Обращеныш, который меня ненавидит

- Да он просто сменил шило на мыло. Серьезно, ни та, ни другая особого восторга не вызывают, - двери открылись, и среди прочих гостей санатория Николай с Яковом вышли из кинотеатра, на белом полотне позади них все еще еле заметно шли титры. - Но я бы болел за Вивьен, у Карен явно фляга свистит. - Главный герой тоже не так чтобы сокровище какое-то, - Яков улыбается и не сводит с него глаз, они вслед за всеми идут в бар. - Бокал на ночь? - Не хочу спать, - Николай не останавливается, проходит комнату насквозь, потом освещенный коридор и попадает в темную библиотеку. Здесь никого, от лунного света все черно-белое, словно фильм все еще не окончился. За окнами шумит в соснах ветер, прогнозы обещали грозу, быструю, бурную, майскую, но тучи еще не наползли. - Скажи мне… Яков отпускает край портьеры, оборачивается, и хотя голос Николая был близко, самого его рядом нет. Старые вампирские приемы: он обернулся в тень, и обычному глазу его не разглядеть. Яков может его найти, по дыханию, движению, они словно дают рябь, но он не торопится. - Что сказать? - То, что я не давал тебе говорить. Все, вообще все, что хотел мне сказать. - Если пообещаешь, что не перебьешь и не остановишь меня, что бы ты ни услышал. - Обещаю, - голос такой глухой, словно бы испуганный. - Но ты выйдешь из тени. - Нет. О, он правда испуганный, но вместе с тем любопытный, он столько раз обрывал Якова, а теперь хочет слушать. Может, и раньше хотел? Он определяет положение Николая, но старается не смотреть туда, закидывает руки за спину и идет вокруг столов. - Для начала тебе нужно знать, что я возвращался в Россию около дюжины раз за эти годы, и ждал тебя под дверями гораздо больше времени, чем ты думал. Смотрел на тебя, ведь даже портрета твоего у меня не было, а свои официальные ты специально велел перерисовать, чтобы никто не знал, как в действительности выглядел Николай Гоголь. - Ты не разу не подошел. - А ты бы хотел этого? - Яков ждет ответ, но когда молчание затягивается, продолжает. - Я бы не услышал ничего нового, ты бы гнал меня и гнал. И я заставлял себя вновь уезжать. Но худшее было в те ночи, когда ты снился мне. - Почему? Что было в тех снах? - До того как все конфисковали, у меня был дом на юге, в районе Фанагории. Во сне всегда был этот дом, не знаю почему. Я выходил в во внутренний двор, там были качели в углу под инжиром, а в качелях всегда спал ты. Я опускался на землю рядом, всегда неслышно, но ты всегда просыпался и смотрел на меня с такой ненавистью... - Отвезешь меня туда? - Да. Но это будет только через девяносто пять лет. - А до этого? Яков покачал головой и грустно улыбнулся. - Если бы это решал только я, то украл бы тебя. Похитил и увез куда-нибудь далеко. Может, в кругосветное путешествие по морям, или на поезде по пути Восточного экспресса. - Яков сделал еще шаг и, потянувшись, обхватил Николая рукой поперёк живота и вытащил из тени. Шепнул над ухом. - Попался, который кусался. Николай развернулся в его руках, щекой к плечу прижался, пальцами беспардонно пролез между пуговиц рубашки, чтобы вновь сердце прочесть. Без разрешения, хотя как бы Яков ему запретил. А потом он вдруг шепнул, тихо-тихо, словно сам боялся того, что говорит: - Укради. Яков так сильно сжал его, что был бы это просто человек, то переломился бы, позвоночник осколками посыпался. Но Николай не был против, он наконец глаза на него поднял, светлые-светлые, счастливые, за такие можно было любой приговор принять. - Могу прямо сейчас? - Утром. - А до этого? Николай лезет в карман, вытаскивает карту-ключ от своего номера и вкладывает ему в руку. Яков читает в полумраке цифры на карте и через миг, подхватив Николая, уже несет того наверх. Свет вспыхивает перед ними на лестнице и на этаже, вновь возвращая краски, выдергивая их из черно-белого кино. Николай выворачивается из рук у самой двери, и его опускают на пол, он забирает карточку и открывает дверь. В номере включаются вся иллюминация и телевизор, и он щелкает про всем выключателям, которые видит, остаётся подсветка по потолку, и черт его знает, где от нее рубильник. Он берет пульт, но не жмет на кнопку, усаживается на край постели, смотрит. Это какой-то местный