азуса же вне подозрений, он… О боже, мог! — Татсуми осеняет. А Сендзаки обращается к Ранко: — Налей моему брату коньяка в чай, за мой счет. — Он заметит, — возражает Ранко. — Не заметит, — Сендзаки щуриться. — А если да, то… Вали все на меня. Он все равно уже в бешенстве. — Мы должны предупредить Азусу, — констатирует Татсуми, уже доставая мобильник. Он набирает Азусе: «Не знаю, что ты сделал, но у нас природный катаклизм, готовься.» — Забудь о них на время, я же здесь, — Сендзаки ловит Татсуми за шею и шепчет ему в губы. Он звучит так, что возражать ему невозможно и Татсуми просто ловит его язык. Сообщение от Татсуми приходит, пока Азуса едет на заднем сидении мотоцикла Таку, потому читает он его уже на парковке у бара, и даже показывает Таку. — Все еще не страшно? — уточняет Таку, предчувствуя ответ. — Скорее интересно, — отзывается Азуса. — Сам не хочешь переждать? — Своих не бросают, — улыбается Таку. — В конце концов, идея была моя. И Эно мой. Хорошо, что хоть кого-то можно провести книжным. В бар Азуса спускается первым, и хотя Масами явно очень занят, он словно чует Юю и вскидывает голову. Масами в своем ожидании листает отчеты, проверяет документы, находит места для уточнений, делает на полях заметки, и ему не нужно смотреть на дверь. Она открывается и закрывается часто, но Оками не отвлекается. Он просто знает — для него Азуса звучит никогда не так, как другие. Масами поднимает к нему взгляд и роняет очки пониже на кончик носа. Азуса идет к нему, и нет ничего кроме: никто не делает этого так, так не подходит, так не смотрит. И у Масами Азуса головного мозга: невероятная нежность, мешается со страстью, пока Оками охватывает Юю взглядом. Азуса останавливается, не из страха и тревоги, а залипая на хищную позу, от которой действительно веет волнами гнева, а потом легко и стремительно приближается к столу. Таку следует за Азусой, хотя не особенно рассчитывает сдержать гнев Масами или даже перевести его на себя, потому на время останавливается, давая ручью столкнутся с морем. Азуса не боится, но и не веселится, ждет реакции. И она не заставляет себя ждать. Масами хочет сжать Азусу в объятии и смотреть жадно — украсть, отобрать, целовать безудержно, но он принимает вызов и складывает руки на груди, так останавливая все свои порывы. Чем ближе Масами, тем яснее его взгляд, Азуса даже не пробует его отвлечь или обмануть. Притормаживает у стола и смотрит в ответ, не кротко и не виновато, зато восхищенно. Когда Азуса останавливается напротив и, вскидывая голову, пихая руки в карманы, смотрит, смотрит, смотрит — смотрит бесконечно, Масами резко поднимается, опаляя дыханием, ловит за ворот и поправляет его. — Это бунт? — спрашивает Масами, и голос его бархатится громовыми раскатами. Азуса не улыбается усилием — он чертовски рад снова найти Масами в конце дня, что проходил без него, но Азусе все же не весело, хотя все равно хорошо. Вместо любых оправданий и объяснений, он поднимает руки, обнимая Масами за шею. Надо что-то сказать, но Азусе все слова сейчас кажутся дурацкими. Он может уверить, что был в книжном, как обещал, даже показать пособия, и рассказать, что ничего же не случилось, но это… глупо. — Нет, — выбирает Азуса. — Не бунт. И добавляет наитием: — Просто я. Пришел. Лишь на секунду Азусе становится страшно, что Масами его оттолкнет, но он тает под его взглядом и снова верит. Все, чему Азуса верит в мире, заключается в Масами. Азуса обнимает, его пальцы скользят по шее, уже пропадая в волосах, и Масами выдыхает жарко, опаляя губы Азусы, что вмиг алеют. Все: «Как ты мог? Что ты наделал? Почему ты мне не сказал? Ты увел у меня информацию!», — меркнут, тонут на дне бездонно-зеленых глаз Юи. Остается только он сам — он в руках. Масами не знает как, но уже скользит по ребрам Азусы под рубашкой. Тот цел и невредим и в общем-то… Ничего не случилось? С ним точно ничего не случилось, а значит — весь мир подождет. Масами улыбается хищно, а после целует Азусу, и