Допустимые потери

Эно не понимает в чем дело, но чувствует — что-то не так. Что-то не так с Таку. Это неуловимое: в словах сообщений не поймать, но Эно всегда читает сообщения от Таку с тем выражением, с каким тот бы их сказал. И последнее не такое, как всегда. Эно без Таку скучает, хотя подготовка к экзаменам идет полным ходом. Можно бы гордиться, но Эно считает это само собой разумеющимся. Меньшее, что он может сделать в ответ на отношение к нему семьи Таку — это не подкачать и… Не создавать им тревог. Хотя он уже создал, а они не отворачиваются. Как и Таку: он остается, снова и снова — и Эно почти спокоен. Теперь ему трудно понять даже, почему он сам так сильно испугался, почему так расклеился поначалу? И Эно пишет Таку простое: «А ты где? Очень занят?» Пока Масами уносит Азусу, Таку послушно усаживается за стол и достает телефон, чтобы ответить Эно. Читая его сообщение, Таку улыбается и отвечает просто и честно: «Я в баре. Расстроил Масами… Если ты хочешь, можно спуститься в сторожку, кто-то из ребят тебя подвезет сюда. Один не ходи. Я могу сам им написать, если стесняешься.» Таку вовсе не против, чтобы Эно оказался рядом. Не против и признаться ему, где и с кем был сегодня. Так, на самом деле, будет даже легче ждать и встречать негодование Масами. Таку угадывает Эно, и Эно от этого тепло. «Я скоро буду. И я никого не стесняюсь, ты же знаешь. А теперь и не боюсь. Ты сделал так. Теперь я могу намного больше, чем невредимым добраться до бара — верь в меня,» — Эно ставит Таку смайл с языком, а потом посылает сердце в огне и собирается. Он спешит и ему хватает пяти минут, прежде всего на то, чтобы убрать волосы и натянуть рубашку. Эно находит внизу Ята, и это лучше, чем можно было ждать. — Привет, — Эно здоровается и приподнимает очки, — если не очень занят, то прокати меня до бара с ветерком. Пожалуйста, мне правда очень надо. Ята улавливает взгляд и даже легкие тревожные нотки. Эно не нужно его убеждать для него он парень Таку, а значит — свой. — Поторопимся, — Ята идет к гаражу. В баре с Эно ничего не случится, а никто не велел не выпускать его из дому, лишь оберегать. Ята как раз свою работу и делает, ведь Эно — его задание. Но он предпочитает не ставить его об этом в известность… Сендзаки и Татсуми приходят к Таку, вопрошая взглядами, и он качает головой: — Дождемся грозного громовержца, чтобы два раз не повторять. — Впервые на моей памяти ты выбесил Масами, — Сендзаки даже не ухмыляется. — Он просто драматизирует, — отмахивается Таку, ему, как и Азусе, не страшно совсем, хотя от настроения Масами разбирает тревогой. Таку готов отстоять любое свое решение, но Камо прав: еще никогда Масами по-настоящему не сердился на Таку. Но это, в конце концов, дело Таку, как когда-то для дела Масами Таку оказался в школе, где Эно Широ был распорядителем игры. Таку отыграл эту карту, и теперь… Вся королевская конница И все королевская рать будут делать то, что Таку хочет — его Эно… защищать. Сендзаки тем временем подъезжает на своем стуле к Татсуми, чтобы обнять его со спины, но поглядывает на лестницу. — Масами ужасно странный. Он больше не злится, но… его лицо было особенным. Мне кажется, для него все серьезно, — говорит Сендзаки и закуривает. — А ты улыбаешься и это значит, Эно скоро будет здесь. Хочешь… Я могу поговорить с Масами, если ты объяснишь в чем дело, — Сендзаки и сам от себя таких слов не ожидал, но они приходят и занимают свое место. Таку поднимает взгляд на Камо и качает головой: — Я справлюсь. А дело… Я встретился с парнем, который нынче играет для этих мудаков в Эно. Акира меня засек, как и я его… Но Масами, похоже, сделал из этого какие-то неожиданные выводы. Я не подставил Азусу, он прикрывал меня от самого Масами, но… Что-то в этом, видно, было. Большее, чем просто злость. — Ты не доверился ему, — Татсуми легко улавливает эту суть. — Мне было жутко, когда на первом распределении Кехей отказался от помощи. И мне тогда достало лишь подкинуть карту, а тут… Таку… Это ведь не школьная игра… — А в чем разница? — искренне удивляется Таку. — Во всем, — вступает Сендзаки. — Только благородные идиоты вроде тебя и Азусы могут не понимать. Игра была жуткой, но была игрой, она заканчивалась за воротами школы, как бы тяжело ни было в ней. Потому Азуса и позвал