канал, по нему идет «Свадьба в Малиновке», и Попандопуло как раз говорит: «И шо это я в тебя такой влюбленный». Николай улыбается, смотрит на Якова, который остановился в проёме маленького коридора, манит к себе взмахом руки. - Будем смотреть? - Яков даже взгляд на экран не бросает, не может отвести его от Николая. Тот весь день такой... счастливый. На первый взгляд словно такой как прежде, немного ехидный, серьезный и совсем не ласковый, а потом вдруг прорывает такая нежность и только для него, только для Якова. - Ага, - говорит Николай и тут же теряет к фильму интерес, поворачивается к Якову. Они почти нос к носу и искрит между ними во все стороны, словно сварка, на которую нельзя смотреть, но не смотреть не получается. Николай подтягивается, упирается коленом в матрас, второй перекидывает через Якова и нависает над ним. Яков тяжело сглатывает, запрокинув голову, разглядывая лицо, зависшее над ним. Поцеловать его хочется дико, сжать непослушные волосы в кулаке, подтянуть к себе, но вдруг рано, вдруг не дастся. Но дается сам, наваливается всем весом. Губы у него совсем не мягкие и почти прохладные, зато стоит их разомкнуть - и голова идет кругом от того, как горячо внутри. Острые клыки цепляют губы, Николай то ли не хочет, то ли не в силах спрятать их, пробует Якова на вкус, и его будто встряхивает, руки Якова еле удерживают его круто изогнувшуюся спину. Николай не рассчитывает силу и почти впечатывает его затылком в матрас, усаживается Якову на живот, сжимает коленями ребра. Он сосредоточенно расстегивает пуговицы на его рубашке, пока Яков не ловит его за запястья. - Опять будешь читать сердце? - Буду, - Николай облизывает губы, словно хочет вновь поймать вкус чужой крови. - Против? Прочти мое. Он выдергивает руки и сам перехватывает Якова за запястье, прижимает к своему животу, направляет под футболку, пока не доводит до груди. И нет, Яков не может читать так, как Николай, но он чувствует, как колотится под пальцами сердце, как горит его кожа и просится под руки, под губы. - Знаешь, что читаю? - Второй рукой Яков тоже скользит под футболку, зажимает между пальцами бледный, едва проступающий под кожей сосок, трет, пока тот не твердеет. Николай замирает, смотрит вниз, перехватывает предплечья Якова руками, но не мешает. - Что я могу забрать тебя себе, и ты не будешь против. Николай смеется, хрипло, запрокинув голову, позволяет стащить с себя футболку, укладывается на Якова сверху, вновь целует до крови. - Вот видишь, тоже умеешь. Теперь клыки выпускают оба, Яков наконец сгребает его волосы в кулак, ловит губами громкое «Ах», переворачивает Николая под себя. Свет от телевизора ударяет тому в глаза, и он словно выныривает в реальность, ловит финальную фразу фильма «Опять власть поменялась» и начинает смеяться, как дурной. Яков фыркает и качает головой, а потом сдергивает с него всю оставшуюся одежду, ловит лодыжки Николая, удерживает на весу. От этого смех замолкает почти сразу, взгляд у Якова такой тяжелый, что не подчинится ему нельзя. Николай упирается ступнями ему в плечи, разводит широко колени, его член непроизвольно вздрагивает под этим взглядом, выталкивает каплю смазки. Яков каким-то невероятным усилием прячет клыки прежде, чем опуститься горлом Николаю на член, тот громко вздыхает, но, подняв на него глаза, видит только линию челюсти - так сильно он запрокинул голову. Медленным движением Яков выпускает его обратно, замирает на секунду, только чтобы Николай поднял голову и умоляюще на него взглянул, и вновь опускается, уже больше не дразня. Он дает ему все, позволяет толкаться в горло, тянуть за волосы, тыкаться за щеку, крепко натягивая кожу. Николай только лениво приоткрывает глаза, когда в него короткими толчками входит палец, туго, но слишком нежно, чтобы возмутиться. Он мягко трет внутри и словно бьется током, затем второй, ненавязчиво, словно больше ничего и не будет. Николай приподнимается на локте, крепко хватает Якова за подбородок, тянет вверх, большим пальцем трет губы. - Что? - Хриплый вопрос. - Разве брать не будешь? - А ты бы этого хотел? - Яков кладет голову Николаю на живот и все так же мягко разводит внутри него пальцы. И еще раз, и еще. - Может быть, - он вздрогнул, и еще