Слова на зеркале в ванной

Самым великим заблуждением человечества было то, что смерть избавляла от проблем. Вовсе нет, это не работало. И речь тут шла не о каком-то абстрактном представлении о ценности жизни, боязни ранить своей гибелью близких или прочей сопливой чуши. Смерть буквально не избавляла от проблем. Она просто меняла сотню твоих старых проблем на две сотни новых, вот и всё. Вместо голода от существования на пересоленных бич-пакетах раскрывался неутолимый голод, преследующий тебя до тех пор, пока ты не переполнишься энергией настолько, что тебя начнёт разрывать. Вместо одиночества от страха сблизиться с людьми появлялось одиночество от невозможности обратить на себя их внимание. Вместо тоски по смерти возникала тоска по жизни. Получи и распишись, осознанно возжелавший этого идиот. Во всяком случае, так считал Экубо. Он с гордостью мог бы назвать себя экспертом в этом. Потому что он, как бы, ну… Умер. В жизни после смерти у тебя оставались страхи, оставались беды, оставался голод, оставались чувства и, что самое главное, оставались желания, далеко не все из которых ты теперь мог воплотить. К счастью, Экубо был старым духом, уже давно разобравшимся в том, что он мог и не мог получить при своём нынешнем положении. Он не гнался за тем, что было ему недоступно, предпочитая тратить своё безграничное время разумно. Многие десятилетия существование на столь незатейливой позиции казалось простым. Обладая на редкость завидными для духа силами, Экубо мог устроиться с комфортом даже в условиях смерти. Всё пошло наперекосяк, когда появился Кейджи Могами. При встрече с ним Экубо впервые понял, что даже в его среде существовали высшие хищники. Годами позже Моб подкрепил это утверждение. Экубо был сильным, но не самым сильным на свете. Осознание этого росло в геометрической прогрессии, пока он натыкался на превосходных эсперов, один экземпляр за другим: Кейджи Могами, Шигео Кагеяма, Ханадзава Теруки, Кагеяма Рицу, Судзуки Шо, Тоичиро Судзуки и, наконец… В самом деле, смерть не избавляла тебя от проблем. Проблемой Экубо, уже успевшего смириться со своим положением в духовной пищевой цепи, оказался Серидзава Кацуя. Аккурат тогда, когда Экубо вновь показалось, что он понял правила и порядки своего существования, появился этот человек – очередная ступень, на которой Экубо предстояло споткнуться. Сам того не подозревая, Серидзава одним отвлечённым движением устроил в его укладе такой кавардак, что Экубо оставалось только молча обмирать. В отличие от Могами, в отличие от Тоичиро и даже в отличие от Моба, в плохие дни способного одним щелчком пальцев разрушить целый город, Серидзава Кацуя не был волком в овечьей шкуре. Напротив, он был самым безобидным на свете, доверчивым и неуверенным в себе ягнёнком, снабжённым двумя парами острейших клыков, бронебойным телом и ядерной боеголовкой, чтоб уж наверняка. Его аура обладала массой и прожорливостью чёрной дыры. Его глаза были глазами беззаветно обожающего всё вокруг щенка. Он мог уничтожить подобного Экубо духа неосторожным чихом. Он кланялся в пояс, извиняясь даже за самую незначительную провинность. Он старался быть тихим и неприметным, он постоянно выглядел сонным, он узнавал людей по ботинкам и голосам, потому что не решался смотреть им в лица… Он умел делать сальто вперёд, разве это не было занятно? Серидзава Кацуя определённо был проблемой. Затем эта проблема переквалифицировалась в желание. Ох, Экубо помнил это великолепное чувство, когда Шигео впервые позволил ему вселиться в своё тело. Хоть дух, пускай даже очень сильный, и не мог управлять всей той невероятной мощью, что бурлила у Моба внутри, просто-напросто обладать ею оказалось крайне пьянящим опытом. Тем не менее, Экубо уже давно перерос те из своих амбиций, которые основывались на манипулировании неуверенным в себе школьником. Он не хотел чего-то конкретного, он знал, что не сумел бы обуздать силу Серидзавы. И всё же, его снедал интерес. — Так… Как выглядит аура Рейгена-сана? Нелепый вопрос. Аратака, до сих пор с предельной неопрятностью уплетающий рамен за своим столом, закашлялся, принявшись бить себя ладонью по груди. Стоило отдать должное Томэ, задав этот поистине обличительный, предельно подлый вопрос, она даже не ухмыльнулась. Она знала, что у Рейгена не было никакой ауры, потому что не было экстрасенсорных способностей. Экубо знал, что она знала. Рейген знал, что знали они. В своё время он сознался в этом по собственной воле перед всеми, перед кем должен был. Или, вернее, перед всеми, кроме Серидзавы. Тот подскочил было с места, собираясь прийти на помощь своему бесценному боссу, но Аратака поднял руку, показывая, что волноваться не о чем. Он попросил Томэ не рассказывать Серидзаве его секрет. Но не мог припомнить, чтобы Томэ на это согласилась. Да и, стоило признать, технически, она ничего не сказала. Просто задала вопрос. — Я не знаю, — честно признался Серидзава. — Душа чиста, голова пуста, — невнятно буркнул Экубо. Он делал вид, что дремал, свернувшись клубочком на стопке пособий, лежащих в углу крошечного стола Кацуи. Он продолжил делать вид, что дремлет, когда Серидзава, потянувшись вперёд, осторожно накрыл его ладонью, приглаживая по направлению волн его энергии, словно спящего кота — по направлению шерсти. В последние месяцы Кацуя неизменно создавал впечатление смирного и уравновешенного человека. Тем не менее, Экубо уже в который раз почувствовал, как дребезжала его аура. Бедняга пытался проявить бескорыстную ласку, но мелкие искры его энергии, следующие за прикосновением, походили на разряды статики, такие же ненарочные и малоприятные. Экубо скуксился. Серидзава убрал руку, потупив взгляд в смеси вины и едва различимого беспокойства. — Само собой, я же!.. — попытался вклиниться Рейген, но замолк, едва приметив, как губы Серидзавы разомкнулись. В областях, где Аратака был слеп и беспрецедентно несведущ, он предпочитал те ответы, которые давали за него. — Рейген-сан явно прячет свою ауру. Могу его понять. — Серидзава пожал плечами. — Есть эсперы, похожие на Шигео-куна… но не все из них настолько же дружелюбны. Ты знаешь, Томэ-чан, впервые, когда я увидел его, мне тоже пришлось прятаться. Что ж, Серидзава был готов на всё, чтобы оставаться тупым. На самом деле, порой он проявлял парадоксальные чудеса интеллекта, лишь бы выставить себя последней бестолочью. Экубо приоткрыл глаза. Смотреть на то, как Серидзава позорился, казалось тем же самым, что пялиться на пожар: стыдно и грустно, но взгляда не оторвать. Феерия. Одна секунда, две… Глаза Экубо ошеломлённо округлились. Он вспомнил тот день, когда впервые разглядел белый зонтик в толпе. Но, что важнее, он вспомнил, как Моб сказал, что может почувствовать любого эспера в радиусе двадцати километров вокруг себя. Моб сказал это, а затем полностью упустил из виду Серидзаву, стоящего буквально в нескольких шагах за его спиной. Теперь это начало обретать смысл. Силы Шигео не давали сбоя. Но силы Серидзавы — тоже. Стало быть, у него и в самом деле были основания полагать, что аура Рейгена не отсутствовала, а просто была надёжно спрятана. И Серидзаву, само собой, не волновало то, с каким увлечённым интересом Рейген вслушивался в его слова, выцепляя необходимую для поддержания своей легенды информацию. — Ауру можно прятать!? — изумилась Томэ. Экубо был рад, что она задала этот вопрос за него. — Ах… Да, но ауру могут видеть только экстрасенсы, так что я не смогу показать это тебе, прости, — щёки Серидзавы залились лёгким румянцем. — Я научился этому, когда только начал, эм… Когда я был… в Когте, — воспоминания о прошлом явно не доставляли ему удовольствия. На этот раз Экубо услышал смутный треск. Энергия вокруг Серидзавы вновь заискрилась. Но сам он не дёргался, не мотал головой и не пытался зажаться, разве что сохраняя на лице немного неловкую улыбку. Что ж, это было странно. — Президент Судзуки всегда держал меня при себе, но не всегда хотел ощущать моё присутствие. Так что сперва я научился преломлять свет, — он поднял правую руку, и она тут же исчезла, как вслед за ней исчез и весь остальной Серидзава. Какая потеря. Томэ раскрыла рот, ошеломлённо впитывая увиденное. Вот только Экубо продолжил наблюдать за мерцающим пятном из фиолетовых и розовых искр, пестрящим аккурат на том месте, где продолжал сидеть пропавший для Кураты и Рейгена Кацуя. И точно так же он наблюдал, как аура Серидзавы, сжавшись, растворилась в воздухе. Что ж, теперь Серидзава Кацуя был стёрт со всех возможных слоёв реальности. — И научил этому трюку Шо-куна. Преломлять свет, в смысле. Я научил его преломлять свет, — зачем-то уточнил Серидзава. — Но не смог научить держать ауру скрытой. Это довольно энергозатратно. Мне не удаётся прятаться подобным образом дольше получаса или часа, в лучшие дни. Но Рейген-сан достаточно силён, чтобы не показываться вовсе. — Верно! — Рейген практически воспылал. Стоило отдать ему должное, нужно было обладать стоической силой воли, чтобы так долго и так беззастенчиво врать, глядя прямо в огромные чёрные глаза Серидзавы. — Такую силу нельзя выставлять напоказ! — А как насчёт того, чтобы выставлять напоказ её отсутствие, умник? — вновь пробормотал Экубо. Правая щека Рейгена мелко дрогнула. — Нужно быть скромнее, — зачем-то фыркнул Рейген, прижавшись к спинке своего рабочего кресла. — Даже экстрасенс моего уровня должен признавать, что