меня, и оказался рядом с Масами. А вы… Я согласен с Масами — придурки оба, так рисковать! — Да чем?! — Таку даже привстает за столом. — Их двое или трое: я бы и один их раскидал, а при том, что Акира был через улицу, а Азуса в книжном магазине, это просто ерунда! Они позволяют себе такое, а я что должен просто смотреть?! Эно сбегает по лестнице, не забыв, поблагодарить Ята. Он идет по залу, и шаг его пружинит. То, что так бесило в его детстве родителей — словно он все время стремился прыгнуть или полететь, а потом перестал. Но сейчас снова, не вспомнил даже, а просто… Рядом с Таку он чувствует себя так, а Таку не останавливает. За столом только Таку и Сендзаки с Татсуми, и Эно совсем расслабляется. Зато слышит последнюю фразу. Эно скидывает кеды и забирается на диванчик, устраиваясь на его спинке, за Таку, обнимая его коленями и руками: — На что ты собрался смотреть? Звучишь, как в том иностранном фильме, что ты показал мне: «Стоять, смотреть и ждать, когда…» Что готовится? Эно чувствует себя поразительно уверено: это его Таку, и ему можно все. Эно верит в Таку так, как можно в бога, даже сильнее, ведь Таку настоящий, и у веры нет преград. Таку не отвечает сейчас даже нежности Эно, хотя ловит его ладонь и сжимает. Это ничуть не сбивает Таку с настроя, как и спустившийся к ним Масами, Таку отвечает в воздух, цитируя Эно до конца: — Готовится смертоубийство! И вы сейчас пытаетесь убедить меня, что стоило подождать… Хотя мы опоздали на шесть лет! Эно смотрит в приближающегося Масами из-под очков, когда на Масами их нет. И во взгляде его что-то не так, как всегда. — Что-то случилось, — констатирует Эно. — Редкая проницательность, — хмыкает Сендзаки. — Я думал, они никогда не ссорятся. Эно не убивается, но подозревает, и ему не нравится быть причиной ссоры братьев Оками. Он замирает, ловя прикосновение Таку, и обращается в слух, потому что Масами и Таку не стоит сейчас мешать. Масами выпускает руку Азусы, отправляя его к Таку на диванчик, а сам на манер Сендзаки седлает стул. И лицо его крайне серьезно, даже трагично. Сендзаки отлично помнит Масами таким: в пятнадцать это выражение не сходило с его лица, и Сендзаки ужасно бесило, но сейчас он просто протягивает старшему брату сигареты. Потому что понимает его во всем. Если бы Татсуми выкинул подобное, то… Это ничего бы не закончило, но, возможно, лицо Сендзаки было бы не менее трагичным, чем у Масами, только еще более зловещим. — Да, — Масами кивает. — Опоздали, и прошлого не воротишь, но… оно должно остаться в прошлом. И… — Масами затягивается, — мне казалось, я делаю для этого все. Мы не стоим на месте, лишь двигаемся в верном направлении. И я не знаю, что сделал не так, но… Вы мне скажете. Где же я так облажался, в чем ошибся, что… Вы… Оба не рискнули поверить мне и поставить в известность о своих планах? Почему предпочли провернуть все за моей спиной? В чем я был плохим братом и парнем, как потерял ваше доверие? Настолько, что вы решили… рисковать собой за моей спиной. Сендзаки тихонечно свистит: — Та-та-да-дам… Та да-да дам… Я бы сказал, что знаю ответ, но я лучше промолчу. — Да, пожалуйста, — серьезно отвечает Масами, глядя только на Таку, не на Азусу. Но Таку переглядывается именно с Азусой, находя в том не только поддержку, но и начало ответа: — Мы, — Азуса уверенно говорит за них обоих, — не сомневались в тебе. Хотя вообще-то не знали, что кто-то следит за Харагути. Но с ним никто не пытался поговорить, а это… важно. — Он не сообщил мне ничего нового о них, но он узнал, что больше не один, — уверенно продолжает Таку. — Да черт возьми! Таку восходит так, что ему шаг до крика и прыжка на стол, но он звучит, как Таку: звеняще, остро, но так поразительно уверенно. — Может, впервые в жизни этот парень услышал, что не будет один. И ему не пришлось ждать шесть лет! А это, твою мать, тоже важно. Если бы хоть кто-то из этих мишеней чувствовал право защищать себя, позвать маму или папу! Знал, что в мире есть кто-то кроме этих мудаков! Азуса не взводится, как Таку, но понимает его до конца, и смотрит на Масами, помня, как не мог позвать его, только отдать себя, чтобы смысл изменился. Чтобы появилась эта опора, хотя бы в вере, что он принадлежит тогда еще чужому, но превосходному Оками. И Азуса почти шепчет, напоминая: — Я