раз. Яков навис над ним, опустил свободную руку ему на грудь, словно читал, и потом с улыбкой ответил: - Хочешь. Он скинул ноги Николая со своих плеч, осторожно выскользнул из него и повернул набок, напоследок поцеловав в бедро. На некоторое время тот потерял его из виду, слышал шорох, шаги, а потом постель прогнулась и Яков прижался к его спине, обнаженный, непривычно горячий, толкнулся промеж бедер, еще ничего не делая, только обещая. Он тяжело вздохнул Николаю в затылок, обхватил его одной рукой, раскрыл пальцами губы и шепнул: - Можешь грызть меня пока тебе будет больно, - и короткими толчками начал входить. Николай задрожал, вцепился клыками, потом разжал и снова вцепился, прижал колено к груди. Когда Яков замер, войдя до конца, он завел назад руку и, словно не веря, обвел пальцами основание члена ровно там, где оно распирало его. - Да что ж ты такой любопытный у меня, - простонал Яков, навалился сильнее и, крепко сжав бедро Николая, начал двигаться. Он больше не кусался, у него не хватало на это сил, Яков был в нем, на нем, наглаживал член, целовал плечи и говорил, кажется, что он вся его жизнь. Слишком много, слишком хорошо, Николай никогда не признается себе, от чего именно он упал за край, но его прошибло судорогой, сложило пополам и размазало. Позади Яков охнул, попытался отстраниться, но не смог, кончил следом. Николай ощутил последний поцелуй около шеи и почти сразу пустоту, кровать прогнулась, и где-то позади Яков поднялся, прошел, и, кажется, шлепнула резинка презерватива. О, это было не обязательно, но мило. Он медленно повернулся, но не успел увидеть, так ли это. По телевизору шел какой-то сериал, для Николая словно звук вдруг включился, и он услышал его. Яков вернулся, сел на край постели, повернул лицо Николая к себе и засмеялся. - Ну ты, конечно, и выпачкался, - все лицо у него было в подтеках его, Якова, крови, но не поцеловать такое было нельзя. - Это не моя вина, а твоя. - Признаю. Здесь за тобой поухаживать или в ванну желаешь? - В ванной за мной поухаживать. Яков улыбается, берет обе руки Николая, целует каждую и у себя за шеей сцепляет. Как он только пожелает, так и будет. **** Николай проснулся, наверно, очень поздно, в узкую щель между шторами бил солнечный свет, а еще хотелось есть. Он подтянулся на кровати, повыше поднялся на подушке и понял, что один. Впрочем, время уже за одиннадцать, что Якову с ним столько времени делать. Он слез с кровати и пошел в ванну, но свет не включился, выглянув в коридор, он понял, что карточки от номера нет, а значит, Яков забрал ее с собой. Он распахнул шторы и дверь ванной и в полумраке принялся умываться. Дверь хлопнула, когда он выключил воду, закончив чистить зубы. Он выглянул в комнату, Яков парковал в коридорчике свой чемодан, а потом обернулся и застыл. - Доброе утро, - Николай вытер лицо и закинул полотенце на плечо. - Что? - Ничего. Как думаешь, насколько это возможно, чтобы ты меня так встречал всякий раз? Николай вопросительно изогнул брови, а потом понял, что до сих пор ничего на себя не надел. Он рассмеялся, порылся в чемодане и натянул первые попавшиеся штаны. - Ну, думаю, что небольшой шанс есть, - он подошел ближе, и тут же был схвачен и утянут в объятия. Сцепив руки у Якова за шеей, он вновь заметил чемодан. - Уезжаешь? - Да. Рейс в четыре, а еще до Минска ехать. - Николай сглотнул и спросил не сразу: - А я? - А ты похищен, забыл, что ли? - Яков отстранился, усмехнулся растерянному виду, подал термос. - Завтрак здесь, трансфер ждет, прекрасно, что ты ничего не распаковывал. - И куда же мы едем? - Вокруг света. - Яков вдруг потухает, - Нет, ты сейчас скажешь, что передумал и далеко от Москвы не проедешь? - Нет, не скажу, - Николай поглядел внезапно серьезным взглядом. - Я обещаю тебе, что никуда не денусь, пока в Москве все будет в порядке и пока здесь, - он привычным движением накрыл сердце Якова ладонью, - ничего не изменится. - Значит, все зависит от Бинха? - А в себе ты, значит, не сомневаешься? Как долго я буду твоей жизнью? - А как долго длится вечность? Николай смеется, тянет руку и так привычно падает в объятия, словно так было всегда. Что ж, он согласен посмотреть, как долго длится вечность, если в ней он будет не один.