Серидзава хорош. Экубо снова услышал треск, вслед за которым Кацуя резко возник на своём стуле, излучая расплывчатое розовое свечение. Его губы были поджаты, брови — застенчиво вздёрнуты. Он явно чувствовал себя польщённым и в то же время бесповоротно смущённым. Порой Экубо было страшно наблюдать за тем, как легко этот парень поддавался добрым словам. Вероятно, похвала или две, будь они достаточно меткими, пробуждали в нём ту же слепую преданность, которую в собаках пробудили тысячелетия беспощадной селекции. — Экстрасенс моего уровня должен признавать, что до вас мне невероятно далеко, — кротко промямлил Серидзава, как и следовало ожидать от безнадёжно глупого существа, которым он являлся. Что ж, они снова играли в эти бестолковые переглядки. Рейген красовался перед ним, словно распушивший хвост павлин. Ходил вокруг, курлыкая, раздувая грудь и гордо задирая подбородок. Он не знал меры, выплёскивая на Серидзаву всё обаяние, которым обладал. Взамен на это Серидзава осыпал его восторженными возгласами, восхищёнными взглядами и самыми настоящими влюблёнными вздохами. Что за блажь? Вероятно, они оба прекрасно понимали, что Серидзава нежно обожал Рейгена. Вероятно, они оба не понимали, что Рейген любил Серидзаву в ответ. — Ты знаешь, я мог бы назвать точные размеры разделяющей вас пропасти, — Экубо тактично умолчал, что подразумевал пропасть, на одной стороне которой стоял Серидзава, опасный эспер, способный завернуть железнодорожный локомотив в кренделёк, а на другой стоял Рейген, не замечающий прилипшего к его галстуку кусочка лапши. — Я уже вселялся в Рейгена. Если вселюсь в тебя, смогу сравнить. — В эт-том нет необходим-мости! — голос Серидзавы вдруг зазвучал слишком громко. Так бывало, когда он нервничал. Его беспокойство подтвердили очередные искры, вспыхнувшие и лопнувшие в глади мерцающей ауры. — Я и без того знаю, что Рейген-сан великолепен. Это неизмеримо. Для меня не имеет значения точный объём его сил. Пока всё, чем он распоряжается, используется во благо, Рейген-сан останется величайшим экстрасенсом двадцать первого века. Кашлянув в сжатый кулак, Рейген поднялся из-за стола. Его глаза были прищурены. Рядом со стопкой рабочих документов остался недоеденный рамен. Судя по тому, как расторопно и непривычно тихо Рейген поспешил скрыться в уборной, он собирался всплакнуть. Экубо осклабился. Поделом. Пусть ревёт, даже если от радости, а не со стыда. Что было важнее, так это категоричность, с которой Серидзава отказался впускать Экубо в собственное тело. Если Рейген был «величайшим», и в этом офисе все бросались громкими титулами, Серидзава имел полное право зваться самым податливым человеком двадцать первого века. Как правило, он соглашался абсолютно на всё, что ему предлагали. В особенности, когда предложения поступали от тех, кто был ему дорог в общем, и от его ненаглядного босса — в частности. Экубо лично видел, как Серидзава, четырежды попрощавшись с жизнью и до неприличия отвратительно измазавшись в слезах и соплях, практически вылизал тарелку с острой лапшой, когда Рейген посоветовал «заказать блюдо дня», раз уж осознанный выбор из меню вызывал у не привыкшего принимать решения Кацуи ощутимые затруднения. Блюдом дня была острая лапша. А Серидзава не переносил острое. Но босс предложил, и Серидзава сделал. Это было первой причиной, по которой Экубо всерьёз заинтересовал неожиданно полученный от ворот поворот. Второй причиной было то, что отказ был сделан слишком уж ловко и тонко для прямодушного Серидзавы. Что ж, это вызывало интерес. По крайней мере с тех пор, как Экубо заметил в поведении Кацуи столь очевидные странности, его цель приобрела огранку. В конце концов, Серидзава оставался единственным в кругу «Духов и прочего», в кого Экубо ещё не доводилось вселяться. Повода не было, да и Кацуя, как любой эспер с достаточно внушительными способностями, практически никогда не ослаблял защиту. Подобраться к нему втихаря казалось невозможной задачей. Для духа вроде Экубо он представлял нечто вроде сейфа разом с кодовым, метрическим и механическим замком, но при этом совсем без двери. И было трудно понять, что именно хранилось внутри, но Экубо твёрдо знал, что хотел это, чем бы оно ни было. Действительно ли вселиться в Серидзаву Кацую было такой сложной задачей? Определённо нет. Экубо знал один верный, безотказный способ, который сработал бы исключительно в этой ситуации. Только при условии, что эспером, в которого нужно было вселиться, был Серидзава. Только при условии, что духом, который собирался вселиться, был Экубо. К счастью, звёзды сошлись. Всё должно было пройти, как по маслу. План Экубо был просто обречён на успех! — Нет. Да что ж ты будешь делать!? Это был первый и, вероятно, единственный в своём роде раз, когда Экубо услышал твёрдый отказ, слетевший с уст Серидзавы. Твёрдый по меркам Серидзавы, само собой — его брови были беспокойно вздёрнуты, а глаза жалостливо поблёскивали. Если бы у Экубо было сердце, его бы защемило. Но, опустив все эти детали, он был совершенно уверен, что всё получится! В конце концов, речь шла о Серидзаве, который по натуре был безотказным человеком! Чтобы получить от него желаемое, стоило только попросить, что Экубо и сделал: «Эй, могу я прогуляться в твоём теле?». Серидзава содрогнулся, поджал плечи, вздохнул и… Отказал. — Почему? — возмутился Экубо. — Ты идёшь на занятия, верно? Я знаю, где находится твоя школа. Просто пройдусь до неё вместо тебя, а у входа верну твоё тело обратно в целости и сохранности. — Извини, мы не можем этого сделать. Ну почему он звучал так, будто Экубо только что предложил грязно покувыркаться в ближайшем переулке? В паре минут одержимости не было ничего страшного или предосудительного. К тому же, когда речь шла о Серидзаве. Если бы Экубо, находясь в его теле, попытался сделать что-то, что Серидзава мог не одобрить, хватило бы одного щелчка, чтобы выкинуть духа прочь. Кацуя, по слухам, ходящим в расформированной Супер Пять, и глазом не моргнул, отправив в полёт самого Джозефа. Он не был для Экубо посильным соперником, идти против Серидзавы значило идти на верную смерть, даже если сам Серидзава это не вполне осознавал. — Брось, — Экубо фыркнул. — Ты же не боишься меня, верно? — Нет, — Серидзава покачал головой. — Ты мне по сердцу, — мягко сказано. Если бы Серидзава не так сильно нервничал, он, вероятно, нашёл бы нужные слова, чтобы рассказать, как сильно он ценил прямолинейность и преданность Экубо. — Тогда в чём у нас дело? Серидзава промолчал. Тем не менее, Экубо хорошо запомнил его ответ. Ответ более чем внятный, прямо демонстрирующий наличие проблемы, но умело сохраняющий в тайне её суть. Серидзава опустил взгляд, на ходу пялясь себе под ноги. Закусил губу, принявшись пожёвывать и без того потрескавшуюся кожу. Над его переносицей залегла небольшая тревожная ямочка. Серидзава был напуган. Но, если не Экубо пугал его, тогда что? — Ладно, не трясись так, — он не сдался. Просто отступил для того, чтобы обдумать дальнейшую стратегию. — В школу-то с тобой можно? Серидзава кивнул. Ещё пару дней дела не желали двигаться с мёртвой точки. Экубо, на первый взгляд совершенно беспочвенно принявшийся большую часть времени преследовать Серидзаву тут и там, не мог придумать ничего лучше, чем продолжать испытывать его пристальным вниманием. Серидзава ничего не говорил, хотя и было видно, какой дискомфорт это ему доставляло. В конечном итоге дело дошло до того, что Рейген пару раз всерьёз сцепился с Экубо, явно чувствуя неладное, но не вполне конкретно осознавая суть проблемы. Само собой, Серидзава был тем, кому приходилось разнимать их. Каждый раз, когда склока пересекала разумный предел, он тихонько вставал с места и, успокаивающе приподняв в воздух пустые ладони, приближался к Экубо и Рейгену, окатывая их отрезвляющим цунами мягкого воркования и беспокойного лепета. На редкость прелестное существо для беспрецедентно смертоносного мужчины, уже успевшего разменять четвёртый десяток. Рейген плавился, мгновенно поддаваясь трогательным увещеваниям своего верного заместителя. Внимание Аратаки было зыбкой вещью, неспособной удержаться за одну конкретную мысль дольше полуминуты. Экубо тоже стихал, про себя подмечая, как изо дня в день треск, испускаемый аурой Серидзавы, становился всё чаще и громче. В одно утро Серидзава опоздал на работу. Этого не случалось с самого первого его дня в «Духах и прочем», когда бедолага попросту заблудился на руинах изорванного Когтем города. Обычно Кацуя, тревожный и чрезмерно прилежный, приходил на двадцать или тридцать минут раньше необходимого, а затем тихонько стоял за дверью, дожидаясь момента, когда его появление не покажется странным. Экубо знал это, как и много других деталей, которые сами по себе открывались мающимся скукой бестелесным духам. Рейген, давно потерявший необходимость утверждать перед Серидзавой свой авторитет, не стал ругать или отчитывать его. Он только спросил, всё ли в порядке, с беспокойством наблюдая за тем, как Кацуя, бледный и на первый взгляд будто бы полусонный, не совсем уверенно проследовал к своему столу. Разумеется, Серидзава успокоил его, заверив, что он всего-навсего переволновался из-за подготовки к грядущим экзаменам в вечерней школе. В ответ на сочувственный ропот и мягкое поглаживание по плечу, Кацуя одарил своего босса нежнейшей из возможных улыбок. Стоило отдать Рейгену