Fragments of us

Хёнджин не мог перестать думать о нём. Прошло несколько недель с тех пор, как Феликс начал проявлять свою непоколебимую теплоту, его лёгкие улыбки и необыкновенную способность появляться именно тогда, когда Хёнджину это было нужно, независимо от того, осознавал он это или нет. И теперь, через несколько дней после их последнего группового проекта, Хёнджин обнаружил, что его мысли всё чаще блуждают в сторону Феликса, чем он был готов признать. Он поймал себя на том, что украдкой поглядывает на Феликса в классе, его взгляд задерживался на том, как золотые волосы Феликса отражали солнечный свет, как его веснушки, казалось, умножались в свете, или как его смех—громкий и беззастенчивый, заполнял комнату без усилий. Феликс был не только вспышкой солнечного света. Хёнджин увидел это. За этой теплотой скрывалось что-то более глубокое—тихая, непритязательная забота, которая шла глубже, чем Феликс позволял себе показать. И это, сука, сводило Хёнджина с ума. Художественный класс стал их неписаным местом встреч, убежищем для обоих из них, каждый по-своему. Хёнджин работал над своими эскизами или картинами, а Феликс устраивался в соседнем кресле, либо рассказывая о чём-то случайном, либо сидя в дружеском молчании. Сегодня было не исключением. Хёнджин был сосредоточен на новой картине, его руки были покрыты полосами синего и белого, его бровь была сдвинута в концентрации. Феликс откинулся в своем обычном месте, жуя чипсы и наблюдая за работой Хёнджина, как будто это было самое очаровательное, что он когда-либо видел. —Ты сумасшедший, — сказал Феликс вдруг, нарушив тишину. Хёнджин взглянул на него, подняв бровь. —Что теперь? —Как ты, блять, делаешь так, чтобы это выглядело так легко? — спросил Феликс, показывая рукой в сторону холста. —Я бы просто намазал туда краску и надеялся на лучшее. Но ты? Ты делаешь так, как будто это пойдёт в ёбанную галерею. Хёнджин закатил глаза, на его шее появился слабый румянец. —Это просто практика. —Чушь, — сказал Феликс, улыбаясь. —Ты просто талантлив до безумия. Хёнджин пробормотал что-то под нос и снова повернулся к холсту, но углы его рта дрогнули вверх, несмотря на себя. Только когда Феликс встал, чтобы выбросить пустой пакет от чипсов, он заметил пятно краски на щеке Хёнджина. —Чувак, у тебя краска на лице, — сказал Феликс, смеясь. Хёнджин моргнул, его рука инстинктивно потянулась, чтобы стереть пятно со щеки. —Неа, не там, — сказал Феликс, шагая ближе. —Вот, дай мне. Хёнджин замер, когда Феликс сократил расстояние между ними. Его руки были покрыты краской, поэтому он не мог протестовать, когда Феликс протянул руку, его пальцы нежно коснулись кожи Хёнджина, когда он стер краску большим пальцем. Кабинет вдруг стал невыносимо тихим. Затаив дыхание, Хёнджин оказался лицом к лицу с Феликсом, достаточно близко, чтобы увидеть мелкие золотые точки в его коричневых глазах, нежную кривую его веснушек, легкий поворот его губ. Блять. Хёнджин давно заметил, что Феликс был хорош собой, но это было что-то другое. Видеть его вблизи, с его тёплым, веснушчатым лицом и этими мягкими, задумчивыми глазами, было достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких Хёнджина. —Вот, — сказал Феликс мягко, его голос вытащил Хёнджина из его мыслей. —Все чисто. Он отступил назад, совершенно не замечая хаоса, который он только что оставил на своем пути. Хёнджин быстро повернулся обратно к холсту, надеясь, что Феликс не заметил, как его уши горели. —Спасибо, — пробормотал он, его голос был тише обычного. —Не за что, — сказал Феликс, его улыбка была лёгкой и яркой. В ту ночь Хёнджин сидел за своим столом, его скетчбук был открыт перед ним. Он не мог перестать думать о Феликсе—о том, как он улыбался, о том, как его прикосновение было так неформально, но оставило кожу Хёнджина горящей. Прежде чем он смог остановиться, Хёнджин начал рисовать. Линии легко соединялись, почти слишком легко, как будто лицо Феликса было выгравировано в его уме все время. Его растрепанные волосы, его веснушки, его глаза, которые, казалось, несли в себе больше глубины, чем они позволяли себе показать—всё это соединилось на странице с точностью, которую Хёнджин не чувствовал уже несколько недель. Когда он закончил, он смотрел на рисунок, его грудь была сжата странным сочетанием гордости и паники. Это был Феликс, ясный как день, его тепло каким-то образом запечатлённое в мягкости линий. Но Хёнджин не мог показать это ему. Не сейчас. Он осторожно закрыл скетчбук, его сердце билось в груди. На данный момент рисунок останется скрытым—секретом, которым он ещё не готов поделиться.