правда, как представлял, сжимая его в руках — возможно, до боли. Больше всего хочется сказать: «Все вон!» — и заставить свет погаснуть, но таким волшебством Масами не обладает, а дурно обращаться со своими людьми не любит, оттого он резко подхватывает Азусу под задницу, усаживая на себя. — Не перечь, — предупреждает Масами, а после смотрит на Таку. — А ты сядь и не смей исчезать. Мы не закончили, а только начали. Но продолжим через… полчаса, — Масами не хочет спешить. У него есть, что предъявить Таку, даже больше — он знает, как отомстить. Масами терпеть не может, когда дела делаются за его спиной. Это и правда важно для него. Будь это не Таку, Масами мог бы и не простить. Но на Азусу просто невозможно сердиться — Масами чувствует что-то такое огромное, пугающее даже. Он не понимает, как оно называется, просто держит Юю очень крепко. Азусе не слишком нравится признавать свою принадлежность при других, но он не перечит, даже больше: расслабляется, обхватывая Масами, и шепчет ему на ухо его имя. Тут больше и не добавить. Масами несет Азусу в кабинет, как несколько месяцев назад, и Азуса так же тихонько целует его в шею, ничего не говоря. Азусе не в чем оправдываться и нет нужды доказывать что-то, он все больше просто чувствует Масами и хочет остаться с ним. Масами не может больше сердиться на Юю, не может даже упрекать его — только любить. Но где-то на дне остается горечь и то самое странное большое чувство. Масами не роняет Юю на диван, а садится с ним сам и снова находит взгляд, а потом целует сначала подбородок, потом скулы, кончик носа, глаза, все обходя губы. Внутри щемяще и зыбко, Масами больше не злится, но так хуже — теперь ему почти больно там внутри, и не тревога даже, а разочарование подступает к горлу. Он разочарован много больше в себе, чем в ком-то другом. В том, что не подумал, не обсудил, не обозначил, не объяснил. Ведь и правда не произошло ничего страшного. Если подумать, то все можно обернуть в свою пользу, но Масами теперь не уверен… Не уверен словно во всем и сразу. У него за спиной открывается портал в ад, а он не ждал и не готовился, хотя стоило просто подумать. Так просто было вычислить, что ни Азуса, ни Таку не умеют просто ждать и полагаться на других. Масами дышит загнанно и все скользит губами по лицу Азусы, а ладонями по его ребрам, лопаткам и плечам. Он даже не раздевает. И поразительно ни в чем не может Азусу упрекнуть. Масами тяжело с таким собой, таким он себе вовсе не нравится. Юя сминает все его защиты и разбивает любые доводы даже молчанием. Кого-то такого свободного все еще не удержать под колпаком. Даже под золотым. Даже под колпаком любви. Масами это не нравится, но он смиряется стремительно. Только не может перестать думать о Таку и о том, что мстить ему — это низко. Брат не мстит брату. Масами не хочет, чтобы Таку было тяжело. Так же как он не уверен, что Эно нужно хоть что-то из этого знать. Но до того Масами думал, что и Таку знать не стоит, а к чему это привело? Масами чувствует себя усталым, даже глаза у него, оказывается, болят от документов. Он гладит Азусу тягуче и сладко, все же начиная постепенно раздевать. Азуса отзывается ему, но чувствует, как все идет не так. Как Масами теряет такую привычную силу и стойкость, как он… расстроен. Впервые Азуса чувствует именно это. И можно бы, наверное, объяснить в чем был их с Таку план, но Азуса просто поддается Масами навстречу и напоминает: — Я люблю тебя. Это странные слова сейчас, но Азуса знает, как многое они могут исправить. Азуса гладит и целует сам, настойчиво находя губы Масами, прося его о поцелуе. Азусе не догадаться о том, что Масами ощущает их выходку предательством, но он догадывается о самом Масами и хочет его утешить и успокоить. Масами отзывается легко, так же как, на самом деле, верит Юе — не может не. Азуса приоткрывает губы, и Масами забирает себе поцелуй. Свой поцелуй и своего Юю. Он целует глубоко и со всей нежностью, словно пытается сказать что-то