должное. Экубо, перемещающийся по приёмной «Духов и прочего» вслед за солнцем, дремал в пятнах света, словно одомашненный кот. Но даже разморённый, он не мог не заметить, как Рейген переносил на следующую неделю один серьёзный заказ за другим, не говоря ни слова Серидзаве. Это заслуживало уважения. Заказы на следующей неделе означали отсутствие части прибыли на этой, но Рейген искренне не хотел тормошить Кацую, всерьёз поверив, что всё дело было в субботних экзаменах. В результате, когда до конца рабочей смены оставалось чуть меньше часа, «Духи и прочее» так и не исполнили ни одного заказа, действительно связанного с потусторонними силами. Серидзава только и делал, что заваривал чай для Рейгена и пришедших излить душу клиентов, да принял несколько записей по телефону. Треск становился громче. В какой-то момент, когда Рейген на повышенных тонах вёл яростную перепалку с Рошуто, который звонил время от времени исключительно для того, чтобы доставить неудобства, Серидзава поднялся из-за стола без видимой на то причины. Вернее, без причины, которая могла бы быть видимой для Рейгена. Экубо, в свою очередь, ясно различал щелчки и стрёкот, испускаемые вспышками в синевато-розовой ауре Серидзавы. Это было сложно объяснить. Его энергия казалась перегретой, словно батарея старого компьютера, вздувшаяся и в любой момент готовая вспыхнуть. Серидзава был бледным и взмокшим. Его глаза казались тусклыми, его шаг был неровным. Он шатался, с трудом добравшись до двери уборной. Замок щёлкнул изнутри. И вдруг треск прекратился. Быть может, Экубо и не был столь же проницательным и любопытным, как Рейген, но ему хватало ума понять, что Серидзава заперся не по естественной нужде. Его аура вдруг перестала издавать звуки или излучать хоть какую-то энергию. Как в тот раз, когда он исчез перед Томе, сидя прямо за своим рабочим столом. Не став терять времени, Экубо вылез из-под монитора Рейгена и устремился в уборную. Замок не казался проблемой для духа, способного проходить сквозь стены. Что действительно было проблемой, так это Серидзава, лежащий на полу туалетной комнаты без чувств. Каким-то чудом он не расшиб голову ни о раковину, ни о кафель, вероятно, по старой привычке успев хоть немного сгруппироваться при падении. Но результат оставался прежним: Кацуя лежал на боку, с закрытыми глазами и обмякшими конечностями, раскинувшимися по полу как попало. К вящему изумлению Экубо, его аура при этом будто испарилась. Пропал даже естественный для сильных эсперов барьер. И пользоваться этим в собственных интересах было бы крайне дерьмовым поступком, не так ли? В конце концов, Экубо называл себя злым духом, а не духом-откровенным-мудаком. Пользоваться этим в интересах Серидзавы, с другой стороны, могло показаться достаточно стоящим оправданием. Кто знал, как долго этот бестолковый добряк собирался пролежать на полу без должной помощи из-за собственного нежелания беспокоить Рейгена? Экубо, по крайней мере, следовало открыть дверь. Так он и сказал себе. Он должен был открыть дверь, чтобы Рейген мог войти и помочь, вот и всё. Просто открыть дверь. Он не собирался делать ничего дурного. Ничего, что могло бы причинить Серидзаве физический или моральный вред. Подпитываемый этими мыслями, Экубо воровато огляделся по сторонам и, не дав себе лишнего времени для раздумий, устремился вниз с отчаянной решимостью. Экубо был старым духом. Старым и очень опытным. Он уже и не мог точно вспомнить все тела, в которые вселялся в своей жизни после смерти. Это стало практически частью его быта. Но он был готов поклясться, что никогда прежде не испытывал ничего подобного. Серидзава обладал невероятной силой, это знали все, кроме, кажется, самого Серидзавы. Но только сейчас Экубо вдруг начал понимать, сколь глубоко и наивно было всеобщее заблуждение насчёт того, как и чем жил Кацуя. Казалось, его проблемы остались позади, где-то в прошлом, на руинах амбиций Тоичиро Судзуки. Серидзава никогда не искал разговоров об этом и, более того, будто бы намеренно избегал упоминаний Когтя — позорного клейма на его мягком и незатейливом сердце. И всё это время минувшее, не имеющее выхода, разрасталось в его нутре, словно некротическая сеть. Экубо пробрало, совсем как при жизни. Смесь из его изумления и страха отозвалась дрожью в теле Серидзавы. Затем Кацуя открыл глаза, и его аура вспыхнула вновь, разгоревшись куда ярче, чем бывало в иные тихие дни. Закряхтев от боли в затылке, Экубо изобразил на лице Серидзавы хмурую гримасу и, кое-как приподнявшись, потёр затылок. Затем огляделся. Ох, у парня был спазм аккомодации на левый глаз — частая проблема среди левшей. Стоило сказать ему об этом, когда Серидзава придёт в себя достаточно, чтобы не оставить замечание Экубо без должного внимания. В данный же момент было лишь одно, что Экубо мог сделать для него. Он зашевелился, пытаясь подняться на ноги. Тело Серидзавы казалось тяжёлым, будто весило несколько тонн. Его тянуло куда-то, но не вниз, а будто бы… Внутрь. Странное ощущение, совершенно ненормальное не только для обычного человека, но и для эспера, даже настолько могущественного. Бедолага будто мог с минуты на минуту то ли разорваться на куски, то ли попросту схлопнуться. Что-то пожирало и в то же время распирало его изнутри, разрастаясь — неведомый энергетический паразит. — Чтоб мне пропасть, — невнятно промямлил Экубо. Ухватившись за край столешницы, он подтянулся и поднялся на ноги так быстро, как мог. Его тут же вырвало в раковину. Желчью, всего-то, но ощущение было такое, будто Серидзава намедни завтракал землёй и щебёнкой. — Ух ты, какое дерьмо, — очередной ошеломлённый шёпот. Почувствовав, как головокружение постепенно стало отступать, Экубо включил воду и ополоснул раковину, исключительно из нежелания позже заставлять Серидзаву краснеть за то, при чём он даже не присутствовал. Затем несколько раз прополоскал рот. Желая овладеть телом Кацуи, Экубо ожидал совсем иного. Он думал, что ощутит силу и безграничное могущество, потоки энергии, струящиеся по телу вместе со стремительным током крови. Тело Серидзавы и в самом деле было переполнено силой до самых краёв, но она казалась отравляющей… Неподъёмной. Ею нельзя было пользоваться. Экубо казалось, что, попытайся он сейчас использовать крошечный телекинез, чтобы поднять в воздух флакончик с жидким мылом, вместо этого он взорвал бы к чертям залитую под мрамор стойку с раковиной. А, попытайся он взорвать стойку с раковиной, уничтожил бы разом весь город. С большим трудом Экубо на более или менее твёрдых ногах добрался до двери и отпер замок. — Сейчас же подними свой чёртов зад с кресла и сделай что-нибудь, величайший придурок двадцать первого века. Рейген вскинул голову практически мгновенно. Ох, выражение его лица было бесценным. На нём разом отобразились ужас, смятение и непередаваемое горе. Экубо мог его понять, едва ли хоть кто-нибудь, кто знал Серидзаву, рассчитывал вживую услышать, как этот благовоспитанный рот выплёвывает настолько хамские и грязные выражения в сторону горячо обожаемого Кацуей босса. Сердце Рейгена разбилось в этот самый миг — Экубо был готов поклясться, что услышал, как его вера в человечество испустила предсмертный вопль. Благо, при первом же взгляде всё прояснилось. На побледневших щеках Серидзавы красовались два аккуратных алых круга. Лицо Рейгена выровнялось, прежде чем приобрести скептически надменный вид. — Ты там по приглашению, или мне пожаловаться Мобу? — Рейген испытующе выгнул светлую бровь. — И чем ты занимался с моим подчинённым в уборной? — Остынь, — Экубо фыркнул. Губы Серидзавы исказил нехарактерно возмущённый излом. — Симпатяга заперся и тут же рухнул ничком. Ты бы тоже услышал это, если бы унял ребяческую тягу всегда оставлять последнее слово за собой и начал уже игнорировать того бестолкового придурка из Солнечного Союза. Мне следовало позволить Ваве-чану валяться на полу? — Серидзава потерял сознание? — тон Рейгена резко переменился. Без промедлений поднявшись из-за стола, он почти что кинулся к Экубо, но тот шутливо отшатнулся, одним вальяжным движением усевшись на диван. Рейген замер в паре шагов от него, растерянно хлопая глазами. — Нет, он поскользнулся на банановой кожуре. Ты что, болван? — Экубо насупился. — Ты знаешь, что с ним? Он… Хочет пить? Голоден или устал? Он болен? Мне вызвать скорую? — О муки, — никогда прежде Серидзава не закатывал эти беспросветно чёрные, полные любви и всепрощения глаза. — Больной тут только ты. Успокойся, твоя истерия никак не облегчит положение. Вот, взгляни на это, — Экубо поднёс ладонь к груди, и тут же тело Серидзавы окутало густое сиреневое мерцание. Он отнял руку, и энергия липким сгустком потянулась за ней. — В нём столько энергии, что все электростанции Японии вместе взятые не смогли бы с этим тягаться. — Но… Постой, — над переносицей Рейгена залегла беспокойная морщинка. — Такого быть не может. Серидзава не умеет запасать энергию. Так могут только Моб и… — Тот козлина из Когтя, знаю, — согласился Экубо. — В этом и проблема. Энергия у эсперов без накопительной способности вырабатывается до тех пор, пока не достигнет предела. Но мы как-то упустили из внимания один довольно важный вопрос, — он склонился вперёд, упёршись локтями в колени и сцепив в замок чужие холодные руки. — Где у Серидзавы предел? В офисе повисла оглушительная тишина. Разбавляющее её тиканье часов только добавляло