позвал тебя. Эно отлично слышит Таку и осмысляет услышанное. Ему требуется несколько секунд на то, чтобы смириться с такой потрясающей заботой Таку о чужом каком-то Харагути. Секунды и два вдоха на ревность и боль, а после Эно проживает продолжение. Это то, что так попадает в него. Может и в Харагути, но прежде всего — в самого Эно. И Харагути вдруг достается все то, что Таку хотел бы успеть дать Эно, но не может. И ревность отступает. Эно впитывает слова Таку порами, и… Это не так просто объяснить, но Эно продал бы душу… нет, не продал, а отдал, появись Таку в его жизни на шесть лет раньше со всеми этими не словами — смыслами. Даже не на шесть, а на четыре, на год. Когда угодно. Таку так прав и так прекрасен, так хорош, что сердце замирает, выстукивая. Но Эно лишь чуть придерживает Таку за плечи, мешая ему вскочить. Это просто: быть на его стороне, защищать его — Эно уже знает, что сказать. Масами смотрит в Таку и усмехается: — «Один на крыше. Лувье и Фарж в машине. С последним ты уже разобрался. За домом Обере, Дюгуано и Пера. А у них под боком, вместо мебели, Виктор и Эгуле. Да ещё в бистро Мартен и Бишано», — цитирует Оками. — И ты настоящий Профессионал. Но я не то, что не инспектор Розен, я, к счастью, и не предатель Эдуард. Оттого и не понимаю, почему… Таку, почему ты не мог мне сказать об этом? Не спросить, не требовать, хотя бы поставить в известность, а не просто… рисковать собой за моей спиной. Разве я хоть раз предал тебя? Или Юю? Или Эно? Разве я отказал в помощи когда-то? Почему нужно было вот… так? И как вы оба… не понимаете, что это уже не школа? Это большие мальчики. Может быть, этот конкретный разговор ничего не решал и не был опасен, но… сами по себе подобные решения дальше — это реальность. Та, в которой я могу не успеть. Масами выглядит совершенно спокойно, но голос его вибрирует, а грудь вздымается. — Чем я заслужил ваше такое недоверие? Это кроме того, что… Вы были поразительно, непозволительно самоуверенны, и… Я мог бы потерять вас. Так же как… Это все еще может все разрушить, но черт с ним, другое интересует меня больше. — Он заговорил цитатами, — шепчет Сендзаки в ухо Татсуми, — это просто эпогей тоски. — Сендзаки поднимается и провозглашает: — Я принесу нам выпить. Кто обсуждает такое на трезвую голову? Татсуми отпускает его, но вслушивается и всматривается. А Эно обнимает Таку сильнее. Он странно понимает Масами тоже и знает: нужно молчать, не влезать, хотя… Так хочется. Но это не просто слова и не просто идеи. Это что-то важное. И только они сами могут договориться. А Эно еще успеет сказать все, что угодно. Но в ухо Таку он шепчет свое искреннее: — Спасибо. Эно все понимает, и он ужасно, почти до слез благодарен, хотя, как и Масами, ужасно бы волновался. Таку вновь переглядывается с Азусой, замечая, как удивительно Масами не отреагировал на его «я позвал тебя». Таку качает головой: — Не вынимай из контекста. В школе было страшнее, мальчики были младше, но их был — легион. А тут… Масами, что сказал бы мне в лицо сын Танаки? Позвал с собой, не более. И я… Таку лишь на мгновение понимает, о чем толкует Масами, и в этом месте предъявляет просто: — Ты не предаешь, лишь оберегаешь, но я не приблизился к тому, от чего. Масами, разве же мы предали тебя? Я бы не подпустил их к Азусе никогда, а со мной они бы играли в другую игру. И я бы выиграл. Выиграл, даже просто сказав, что Эно — мой парень. И может, тот живец, что нам нужен — я. Тогда, даже узнай они о моем разговоре с Харагути — не удивятся. Но, — Таку оборачивается к Эно резко, мгновенно, и говорит тихо и вкрадчиво: — ты никогда не приблизишься к ним, а они к тебе. Никогда! Таку уже целует Эно, и ему ни капли не сложно самому оказаться под любым ударом, но никогда не оставить там никого, кто ему важен. И отдельно никогда — Эно. Эно сладко, и он утягивает Таку в этот поцелуй, затягивает в себя — не хочет отпускать, но выдыхает ему в губы: — Никогда, обещаю, — это самое простое обещание в его жизни. Эно знает, он бы был отличной разыгранной картой, но они больше не играют в карты — это другая игра. И, может быть, Эно не силен в шахматах, но… Он знает, кого нужно разыграть сейчас, и это не Таку. Без Эно он для них не имеет смысла. Но есть тот, кто имеет, как бы они его не обесценивали. Если