Fragments of us

Хёнджин сидел на полу своей спальни, мир снаружи был тёмным и молчаливым. Слабый свет настольной лампы едва достигал его, отбрасывая длинные тени по комнате. Его скетчбук лежал открытый рядом с ним, пустые страницы смотрели на него, как обвинение. Он сидел там уже несколько часов, пытаясь рисовать, пытаясь вылить хаос в его голове на бумагу. Но каждый раз, когда он брал карандаш, его рука замерзала. Это не работало. Ничто, блять, не работало. Голоса в его голове были беспощадными. Ты слабый. Ты обуза. Ты, сука, даже не можешь справиться с жизнью без того, чтобы разваливаться. Грудь Хёнджина сжалась, его дыхание стало поверхностным, когда он свернулся в клубок, его руки дрожали. Боль в его груди была невыносимой, сырой, разъедающей болью, которая, казалось, готова поглотить его целиком. И тогда, как шепот, где-то далеко в голове, пришла мысль, с которой он боролся уже несколько недель: Ты знаешь, как это остановить. Его пальцы колебались, когда он протянул руку к ящику, где он хранил свои художественные принадлежности. Медленно он открыл его, его рука дрожала, когда он протянул руку к небольшому, острым лезвию, спрятанному в задней части. Не было так, что он не думал об этом раньше. Он думал. Каждый блядский день. Но он держался, держался за слова Феликса, за браслет, всё ещё обмотанный вокруг его запястья. Ты сильный. Ты не одинок. Но сегодня ночью эти слова казались далёкими, заглушёнными голосами, кричащими на него. Он прижал лезвие к своей коже, прямо над побледневшими шрамами на его руке. Его дыхание застряло, его грудь поднялась, когда острый край вонзился в его кожу, оставив тонкую, багровую линию на своём месте. Боль была мгновенной, острой и сосредоточенной, прорезающей онемение в его груди, как спасательный круг. Ещё один порез. Затем ещё один. Его дыхание стало более ровным, когда кровь выступила, стекая по его руке и окрашивая край его рукава. Жжение было комфортным, успокаивающим, как ёбанный вид облегчения. —Сука, — прошептал он, его голос дрожал, когда слезы текли по его лицу. Он сидел там, казалось, вечность, лезвие всё ещё было в его руке, свежие порезы горели, как огонь. На следующее утро Хёнджин надел длинную рубашку, ткань была мягкой против его сырой кожи. Он потянул рукава вниз, пока они не покрыли всё, прежде чем он вышел из дома. В школе он держал голову опущенной, его волосы падали на его лицо, когда он избегал зрительного контакта с кем-либо. —Хён! — голос Феликса прозвучал по коридору, яркий и знакомый. Хёнджин напрягся, но не остановился, его ноги несли его к художественному классу без слов. Феликс догнал его, встав в шаге от него. —Эй, — сказал он, его тон был мягче теперь. —Ты был отдалённым. Что происходит? —Ничего, — пробормотал Хёнджин, его голос был плоским. Феликс нахмурился, глядя на него. —Ты уверен? Ты херово выглядишь. Хёнджин издал безрадостный смех, его взгляд был зафиксирован на полу. —Спасибо. —Я имею в виду, — сказал Феликс, его веснушчатое лицо сморщилось от беспокойства. —Ты был не в себе с того дня в столовой. Поговори со мной. —Блять, Феликс, я не хочу говорить, — резко сказал Хёнджин, его голос был более резким, чем он намеревался. Феликс остановился на месте, его выражение было раненным, но решительным. —Хорошо, — сказал он тихо. —Но я здесь, когда ты будешь готов. Хёнджин не ответил, его грудь сжалась, когда он ушёл. Остальная часть дня прошла в тумане. Хёнджин сидел на уроках, его рукава были потянуты плотно над его руками, его ум был в другом месте. Свежие порезы на его руке горели каждый раз, когда он двигался, постоянное напоминание о битве, которую он проигрывал. Но сколько бы он не ненавидел себя за это, часть его была благодарна за боль. Потому что по крайней мере это было что-то, что он мог контролировать