напряжения, заставляя нутро Рейгена тревожно ныть. Теперь он всерьёз задумался над всем, что успел увидеть и услышать, когда стоял против Тоичиро в телебашне. Полная история о столкновении Моба и Серидзавы до сих пор оставалась довольно смутной в его глазах — в конце концов, эти двое были довольно замкнуты и зачастую не начинали говорить, пока их не спрашивали напрямую, а Рейген по большей части просто был рад, что никто не погиб и не пострадал. Но сейчас он вдруг почувствовал странную вину. Что он знал о Серидзаве, по сути? Только самые простые и поверхностные факты. Серидзаве было за тридцать, половину своей жизни он провёл в запертой тёмной комнате, он был легковерным, одиноким и добрым, и, что самое главное, он до дрожи боялся… Себя. — Постой… Когда мы столкнулись с Тоичиро Судзуки в башне, он сказал что-то… — Рейген напряг свою память настолько, насколько это было возможно. К сожалению, события того дня казались шумным беспорядком, в массе которого было не так-то просто выцепить действительно важные детали. — Что-то о том, почему он всегда держал Серидзаву рядом с собой. Кажется… Ох. Тогда он забрал у Серидзавы остаток его энергии, а затем вышвырнул нас из башни! Серидзава отключился и не смог использовать телекинез, чтобы не дать нам разбиться! Вот почему нас поймал его цветочный приятель! — Туше, — голова Серидзавы покачнулась из стороны в сторону. — А я помню, как мы с Шигео решили, что Вава-чан останется без сил, если отнять его зонт. — И что? — И отняли, — Экубо цыкнул. — Он взорвался. Схватился за голову и заорал. Из него вдруг разом столько… вышло. Я думал, он меня испепелит к чертям. Если представить, что это было в те дни, когда более мощный эспер регулярно подпитывался его силой… — Глаза Серидзавы округлились в смятении. Экубо поднял на Рейгена обескураженный взгляд. — Ты что, хочешь сказать, что всплеск, который он выдал в тот момент, был… Парой капель на дне стакана? Рейген хотел бы дать однозначный и уверенный ответ на этот вопрос. Хотел бы знать, каково это было, быть Серидзавой Кацуей. Хотел бы лучше понимать его переживания и иметь возможность перенять его боль в полной мере, взвешенно и осознанно. Но, вопреки собственной лжи, Аратака Рейген не был эспером. Он был всего лишь человеком. Ему не было дано понять тех мук и препятствий, с которыми сталкивалось большинство действительно дорогих его сердцу людей. Поэтому он вздохнул и, склонив голову под грузом стыда, ответил: — Э? — И ты смеешь звать себя его другом? — фыркнул Экубо, но, увидев, как Рейген зарделся в тот же миг, только расхохотался очередным чуждым для Серидзавы, грубым и беззастенчивым образом. — Сделай лицо попроще, я подтруниваю над тобой, вот и всё. — Я знаю, но не мог бы ты прекратить делать это ртом моего бесценного сотрудника? — Аратака насупился. — Мне от этого… Не по себе. Нам следует придумать, как помочь ему, и, чтобы ты знал, я всё ещё категорически против того, что ты используешь его тело без разрешения. — Зануда. Офис вдруг озарила яркая вспышка. На пару мгновений Рейгену показалось, что он ослеп. В глазах начало резать, и всё же он, запоздало осознав, что остался жив и здоров, проморгался, прежде чем вновь сфокусировать свой взгляд на Серидзаве. Осоловевший и совершенно дезориентированный, Аратака увидел, что тот теперь был без сознания, откинувшись затылком на спинку дивана. На его щеках больше не виднелись яркие алые круги. Зато Экубо, отделившийся от не принадлежащего ему тела, парил рядом и выглядел как-то… Иначе. Спокойные волны, обычно очерчивающие его силуэт, теперь превратились в беспорядочно бьющиеся языки. Если раньше Экубо больше походил на клуб дыма, то теперь его куда легче было сравнить с пламенем. Он потупил взгляд и облизнулся. О нет, Рейген знал это выражение лица. — Ты сожрал Серидзаву?! — Полегче с обвинениями! — возмутился Экубо. — Что это вообще значит? Никого я не жрал! Вава-чан невредим, дай ему пару минут, и он придёт в себя. — Ты же явно наглотался его энергии! Ещё и в тело его без разрешения влез! Что дальше?! Втянешь его в очередную из своих религиозных пародий?! — Это всё для его же блага. Ты прав, я был внутри него. И я на собственной шкуре ощутил, как беднягу распирает от избытка сил. Ещё пара часов, и он бы натурально взорвался. Подумай головой, раньше он был буйным затворником, а после три года работал на человека, который регулярно питался от него, и Ваве-чану всё равно хватило сил на то, чтобы без особого труда проломить правительственным эспером пару стен. Ещё и этот зонт… Судя по всему, Вава-чан регулярно сливал в него излишек энергии. Но теперь, работая на тебя, он лишён всего этого, и впервые всерьёз столкнулся со всей мощью, которой обладает. Я сделал ему одолжение! Рейген сложил руки на груди и сощурился. Сказать по правде, Экубо трудно было вообразить образ более комичный и примитивный, чем этот. Тем не менее, нужный посыл Аратаке донести удалось — особого доверия к словам Экубо он не испытывал, но совершенно ничего не мог с этим поделать. Эсперы были для него другим видом из другого мира. Он понятия не имел, как помочь Серидзаве, и единственный, кто был способен на это в радиусе пары миль, вероятно, уже сделал всё, что планировал. Оставалось только утешаться ненадёжным шансом на то, что намерения Экубо в отношении Кацуи были сугубо доброжелательными. — Допустим, — наконец сдался Аратака и со вздохом опустил плечи. — Принесу для него воды. Когда Серидзава очнулся, он оказался на офисном диване. Он не помнил, как добрался сюда, и не сразу понял, кто вытащил его из туалетной комнаты. Рейген и Экубо были рядом, чтобы всё объяснить, но услышанное, как и следовало ожидать, повергло чувствительного Кацую в настоящую панику. После десятков извинений и самоуничижительных комментариев он наконец заметил, что ему стало легче, чем было до потери сознания. Затем он заметил, что Экубо выглядит иначе. А после и странные потоки энергии, исходящие от духа, стали для него ощутимы. Это было подобно запаху или звуку, но куда менее явно. И то, что Кацуя почувствовал, сосредоточив своё внимание на ауре вокруг раздухарившегося Экубо, было необычно и в то же время совершенно буднично. Естественно для Серидзавы, но не естественно для Экубо. Эта энергия принадлежала Кацуе. В тот же миг он осознал, что произошло, но сказать ничего не решился. Тем не менее, мысли о случившемся остались с ним до самого конца дня. Как обычно Серидзава проводил Рейгена до его парковочного места в конце рабочего дня. Как обычно они не меньше получаса стояли у машины, запойно болтая и отпуская откровенно нелепые, практически жалкие шутки, вызывающие между ними лишь большую неловкость. Как обычно Серидзава пошёл домой пешком, завороженно пялясь на солнце, оставившее широкую полосу над крышами и мерцанием проникающее в щели между домов. Ему стало спокойно. Он добрался до своей квартиры, он открыл окна и вышел на крошечный балкон, чтобы, усевшись прямо на пол в домашних футеровых брюках, почитать какую-то книжицу в мягкой обложке, которую кто-то из его соседей на днях оставил на лестничной клетке вместе со стопкой старых журналов и несколькими плюшевыми игрушками. Его начало клонить в сон куда раньше, чем обычно. Серидзава поужинал заварной лапшой за просмотром шестой серии второго сезона сериала, идущего по одному из цифровых каналов. Кацуя не смотрел этот сериал прежде и даже не знал, как он называется; он понятия не имел, кем были все эти люди на экране, почему некоторые из них ликовали, пока другие плакали, почему целью главной героини было залезть в бочку, а её приближённые верили, что вода из-под промывки риса — прекрасный вариант целебной диеты. Благо, происходящее на экране было глубоко ему безразлично. Серидзава просто хотел слышать чьи-то голоса за едой. Так он мог представить, что ел в шумной компании, но не участвовал в беседе, а только учтиво слушал её, желая поближе узнать своих новых друзей. Ко сну Кацуя отправился практически полностью удовлетворённый. Ему было хорошо и спокойно, с мягкой улыбкой на губах он тешился излюбленным ощущением уверенности в завтрашнем дне. Он знал, что с утра позавтракает омлетом, что пойдёт на работу, где увидится с Рейгеном, Экубо и, вероятно, Томэ. Он знал, что его там будут ждать. И он почти задремал с этой мыслью, как вдруг на фоне луны, взошедшей над городом, возникло яркое зелёное пятно. — Ты собираешься притворяться, будто ничего не было? Глаза Серидзавы распахнулись. Не сразу сообразив, что происходит, он всё же машинально натянул одеяло до шеи, впившись в Экубо ошеломлённым взглядом. Следовало ожидать, что Экубо знал, где он живёт. Большую часть времени у него не было материального тела, и он слонялся тут и там за своими знакомыми в поисках наиболее остросюжетного досуга. Но Серидзава не считал себя лучшим выбором. В последние месяцы в свободное от работы время он предпочитал прилежную учёбу и рутину беспокойной суете и опасным для жизни авантюрам. И тем не менее, именно этой ночью Экубо имел явный повод находиться здесь. — Спасибо, что вытащил меня из туалета? — робко предложил Серидзава. — Ты просто душка, глаз не оторвать, — удручённо протянул Экубо. На его лице читалась смесь недовольства и снисхождения. Кацую нельзя было не любить. — Но я не за благодарностью сюда пришёл. — Я могу быть тебе в чём-то полезен, Экубо? — Я был бы очень признателен, если