с таким азартом припомнили Эно, то… он уверен — Харагути похож на него. И он может оказаться в дамках, стоит только довести его до последней черты. Когда Таку отпускает, Эно перемещается на его колени, но говорит Масами: — Не я, а Харагути. Сейчас он сможет столько, сколько никто не сумеет. Масами вдруг снова приходит в бешенство. Они уже обсуждают план, и может быть… стоит послушать, может быть в словах Эно очень много смысла, и в кои-то веки его голова на плечах даже больше, чем у кого-либо? Но для Масами это лишь… мишура, это задача — защищать Эно. О других он и не думал, и плевать ему на Харагути! И, может быть, он просчитался. Может быть, даже… наверняка — Таку оказался много благороднее, чище, светлее… Масами это восхищает, но и пугает. Вот только… все они не понимают. Сендзаки стукает перед Оками бокалом виски, а перед Таку пивом, поразительно не эгоистично. Масами даже пьет: делает большой глоток, прокатив виски на языке, а после упирается взглядом в Таку, поднимается и отводит Эно рукой: — Не стой на моем пути, — просит Масами вкрадчиво, тихо, и Эно стекает с колен Таку в бок, а Масами дергает брата за ворот, поднимая к себе. — Какого хуя? — выплевывает он Таку в лицо. — Ты вообще слышишь меня? Даже не пытаешься, но так не пойдет. Все это не ответ на мой вопрос. И, может быть, ты прав… Может… только ты и прав… Может быть, чертова жизнь какого-то Харагути стоит много, но для меня… стоит твоя. И Азусы. И ты все еще не сказал мне… Масами восходит, но его удар замирает в кулаке, бьет в пальцы, которыми он хрустит. — Какого хрена, ты не сказал мне?! Не обсудил, не пришел, не рассказал о своих гениальных идеях, не объяснил, не предупредил? И это то, что только между нами. Это то, что ты счел возможным провернуть со мной. «И я не понимаю, как дальше тебе верить», — вот что думает Масами. — Это была подлость, которой я не заслуживал. И не ври, что моя реакция остановила бы тебя, но… Я хотя бы знал! Я не хренова волшебная палочка, которую ты можешь достать из кармана, когда нужно, а после запихнуть обратно до поры до времени. И я все еще не готов потерять тебя. Ни тебя, ни Юю. И меня не устраивает, что ты готов рисковать собой. И посрать на все планы, где ты это делаешь. Ты… Масами снова не бьет лишь усилием воли. — Ни хуя не понимаешь и восходишь в своем героизме, когда можно никем не рисковать. Ни другими, ни собой. Я… видеть тебя не хочу! Масами выдает все это так, словно его тошнит словами, а потом отпускает ворот Таку и смотрит в его лицо, на то, как играют его желваки и горят глаза. И Масами никогда не прав, когда так сердится. Он даже узнает в себе отца. К счастью, ему не стыдно сходства, и Масами заканчивает: — Ближайшие десять минут. Ты… Очень обидел меня, Таку. И это не игры. Это то, что… Я считал мы заодно, а ты поступил со мной так, словно я против. Я… пойду подышу. Сендзаки успевает вложить в руку Масами бокал, а после тот удаляется так стремительно, в одном лишь распахнутом пиджаке — в осень. И в том тоже его любовь — он не хочет делать Таку больно — Сендзаки поразительно это видит, замечает. И ему вдруг хочется… чего-то странного. Написать маме или папе, попросить помирить их. Никакие планы правда не имеют значения. Сендзаки думает, что Масами снова угробит руки, и ему жаль. — Это все… Просто нечто, — выдает он. — Я принесу еще выпить. Татсуми тут же поднимается и добавляет: — Я помогу. Сендзаки выдыхает, ему так это нужно. Таку остается с этой отповедью и так странно жалеет, что он не Сендзаки: нет никакой каморки под крышей, а бежать с Эно в родительский дом — бред. Таку осторожно и нежно отлепляет от себя руки Эно, так же осторожно прощается взглядом с Азусой и следует за Масами. Азуса провожает Таку взглядом, задумчиво закусив губу. Он помнит, как Масами ушел от него в тот вечер, когда все между ними решилось, точно так же злясь, что не контролирует все и всех. Признаться, Юя почти никогда не видел Масами таким после: всегда только безмерно уверенным, сильным, решающим… Доверяющим. Это то самое верное слово. И, несмотря на то, что они с Таку думали о последствиях своей вылазки, Масами совсем не обиделся на Азусу, а Таку перестал доверять? Азуса может понять, что случилось, но как и сам Таку не улавливает, почему Масами подумал именно так.