этими поцелуями, хотя сам не знает что, но… в любви он так признается точно. И эта любовь сильнее всего — если Азуса любит, то остальное не важно. Возможно, в остальном Масами сам виноват — он же старший и должен быть терпеливым и мудрым. Но стоит в который раз признать — он не таков. Умный, да, хваткий — точно, упрямый, деятельный, но не терпеливый и не мудрый. Даже не… взрослый? Это почти пугает, но Масами лишь сильнее стискивает Азусу в объятиях, стараясь дышать чуть ровнее, успокоиться. — Дурацкие у меня реакции, — усмехается Масами Азусе в ухо. — Но ты не должен волноваться, у нас все хорошо. Пока ты со мной — остальное не страшно. Масами и не знает, как повторяет мысли Камо когда-то. Потому что их корни глубже — они где-то в отце. Которого Масами сейчас так не хватает. Но отцу они все вместе ничего не рассказывают. Правда, это потому, что он не спрашивает. Для Масами это так. Он знает, что… если что-то решил — отец позволит. Он может возмущаться, требовать и орать, но позволит, если важно. И Масами с шестнадцати лет ничего не делает за спиной отца — с ним он всегда играет открыто. Не спрашивает, но хотя бы ставит в известность. Но Масами не посвятил в этот договор братьев и Азусу, а значит — сам себе виноват. И никогда, наверное, не поздно. Масами хочет верить, что не поздно, потому что у него внутри теперь недоверие. Пока ничего страшного не случилось, но… хоть охрану приставляй. Масами думал так сделать с Эно, но тот как раз не стремится проявить инициативу, зато ужасно увлеченно учится последние дни. Мысли не позволяют Масами улететь и забыться с Азусой: их слишком много, и они разрывают голову, рождают чувства, а те рвут грудь. И, конечно, не стоит быть таким впечатлительным. Может, стоит даже свести все в недоразумение и шутку — проехать. Взрослый человек сделал бы так. Но для Масами… Это его любимый и его брат. Значит поступить так — это похерить что-то очень важное между ними. Масами так не хочет. — У нас, но не у тебя, — улавливает Азуса. Масами сейчас даже гладит его иначе, словно… между ними стена, и Азуса легко предъявляет то, что смущает его самого: — Я бы ни для кого, кроме Таку на стал искать эту информацию. Это ведь тебе ничем не могло навредить. А мы… Мы же… «Семья,» — сглатывает Азуса, выбирая более простое: — Заодно, — а следом находи верное слово: — Прости. — Я знаю, — отзывается Оками, просто прижимая Азусу к себе и гладя по лопаткам. — И тебе не за что извиняться. Таку твой друг. А я на тебя не сержусь… — Масами не врет. Он и на Таку больше не сердится. Просто не понимает, что сделал настолько не так, чтобы… Таку не доверял ему так сильно? Ведь суть в том, что Таку не поверил. А Масами надеялся, что он хороший брат. Надежный и верный. Может быть — лучший. — Наверное, даже наверняка… мы должны вернуться и поговорить. Хорошо? А потом поедем. Я устал и хочу домой, — заявляет Масами, так словно ему четырнадцать, и все не по его. Вообще-то это довольно сильное с его стороны решение — не уехать домой сразу, сейчас с Азусой. Просто прочь ото всех, кроме него. — Хорошо, — Азуса соглашается легко и сразу, обтекая Масами руками. — Не знаю, о чем ты думаешь, но лучше бы просто сердился. И я бы тебе рассказал, что мы не подставлялись, что я правда торчал в книжном, и уверен, меня Акира не засек. Азуса прижимается щекой к плечу Масами и вздыхает, не находя подходящих слов и объяснений. Словно, что бы он ни сказал, это будет не о том, о чем Масами переживает. — Тебе не нужно оправдываться, — говорит Масами, обнимая Азусу крепче и отпуская. — Пойдем, и я попробую объяснить в чем суть, — Масами вздыхает, но чуть улыбается Азусе. Тот отпускает неохотно, но идет рядом уверенно, успевая прильнуть и сорвать себе поцелуй — Масами не может ему возражать, он бы с удовольствием и обратно отнес бы его на руках, но они спускаются лишь держась за руки, заставая сцену, где Таку в своей непримиримости говорит с Сендзаки и Татсуми, когда Эно уже у него за спиной.