бы ты решил вопрос с вмонтированной в тебя часовой бомбой. Давай говорить на чистоту, мы оба знаем, что сегодня, пока ты был в отключке, я взял твоё тело прогуляться по офису. Это было… Я даже не могу сказать, что мои ожидания не оправдались. Это был сущий ад. Больше похоже на пытку, чем на возможность погонять крутую тачку своего чертовски везучего друга. Меня будто запихнули в запущенную на полную мощность бельевую сушилку, но сделанную для космических скафандров в условиях повышенной радиации, понимаешь, о чём я? — Не вполне, — признался Кацуя, безнадёжно смущённый. — Ты в агонии, — отрезал Экубо с безжалостным прямодушием. — Тебя изнутри распирает от силы, которую ты вырабатываешь. Продолжишь в том же духе, взорвёшься, как твой бывший… Босс. Директор Скотина или как его там… Несколько мгновений Серидзава глядел на Экубо в полутьме совершенно неподвижно, разве что хлопая глазами с ребяческим простодушием. Затем вздохнул. — Я не хочу тебе врать. — Это славно, я тоже не хочу, чтобы ты мне врал. — Со мной что-то не так. — Я это знаю, просто решил убедиться, что и ты тоже в курсе. — Эта сила… Её всё больше с каждым днём. Я не замечал этого сперва, но потом стал понимать, что атаки, которые прежде требовали от меня усилий, выходят из-под контроля, если я не концентрируюсь на том, чтобы их удерживать. Сначала я решил, что становлюсь сильнее, и очень обрадовался, но потом я понял, что… Я не стал сильнее. Я просто впервые столкнулся с тем, с чем был обязан научиться жить ещё много лет назад. Раньше я убегал от этого, или кто-то другой закрывал мне глаза, но теперь… Теперь я загнан в угол, и я один, и совершенно не знаю, что делать. Вот, — он рассказал это легко и просто, так, будто Экубо всего-навсего спросил, как прошёл его день. Рассказал, а затем вскинул брови в выражении робкой надежды. И в этот миг Экубо в самом деле сделалось дурно. Светящийся зелёный огонёк в спальне Серидзавы исчез. Вместо него на пол уселось странное существо. У него были руки и ноги, была голова, была грудь и было лицо. Существо было человекоподобным, но куда более крупным, чем кто-либо, кого Серидзаве доводилось видеть за всю свою жизнь. Его тело было зелёным и светилось, на его щеках виднелись яркие алые круги, так что оказалось нетрудно догадаться, кто скрывался под личиной этого причудливого создания. — Ты глазеешь, — пожурил Экубо. — Ох, прости! — Кацуя тут же отвёл взгляд. В полутьме не удавалось разглядеть, но Экубо был практически уверен, что он покраснел. Его аура вновь начала тихонько потрескивать. — Эт-то твоя истинная форма? Я не видел её раньше, вот и уставился… Извини, правда, я не хотел грубить. — Я вломился в твою спальню среди ночи, так что мы квиты, — Экубо пожал плечами. Когда Кацуя подтянул одеяло ещё выше, на этот раз скрыв за его краем нижнюю половину своего лица, с губ Экубо сорвался невольный, но достаточно громкий и явный смешок. — Ты всегда был таким застенчивым? Должно быть, с Рейгеном тебе непросто. У него явно отсутствует часть мозга, отвечающая за стыд… Если не весь мозг в целом. — Пожалуйста, не говори так, — попросил Серидзава, и голос его вдруг прозвучал так жалостливо, что Экубо ненароком задумался, не оскорбил ли за компанию и его. — Рейген-сан хороший человек. Почему вы постоянно вздорите? — Ты воспринимаешь это слишком буквально, — фыркнул Экубо. — Это что-то вроде… Такого вида дружбы. Мы постоянно труним друг над другом, но это не обидно, потому что мы оба знаем, что никто из нас не подразумевает ничего дурного, вот и всё. — Но ты не говоришь так со мной. — Это не твой язык. — Н-не мой… Язык? — Сам же понимаешь, тебя подобное расстраивает. Если бы я звал тебя придурком так же, как зову Рейгена, я бы просто обижал тебя. Ты же не можешь ответить мне в том же тоне и посмеяться над этим, верно? — Но мы тоже друзья? В крошечной спальне повисла тишина. Шторы у высокого приоткрытого окна легонько покачивались на ветру. Глядя на Экубо, Серидзава продолжал хлопать своими огромными чёрными глазами — что бы ни говорили об этом человеке, он не знал пощады. Хотя, вероятно, он и сам не понимал, какую власть мог иметь над людьми. Экубо, слывший хамоватым, дерзким, безбашенным и вечно стремящимся буквально превознести себя до статуса бога, рядом с ним превращался в ручного духа, дремлющего на краю стола и помалкивающего, пока Серидзава увлечённо рассказывал про ранобэ, которое прочитал на днях. — Само собой, — Экубо приложил все возможные силы, чтобы эти слова прозвучали легко и хоть немного сгладили тревожное впечатление от затянувшейся паузы. — Ты хороший парень, Вава-чан, иначе я не стал бы помогать тебе сегодня. — И не пришёл бы сейчас, да? — наконец догадался Кацуя. — Ты хотел о чём-то поговорить со мной? — Я хотел предложить тебе помощь, — подтвердил Экубо. — Энергия, переполняющая тебя, может использоваться во благо, но ты, похоже, как и Шигео, не желаешь расходовать её без повода. — Она опасна, лучше не разбрасываться такими силами налево и направо. Я могу поранить кого-нибудь или… — Знаю, знаю, — Экубо прервал его, не желая слушать очередную проповедь об ответственности и бремени. — Но она станет ещё опаснее, если не давать ей выход. Если ты боишься её, обратись за подмогой к… Другу. Знаешь, почему я так легко вышел из твоего тела сегодня? Я ведь злой дух, мог забрать контроль и всё такое. — Ты бы так не поступил, — изгрызенные губы Серидзавы растянулись в тёплой улыбке. Он искренне верил в собственные слова. — Верно! Потому что я не могу обуздать твою силу целиком. С Шигео было то же самое. Это бестолково. Но любую проблему можно обернуть во благо. Если я буду расходовать твою энергию без причины, а не ты, риск взорвать что-нибудь или убить мимоходом пару-тройку зевак равен нулю. — Что ты предлагаешь? — Сегодня я вселился в тебя, пока ты был без сознания, и ты даже не узнал об этом, — напомнил Экубо. — Сними барьер и засни. К утру тебе станет легче, и тебе даже не придётся присутствовать при процессе, скажем так, исцеления. Твой разум сладенько отдохнёт, я вдоволь повеселюсь, перетрогаю все вещи в твоём доме, может, съем что-нибудь, побегаю по воздуху, побалуюсь телекинезом — израсходую излишки. — Хорошо. Экубо опешил. — В самом… В самом деле? — он не рассчитывал так быстро получить согласие. — Я злой дух, ты мощный эспер, и ты вдруг так легко разрешишь мне взять контроль над твоим телом? — Ты ни за что не обидишь меня, — и вновь этот взгляд. Простой, добросердечный и честный. Таким умели смотреть только Серидзава Кацуя и ручные собаки. — Ты же сам сказал, мы друзья. Ты помог мне прийти в себя сегодня, думал обо мне, хотел помочь, поэтому пришёл сюда. Если т-ты беспокоишься из-за тех раз, когда я отказал тебе… Это было не из-за того, что я тебе не доверяю. Я просто не хотел, чтобы ты знал, что я не справляюсь. Это плохо, ведь так? Рейген-сан думает, что я стал лучше… Все так думают. Я не хочу разочаровывать их. Но ты уже знаешь, — он стыдливо отвёл глаза, — я всё такой же бестолковый. Мне больше нечего от тебя скрывать. Вероятно, Экубо следовало возразить. Наверное, он должен был сказать, что Серидзава неправ, что он сильный и отлично справляется, особенно с учётом всего ужаса, через который ему довелось пройти. Нужно было объяснить ему, что его сила даётся не каждому, и совладать с ней кране тяжело. Что Серидзава не был обязан преодолевать свои трудности в одиночестве, что его ценили и не стали бы осуждать за то, что он неспособен совершить невозможное. Но эти слова Экубо мог произнести лишь в уме. Произнести их вслух казалось затеей чересчур нелепой и смущающей, поэтому он хмыкнул и ответил одно только: — Спи. С утра Серидзава проснулся в полном одиночестве. Утро занималось мягкое, солнечное и тихое. Окно в его крошечную спальню было всё так же приоткрыто. Он лежал на своём футоне, закутанный по горло и чувствующий странную ломоту в мышцах, но лёгкость в душе. Его разум был чист, тело не распирало безудержное пламя энергии. В груди не горело, голову не сдавливал мучительный шум. Впервые за несколько месяцев Кацуя по-настоящему выспался. Но подняться на ноги оказалось непросто. Похоже, Экубо не шутил, утверждая, что собирается бегать и беситься в его теле всю ночь напролёт. Но Кацуя не собирался жаловаться. Он в самом деле чувствовал себя лучше, чем прежде. Вот только Экубо нигде не было видно. Кацуя прошёлся по спальне, вполголоса пытаясь подозвать духа к себе. Вышел в прихожую, забрёл в гостиную, смежную с кухней. Затем, отчаявшись, наконец направился в ванную. Как и следовало ожидать, Экубо не оказалось и там. В самом деле, чем дух мог заниматься в ванной комнате в полном одиночестве? И всё же, что-то необычное Серидзава действительно обнаружил, как только обернулся к раковине, чтобы по крайней мере умыться. На небольшом зеркале с мелкими пятнами от брызг по нижнему краю красовалась размашистая надпись. Она была полупрозрачной и неровной, явно написанной куском мыла для рук, лежащим тут же, у крана. Судя по всему, перед своим уходом Экубо вдруг решил оставить послание, совсем маленькое, но несущее в себе неожиданно много: «Ты не бестолковый». Серидзава смотрел на эту надпись не меньше минуты, прежде чем отмереть и, улыбнувшись, включить воду в кране. В следующий раз Экубо появился в его спальне спустя неделю. Все дни между этими двумя встречами они с Серидзавой продолжали видеться в офисе. Болтали, как обычно, перекидывались безобидными шутками и мимолётными взглядами. Экубо продолжал дремать на краю его махонького стола и больше не куксился, когда Серидзава клал поверх него раскрытую ладонь, чтобы погладить. Из-за того, что ничего не изменилось, первая личная встреча в квартире Кацуи могла бы показаться сном, вот только он определённо чувствовал себя лучше после неё и потому был несказанно рад, увидев Экубо в своей комнате во второй раз. На утро Серидзава обнаружил на зеркале надпись: «У тебя кружилась голова». На кухонной стойке он отыскал стакан с водой, нарезанный лимон и пакет шоколадных батончиков, вероятно, купленных в ближайшем круглосуточном. С каждой новой ночью, которую Экубо проводил в теле Серидзавы, дела принимали всё более острую форму. К запискам на зеркале в духе «Ты опять не поужинал», «Я перевёл твой будильник» или «Не простынь» прилагался свежий омурайсу. Если Экубо оставлял сообщения, похожие на «Прости, потянул тебе связку», значит, с телефона Серидзавы Рейген уже получил сообщение о том, что нужно было подобрать его на авто и довезти до офиса — благо, Аратака не возражал. И, наконец, если слова на зеркале в ванной звучали как «Ты лапа», «Добро утро, сладенький», «Милая моська» или «Весёлая ночка», это означало, что Экубо покинул дом и всласть повеселился, вероятно, шатаясь по одному ему известным злачным местам — Серидзава не мог его осуждать, сказать по правде, он считал чудом то, что кто-то находил его достаточно очаровательным, чтобы брать «поносить» его нескладное лицо. Не то, чтобы последнее совсем уж не вызывало беспокойства. Кацуя был не против позволять Экубо проводить оговорённое время так, как он считал нужным. Проблема была не в том, что Серидзава боялся оказаться узнанным, проходя мимо какого-нибудь бара или клуба, и даже не в том, что он беспокоился о неприкосновенности собственного тела. Нет, он доверял Экубо и был безоговорочно уверен, что тот сделал всё, чтобы даже на толику не затронуть его привычный уклад. Но уверенность Кацуи была шаткой конструкцией, способной пошатнуться от лёгкого дуновения и развалиться под давлением малейших сомнений. Как Экубо мог считать его достойной кандидатурой для своего блистательного появления в обществе? Это казалось странным и откровенно не давало Серидзаве покоя. А потому в очередную ночь, отсчитав неделю от их предыдущей личной встречи, Кацуя впервые встретил Экубо не лёжа под одеялом, а сидя на футоне. Его ноги были подобраны к груди, беспокойные руки обнимали колени. — Вава-чан, ты смурной, — это было вместо приветствия. — Почитать тебе сказку на ночь? — Экубо, куда ты ходишь в те ночи, когда я просыпаюсь без боли в теле? По странной случайности это были именно ночи «лапы», «сладенького» и «моськи». Экубо завис в воздухе, не мигая уставившись на Серидзаву. Вероятно, имей он человеческое тело, сохранял бы полную неподвижность, пока обдумывал услышанное, но напоминающие пламя зелёные языки колыхались бесконтрольно и энергично. Он глядел на Кацую. Кацуя глядел на него в ответ, отчаянно пытаясь сохранить на лице всю имеющуюся в нём зыбкую уверенность. Не то чтобы Серидзава искал спора. Он бы примирился с любым ответом и лёг спать, позволив Экубо делать, что вздумается, но любопытство отчего-то не давало ему покоя. Что-то явно было не так. — Мне так кажется, ты сейчас наоборот говоришь о единственных ночах, когда я остаюсь в твоей квартире. Серидзава опешил. Он не был уверен, что его верно поняли, а потому уточнил без лишних раздумий: — Это когда я «сладенький»? — и тут же пожалел об этом. Экубо прыснул. — Если бы я оставался дома каждый раз, когда ты «сладенький», я бы вообще не выходил, — напряжение в воздухе мигом истаяло. Вновь вместо зелёного огонька, парящего над футоном Серидзавы, на полу рядом уселось громадное зелёное существо. — Если ты говоришь про те ночи, после которых я оставляю комплименты на твоём зеркале, то я правда никуда не хожу. Я остаюсь дома, делаю растяжку, пока твой платяной шкафчик летает там и сям, иногда голову тебе мою… Без обид, что лезу в твой график, но это приятно. У меня кучу лет не было головы, которую можно помыть, представь, что я чувствую. Причёсываться тоже здорово, от этого ощущения мурашек на затылке я переживаю катарсис. А у тебя кудри начали отрастать, — он воздел руку, беззастенчиво указав пальцем на лоб Серидзавы, и в самом деле уже слегка заросший небольшими кудряшками. — Наконец-то, если позволишь заметить. Ненавижу то, как Рейген-придурок тебя стрижёт. Смотреть больно. Но с тех пор, как ты грохнулся в туалете, он сдувает с тебя пылинки и пальцем тронуть боится. Поделом. — Рейген-сан считает, что так я выгляжу опрятнее, — возразил Кацуя. — Кудри могут не понравиться некоторым клиентам. — Я знаю Рейгена уже очень долго, Рейген на дух не переносит мудаков. Если кто-то из его клиентов будет доставать тебя из-за кудрей, он определённо мудак, и ему следует выметаться. Рейгену же лучше: меньше мудаков — меньше проблем. Серидзава зарделся. Отнюдь не впервые Экубо становился причиной его горячечного смущения. Даже наоборот. В последнее время это происходило всё чаще. От добрых слов, которые Серидзава время от времени обнаруживал на зеркале в своей ванной, ему хотелось хихикать, дрожать и возить по полу мыском ноги. За время работы в Когте он довольно легко успел отвыкнуть от проявлений такой простой и прямодушной доброты. Она казалась необычной, будто бы с перчинкой и особым шармом. Будь Серидзава чуть более самонадеян, он принял бы это за флирт. — Будь я чуть более самонадеян, принял бы это за флирт, — сказал он вслух, потому что это показалось ему отличной шуткой. — Так это флирт, — ответил Экубо ровным тоном. — Хорошо, — нет, не хорошо. Почему из всех возможных вариантов он ответил именно так? Потому что он был болваном, неспособным совладать с собственными эмоциями. Уже в следующий миг его язык онемел, лицо начало откровенно полыхать, а глаза наполнились влажным блеском. Не то чтобы Серидзава собирался плакать. Или, вернее, он собирался, судя по всему, но определённо этого не хотел и понятия не имел, как остановиться. Всё, что он мог, это беспомощно наблюдать за тем, как лицо Экубо вытягивалось в закономерном смятении. — Эй-эй, погоди, я не хотел тебя пугать, — эта громадная штука, в которую Экубо превращался время от времени теперь, регулярно подпитываясь энергией Кацуи, приподнялась и, встав на колени, подползла к футону с видом благодетеля, утешающего побитую собаку. — Если тебя это расстраивает, я перестану, я же не чудовище, — он вытянул вперёд руки, и Серидзава ненароком приметил, что его голова поместилась бы в одну ладонь Экубо так же легко, как в человеческую ладонь помещался медбол среднего размера. Но Экубо действительно не был чудовищем. Он был огромный, зелёный и светился, но он не был чудовищем. — Н-нет, я просто… Я… — Кацуя запнулся. Он не мог найти подходящих слов, чтобы объяснить всё, что действительно могло довести его до слёз в этот ненадёжный миг. Но правда была лишь одна. — Я не поним-маю, почему… — Почему я флиртую с тобой? — Почему ты делаешь всё это ради меня, — он задрал голову, всеми силами вынуждая себя смотреть Экубо в глаза. Пока что Кацуе удавалось сдерживать слёзы, но его нос уже дышал чуть хуже, чем пару мгновений назад. — Сначала я говорил себе, что ты хочешь использовать мою энергию в своих интересах. Тогда… Это было сотрудничество. Потом я понял, что ты ничего с ней не делаешь, просто левитируешь или гоняешь мебель по квартире. И на какое-то время мне показалось, что тебе просто нравится находиться в человеческом теле, но… Что ни говори, ты готовишь мне омлеты, покупаешь еду, оставляешь попить, пишешь Рейгену-сану, делаешь растяжку и моешь мне голову. Где в этом твой интерес? — Так ведь я за собой, по сути, ухаживаю, — заметил Экубо. — Нет, — Серидзава возразил с нехарактерной твёрдостью. — Это моё тело. Похоже, тебе от него нет никакого проку. Ты ухаживаешь за мной. И не хочешь это признавать. Потому что ты застенчивый, — фразы слетели с его языка монотонной чередой. Попробуй Кацуя добавить в них хоть каплю экспрессии, вероятно, тут же лишился бы голоса от волнения. — От кого я это слышу? — Экубо выгнул брови. — Серидзава Кацуя зовёт меня застенчивым? — Я тоже застенчивый. Но ты застенчивее, чем я. Ты слишком застенчив даже для того, чтобы демонстрировать застенчивость, а я… — он запнулся и, склонив голову, уткнулся лицом в собственные колени. Следующее признание прозвучало куда более живо, надломленным, зыбким полушёпотом: — Я хочу тебя понять. Мне нужно знать… Почему ты помогаешь мне. Это прозвучало так трогательно, что у Экубо возникло фантомное чувство пощипывания в носу. Он ухмыльнулся, но не насмешливо, а мягко, и, развернувшись, сел у края футона, плечом к плечу с Кацуей. Само собой, бедняга хотел получить конструктивный ответ. Более того, он заслуживал понимать, что руководило Экубо в его странных выходках. Насколько Экубо мог судить, этот неловкий, милый и кроткий парень никогда прежде не получал в свою сторону безусловных знаков внимания. Неизбывную любовь к нему в лучшем случае проявляла одна лишь мама. Все остальные извечно хотели получить что-то взамен. Судзуки Тоичиро буквально пожирал Серидзаву годами, не гнушаясь при этом высокопарно и прямолинейно ровнять его с дерьмом, приправляя всё это громкими похвалами и обещаниями великого будущего, чтобы Кацуя не израсходовался прежде срока. Товарищи из Когтя, вероятно, привыкли, что Серидзава служил удобной стеной, за которой можно было прятаться. Да даже Рейген, которого Экубо никогда не назвал бы дурным человеком взаправду, нелепый и добросердечный Рейген, скрывающий неуверенность в себе за бравадой и фотогеничными кривляньями, сделал фундаментом их взаимоотношений работу, в которой Кацуя, после ухода Моба, был ему жизненно необходим. По сути, Экубо в его окружении оставался единственным, кому от Серидзавы было нужно ровным счётом ничего. Он и в самом деле не получал от их общения никакой выгоды, кроме незначительной возможности время от времени чувствовать себя телесным. — То, что я сейчас скажу, вероятно, тебя шокирует, так что соберись и постарайся не пищать, — тактично предупредил Экубо. — Если бы я не был жмуриком, давно бы за тобой приударил. Но я мёртв уже целую кучу лет, и это нелепо, так что можешь считать, что я просто балуюсь. — Т-ты хочешь… Хочешь сказать, что любишь меня? — Наверное, — Экубо пожал плечами, сохраняя поистине стоическое спокойствие. В то же время он почувствовал прерывистую неровную вибрацию у себя под боком — бедняжку Кацую начало трясти. — Но я не хочу, чтобы ты думал, будто должен дать мне что-то взамен. Это уже неплохо, серьёзно. Я кучу лет провёл, мечтая о том, чтобы меня просто заметили. Хотел говорить с кем-то, проводить время… Это не так уж и просто для духа, знаешь ли. Занятно испытывать эмоции даже после смерти. На плечо Экубо легла рука. По ощущениям совсем крошечная. Если бы Экубо взбрело в голову сравнить ладонь Серидзавы со своей, он, вероятно, обнаружил бы двукратную разницу. Дело было не в Кацуе, само собой. Экубо любил свою истинную форму именно за то, что в ней становился куда крупнее живых людей. Это делало его заметным, более значимым, по крайней мере по внутренним ощущениям. И эта небольшая рука на его плече казалась приятно ломкой и тёплой. Кацуя завозился, поднялся на колени и, вытянувшись вверх, насколько мог, осторожно, едва ощутимо поцеловал Экубо в уголок губ. Милый поцелуй. Многие школьники могли покруче и, чего таить, с куда менее боязливым выражением на лице. — Извини! — тут же спохватился Кацуя. Его голос сорвался, став вдруг слишком громким. От волнения речь Серидзавы извечно скакала с крика на полушёпот. — Впервые вижу тридцатилетнего мужчину, на которого реально выманить единорога, — усмехнулся Экубо. Серидзава, поглощённый стыдом, тут же рванулся прочь, но мгновенно оказался пойман двумя крупными и поразительно цепкими руками. Обратно его потянули чуть ли не волоком. На удачу, осоловев, Кацуя лишился всякой воли к борьбе. Ему хватило рассудка лишь на то, чтобы осознать, что Экубо затащил его к себе на колени. — Ты вообще помнишь, с кем разговариваешь? — С т-т… С тобой? – пророптал Серидзава. — С многовековым духом. Злым духом, Вава-чан. — Ты дух, определённо, — Кацуя замешкался, — но «злым» теб-бя назвать… язык не повернётся. — В присутствии ребят вроде тебя злиться как-то трудновато, — очередной смешок. — Может, поэтому ты мне и нравишься. Приятно иногда не чувствовать себя подонком. — Ты не под… Ты не так-кой. — Я не тот, кто не может заставить себя произнести слово «подонок». — Не смейся надо мной, — взмолился Серидзава вполголоса. — Я… люблю Рейгена-сана. Это плохо? — Не-а, — ответил Экубо без малейшей секунды раздумий, и тут же, ссутулившись, осторожно прижался подбородком к макушке Серидзавы. — Мне этот индюк тоже нравится. Но, если я скажу ему об этом, мы подерёмся. Мы… Из-за всего дерёмся. К счастью, его сейчас здесь нет, верно? Мы говорим о другом. — Ты хороший, — такие простодушные и трогательные слова. Экубо почувствовал, как тело Серидзавы в его хватке внезапно обмякло, расслабившись. — Но мне постоянно кажется, что я совсем тебя не знаю. Сила духов зависит от того, насколько мощные эмоции они переживали перед своей смертью. Едва ли ты был счастлив на одре, верно? Но ты сильный, значит… — Пять баллов, — попытался прервать его Экубо. — Ты страдал, — всё же договорил Серидзава. — Кем ты был? Когда жил? Кого любил? — А кем ты станешь, когда будешь, и кого полюбишь после того, как двинешь кони? — Экубо отмахнулся. — Прошлое — туман, будущее — потёмки. Значение имеет только та жизнь, которую ты проживаешь сейчас. Экубо-человек существовал много десятков лет назад, вы уже не встретитесь. В данный момент он — труха. Тебе не понравится. Тебе предлагается Экубо-дух. — Я люблю Экубо-духа, — в голосе Кацуи вдруг зазвучала робкая улыбка. — И? — Я был бы рад, если бы мы проводили больше времени вместе. И мне приятно видеть тебя в своей квартире, даже просто так, без контроля тела. С тобой мне лучше и легче, и шутишь ты смешно, даже если порой ужасно грубо. — Есть проблемы с тем, как я выгляжу? — Нет, — Кацуя решительно помотал головой. — Я эспер, я вижу духов всё время с самого своего рождения. Даже если обычных людей твой вид может смущать или пугать, для меня ты не страннее кошки, воробья или карпа. — Будь добр, в следующий раз подбери более лестное сравнение. — Постараюсь, — пообещал Кацуя, в очередной раз залившись лёгким румянцем. — Без обид. Не очень приятно слушать, как тебя сравнивают с карпами, когда ты пытаешься заигрывать. Серидзава захихикал еле слышно. Завозившись, он сполз немного вниз, чтобы задрать голову. Они с Экубо встретились взглядами, улыбаясь друг другу непринуждённо и мягко. Кацуе и в самом деле досталось крайне очаровательное лицо. Следам многолетней усталости, вероятно, уже не суждено было сойти, но даже они выглядели по-своему живо и трогательно, придавая Серидзаве милый растормошённый вид. Экубо обнял его поперёк груди, прижал ближе к себе, наклонился к самому его уху и принялся шептать. По мере того, как быстрые и достаточно внятные, но небывало тихие слова слетали с его языка, щёки Серидзавы пылали всё ярче. Сухость в его горле показалась острой, но у Кацуи не было ни сил, ни желания уделять внимание этому крошечному дискомфорту. — Ах! Пожалуйста, перестань, — попросил Серидзава. В тот же миг Экубо затих и, наклонив голову ещё ниже, прижался губами к чужой шее. Кацуя практически вспыхнул, крупно задрожав и распахнув рот в беззвучном вздохе. Его лицо заалело окончательно и безнадёжно, глаза засверкали то ли беспокойно, то ли взбудоражено. Он попытался дёрнуться, но его удержали на месте, не дав ни встать, ни отстраниться. Прикосновения духов сильно отличались от человеческих. Большинство людей попросту не могло чувствовать их, по десять раз на дню проходя прямиком сквозь призраков. Но Серидзава чувствовал. И сейчас чувствовал особенно остро. Как волнами менялась температура в теле, состоящем из чистой энергии, как крепкие, словно сталь, зубы прихватили кожу. Без капли труда Экубо подхватил Кацую под колени и потянул на себя, складывая его практически вдвое, прижимая к своей груди. Смущающая и неудобная поза, как подумал Серидзава, беспутно скребущий руками по огромным предплечьям. Экубо, в свою очередь, находил его мельтешения умилительными. Продолжая сжимать Серидзаву под коленями одной рукой, другой зацепил резинку на мягких пижамных штанах и потянул вдоль бёдер. Не сдержавшись, Кацуя издал причудливый сдавленный звук, находящийся где-то между всхлипом и писком. — Мне отпустить тебя, Вава-чан? — спросил Экубо вполне серьёзно. — Что ты делаешь? — пророптал Кацуя, будто и не услышав заданного ему вопроса. — Что я делаю? — смешок. — Да ну брось! — Т-ты ведь… Ты дух. Зач-чем теб-бе? — Заниматься сексом? — Экубо вскинул брови. Под лопатками Кацуя ощутил странное шевеление. Будто нынешняя форма Экубо вдруг завибрировала и пошла мелкими волнами. — Незачем. — Н-незач-чем, — растерянно вторил Серидзава. — Как и тебе. Кацуя притих, ошеломлённый этими неожиданно меткими словами. К его стыду, за время работы Серидзавы на Рейгена этот вопрос всплывал чаще обычного, но, как бы он ни старался откреститься от столь щекотливой темы, всеми силами намекая на собственную к ней неприспособленность, всё повторялось раз за разом. От безобидных подтруниваний всё стремительно перешло к откровенным выпытываниям. «В самом деле? Тебе никогда не нравилась ни одна девушка? Прекрати притворяться скромником. Это правда?». Это было правдой. Серидзава Кацуя, робкий затворник, принимающийся дрожать и заикаться под давлением чужого внимания, никогда не влюблялся в девушек. Он вздыхал о другом. О любви не просто бесполезной, как заметил Экубо, но и откровенно вредоносной. — Я знаю, о чём ты думаешь, — заявил Экубо. Кровь Кацуи похолодела, но краска так и не сошла с лица. — Если ты боишься, я тебя сейчас же отпущу. — Нет, — Кацуя покачал головой с неожиданной решимостью. — Не отпускай. Его спросили, он ответил. Вот и всё, что имело значение. А прежде Серидзава, чья любовь выражалась в безраздельном поклонении, не мог даже надеяться на то, что объект его пламенного обожания, его идол и повелитель хоть на миг задумается о его желаниях. В этом и крылась разрушительная сила Судзуки Тоичиро. Как ни крути, Кацую он не любил, но Кацуя, в свою очередь, то ли был слишком слеп, чтобы осознавать это, то ли путал с любовью беспорядочные прикосновения в заграничных отелях и кулак, больно сжимающий кудрявые волосы. — Я тебя не обижу, — пообещал Экубо. — Я тебя тоже, — отозвался Кацуя глухо. Очередной поцелуй в шею на этот раз показался совсем иным. Вдоль позвоночника Серидзавы будто пронёсся электрический разряд. Опомнившись, Кацуя приметил, что и руки Экубо теперь стали выглядеть иначе. Прежде его форма казалась гладкой и ровной, будто бы глянцевой. Теперь же по ней поползли выпирающие прожилки, походящие на корни деревьев, взрывающие свежий асфальт. Его энергия потрескивала и вспыхивала в тон ауре Серидзавы. И в этот миг он всё понял. Они слились. Смешались в пенящуюся острую субстанцию, безликую и безродную, не имеющую ни названия, ни толкования. Кацуя, наконец, успокоился, отдавшись окутавшему его теплу. Он больше не испытывал прежнего едкого беспокойства, утешившись искренней близостью, которую испытал, вероятно, впервые. Экубо всё же стянул его брюки. Крупные ладони на бёдрах и ягодицах, слегка покалывающие, словно наэлектризованные, ощущались странно, но на удивление приятно. Кацуе захотелось поцеловать его, но, кое-как повернув голову, он вдруг понял, что не уверен, где именно здесь было лицо. Прежде ему не доводилось видеть Экубо таким, сгустком чувств и энергии, силы и слабости, комком естества без оболочки. В какой-то момент Серидзаве показалось, что эта бестелесная масса вот-вот поглотит его, но… что ж, он не стал бы возражать. Тем не менее, у Экубо была голова. Были плечи, были руки — лишённые очертаний отростки, то ли обжигающие, то ли ледяные. Он казался влажным наощупь, но не оставлял мокрых следов. Впрочем, как и сказал Серидзава, это нисколько не удивляло его. Духи были крайне специфической субстанцией, их существование во многом не подлежало логике. Вероятно, Кацуя был единственным безумцем, который не видел ничего зазорного в том, чтобы разделить постель с чьей-то бессмертной душой. Но что он мог поделать, когда эта душа была так мила и игрива с ним? Бескровное создание, лишённое плоти, обладало неограниченным очарованием. И Кацую пробирала дрожь от того, как ласковые прикосновения Экубо скользили по внутренним сторонам его бёдер. Вскоре крошечная спальня наполнилась вздохами. Даже в столь пылкий момент Серидзава оставался скромен и тих. Первое сдержанное проникновение не принесло ни капли того дискомфорта, который Кацуе доводилось испытывать прежде с живым мужчиной. Оно не было болезненным или затруднительным, оно было искристым и мягким, и в первый раз за ночь… в первый раз за многие месяцы с губ Кацуи сорвался разгорячённый стон. Экубо тут же прижался к его шее сзади. Волосы, уже успевшие отрасти и начать завиваться, ещё не были достаточно длинными, чтобы мешать, но уже были достаточно длинными, чтобы вызывать щекотливое ощущение фантомных прикосновений к затылку. — Эк-ку… Экубо, — заныл Кацуя. Он попытался пошевелиться, но в подобной позе это оказалось крайне безнадёжной затеей. Экубо держал его практически навису. В тот же миг Серидзаву перевернули. Крепко сжав его поперёк живота, Экубо опустил его на футон коленями. Натяжение в бёдрах ослабло. Серидзава застонал, чувствуя, как на этот раз бесплотное тело прижалось к нему сверху, практически придавливая к смятому одеялу. Стало свободнее и легче. Кацуя вздыхал, хныкал и подвывал, прижатый грудью к футону. Острых чувств стало слишком много, и близость в этот миг походила на нырок в озеро среди ночи. Не было видно ни дна, ни водной глади на поверхности. Но Серидзава, отчего-то, не чувствовал острой нужды в дыхании. Он беспорядочно сжимал одеяло в дрожащих пальцах, отчаянно пытаясь найти, за что уцепиться. — Всё хорошо, Вава-чан? — Экубо практически промурлыкал. Отчего-то Кацуе вдруг захотелось заплакать. Нет, ему не было больно, не было страшно и не было беспокойно. Напротив, он, переполнившись чувством надёжности и удовольствия, не находил себе места. Едва ли ему хоть раз прежде доводилось испытывать подобное. И лишь на периферии сознания он заметил, как комнату озарило сиреневое свечение. На пару секунд изъеденное тревогами сердце охватила паника. Было бы действительно ужасно начать бесконтрольно швыряться мебелью и ломать стены в доме сейчас, когда Серидзава был не один, в наполовину спущенных пижамных штанах и, стоило признать, с духом в… в нём. Благо, трепет, охвативший Кацую, не успел достичь пика. Его энергия, бесконтрольно высвобождающаяся из тела, исчезала так же, как появлялась. Экубо, продолжая льнуть к нему, то ли зарычал, то ли забурлил, и вдруг Кацуя ощутил первый толчок вместе с усилившимся растяжением. Ох, что ж, в любой иной ситуации он не посмел бы столь высоко оценить внезапный порыв своего партнёра отужинать прямо в постели. Отужинать Кацуей, кроме того. Но Экубо уже успел зарекомендовать себя безграничным вместилищем для накопления сил и, если энергия Серидзавы приходилась ему по вкусу, он мог поглотить хоть всю. К утру у Кацуи всё равно накопилось бы достаточно, чтобы оторвать от земли пригородную трёхэтажку средних размеров. — Ты стал сладким, — рыкнули Серидзаве куда-то в затылок. — Твоя энергия ощущается иначе сейчас. Это моя заслуга, Вава-чан? Я польщён. Он готов был поклясться, что услышал, как Экубо вздохнул. Какой абсурд. Духи не нуждались в кислороде. Но, если они обладали вкусом, вероятно, могли иметь и нюх. Отвлекая его от ненужных размышлений, следующий приступ жара охватил Серидзаву прямиком между ног, нежный и мягкий, неразборчивый и неоднозначный, как прежде. Кацуя пискнул, бесконтрольно попытавшись упереться мысками в футон и приподняться, но невнятный вес Экубо удержал его на месте. Насколько тяжёлым мог быть дух? Он не давил, но и не отпускал. Не делал Серидзаве больно, но надёжно удерживал на одном месте, мешая отстраниться. Экубо был легче домашней кошки, но в то же время обладал тяжестью двусоставной фуры. Кацуе оставалось только бесполезно трепыхаться под ним, пытаясь совладать с бурей эмоций и ощущений. Ему не было страшно. Ему не было страшно! Какое счастье, какая бесценная редкость. Он был в безопасности, физически не мог причинить никому вреда. Экубо был здесь, надёжный и готовый помочь. Если безграничная сила Кацуи была оковами, Экубо был свободой. Пьянящий, недосягаемый и близкий, благоволящий ему непонятно за какие заслуги. Ласка оглушала. Не в силах вынести её, Кацуя кончил, дрожа и жмурясь. Впервые за много лет он позволял себе не смыкать искусанные губы. Всё было не так как прежде, всё было иным, непонятным и восхитительным. С изумлением Серидзава осознал вдруг, что не может открыть глаза. Его веки были опущены, но он видел. Видел вполне ясно, чувствуя, как ресницы слиплись от проступивших на них крупных капель слёз. Он знал, что всё ещё лежит на футоне, прижимаясь грудью к скомканному одеялу. Но он стоял прямо, одетый в свою пижаму из застиранной огрубевшей ткани. Экубо продолжал касаться его, наглухо, телом к телу. Но его уже не было здесь. Или был? Кацуя моргнул в растерянности. Окутанный мягким светом, он огляделся. Затем посмотрел на свои ладони. Они были пустыми и чистыми. Тело казалось лёгким, как никогда прежде. — Вава-чан? Кацуя поднял голову, и свет вокруг стал приобретать очертания. Это был заброшенный переулок? Нет. Это был чей-то дом? Крытый рынок? Купальня? Сарай? Старая чайная? Крыша? Галерея в тенистом саду? Ничего из этого. Всё это разом. Перед ним стоял человек. Мужчина, высокий и крепкий, босой и обнажённый по пояс. На нём были одни лишь хакама. У него были короткие чёрные волосы и хитрые зелёные глаза. Его губы красила милая ухмылка. При первом же взгляде на него сердце Кацуи сладко заныло. Ему не нужно было слышать этот голос, ему не нужно было узнавать это обращение, чтобы понять. Экубо. Таким был Экубо, вне всякого сомнения. — Где мы? — растерянно пророптал Серидзава. — В твоей спальне, — Экубо пожал плечами так, будто вокруг не происходило ничего, что стоило бы его внимания. — На футоне лежим. Мои пальцы в тебе, кстати. Ты не возражаешь, — он усмехнулся, хищно осклабившись, когда лицо Кацуи залил густой багровый румянец. — Т-ты… тоже видишь это, ведь правда? — Да, вижу это и то, что снаружи, — утешительно подтвердил Экубо. — Не волнуйся, ничего страшного не происходит. Наши ауры смешались. Можешь считать, что мы обнимаемся. Объятия в стиле духов. Тебя подбодрит такое сравнение? — Пожалуй, — Серидзава мягко улыбнулся. Он видел себя в своей спальне, в густом ночном мраке, на футоне, распалённым и взмокшим. Он чувствовал, как Экубо льнёт к нему, как не выпускает, изводя, касаясь в местах самых нежных и чувствительных. Он смотрел на мужчину, стоящего перед ним, и думал, что Экубо выглядел именно так. Но ещё он выглядел, как изумрудное облако с умилительно нелепой мимикой, и как гигант из глянцево-гладкой зелёной стали, как запальное пламя и извилистые корни деревьев, испещряющие забытую тропу. Человек в хакама шагнул к нему. Самоуверенная ухмылка не сходила с лица, но Кацуя заметил, как на миг глаза Экубо бесконтрольно опустились. Ах, он и в самом деле крайне легко поддавался смущению. Поэтому Серидзава, больше не чувствующий страха и избавленный от тревог, пошёл к нему сам, мягко вскинув руки. Они прижались друг к другу, срослись, растворяясь и теряя форму. Лежащий на футоне Кацуя распахнул глаза, шумно вздохнув. В комнате было всё так же темно. Только рядом еле заметно мерцал крошечный, тусклый зелёный огонёк. Он не слепил, но успокаивал, словно ночник, делая густой мрак не ужасающим, а уютным. Серидзава мягко улыбнулся и обнял подушку, уставший и сонный.