Дело №1. Сяо Цимин
7 марта 2025 г., 07:52
— Добро пожаловать, дорогой клиент! — мягкий голос автоматического колокольчика, хоть и был очень приятным на слух, заставил Лу Гуана, сидевшего за стойкой и застигнутого врасплох, удивленно вскинуть голову. Он не слышал это оповещение уже несколько дней.
Будь на смене Чэн Сяоши, наверняка бы сидел с закинутыми на стойку ногами (потому что «кому вообще есть дело до проявки фоток после обеда?») и от испуга с грохотом упал бы на пол. Представляя, как его напарник получает по заслугам за свою невероятную лень и легкомысленность, Лу Гуан невольно улыбнулся уголками губ.
— Доброе утро, — сказал он клиенту — пожилому мужчине. За глубокими морщинами угадывался преклонный возраст. Ему было определенно не меньше восьмидесяти лет. — Чем могу помочь?
— Доброе, молодой человек, — прохрипел он в ответ и замолчал. По неуверенно гуляющему по стенам взгляду Лу Гуан начал догадываться, что пришел он не за проявкой снимков и не за фотосессией. Старик будто искал, что где-то будет висеть отдельный прайс-лист с услугами возврата в прошлое: просто посмотреть — за «спасибо» сделаем, передать сообщение — купите нам обед и считайте сделано, безвозвратно изменить временную линию, наплодив при этом кучу парадоксов — сто юаней.
Лу Гуан допускал, что такой действительно мог существовать, если бы он не присматривал за Чэн Сяоши и не запрещал ему такого рода глупости.
Помявшись еще немного, старик все же выдавил из себя:
— Я слышал, что вы оказываете услуги… Сверхъестественного характера. Это правда?
— Смотря что вам нужно.
Многие люди приходили и просили буквально сотворить чудо. Слухи — страшная вещь.
Без лишних слов перед Лу Гуаном опустился старый кнопочный телефон с открытым диалогом. Над тонной вопросов «где ты?» и «все хорошо?», и одним-единственным «ответь пожалуйста» висела фотография уличной кошки, к которой тянулась маленькая рука того, кто сделал снимок.
— Может быть, вы видели в новостях: шесть дней назад пропала девочка по имени Сяо Цимин . У полиции нет зацепок, они не нашли вообще ничего на месте ее исчезновения. Это фото — последнее, что она отправила мне…
Лу Гуан взял маленький телефон и нырнул в фотографию — действительно, почти сразу после того, как девочка отправила фотографию, к ней подошел высокий мужчина и предложил пойти с ним.
— Пожалуйста, помогите ей! Скажите, куда ее увели. С каждым днем шансы найти ее живой падают, а я… Не смогу жить без нее.
Его голос дрожал, а немощные пальцы тряслись. Он опирался о стойку с кассой, но, казалось, мог рухнуть в любой момент.
— Мы принимаем ваш заказ, — спокойно ответил Лу Гуан, выныривая назад. — Это будет стоить тысячу юаней.
Несмотря на высокую цену, старик рассыпался в благодарностях и положил тугую стопку обернутых резинкой купюр.
— Благодарим за обращение в нашу фотостудию. Мне нужно будет распечатать снимок. Подождите немного, я верну вам телефон.
Когда Лу Гуан забрал фотокарточку, лениво выползшую из принтера, и отпустил клиента, пообещав связаться как можно скорее, из гостиной показалась заспанная голова Чэн Сяоши.
Заказ располагал к обыкновенному просмотру событий снимка. Лу Гуан думал, что справится даже без напарника, но при беглом взгляде в будущее, понял, что без помощи Чэн Сяоши не обойтись.
***
Чэн Сяоши видел во сне какую-то чушь. Сначала он был персонажем компьютерной игры, в которую не играл уже лет сто, потом — собакой, а после подсознание и вовсе зачем-то показало ему картинку Вселенной, которая вот-вот погибнет, потому что он, Чэн Сяоши, забыл закрыть дверцу холодильника. — Холодильник! — воскликнул он, резко садясь на кровати. Разумеется, вселенная была в порядке, да и холодильнику вряд ли что-то угрожало — даже если его дверца и была забыта, Лу Гуан совершенно точно ее закрыл. Он потер заспанные глаза и вдруг услышал негромкие голоса. Один, как и ожидалось, принадлежал его другу, а второй был незнаком. Клиент! Судя по всему, голоса уже прощались. Чэн Сяоши дождался звонка колокольчика и вышел, потирая заспанные глаза. — Что-то стоящее? — он зевнул и кивнул на фотографию, которую Лу Гуан держал в руках. — Девочка пропала, — коротко отозвался тот, протягивая снимок. — Нужно посмотреть, куда ее увезли. Качество оставляло желать лучшего, но кошку с тянущейся к ней крохотной ручонкой разглядеть удалось. Дьявол, он ненавидел вселяться в детей. Пропорции тела становились неудобными, быстро перемещаться не получалось, да и дать отпор — настоящая проблема. Но когда пропадает ребенок — это всегда трагедия, поэтому он быстро кивнул. — Дай мне минуту. Ополоснуть лицо холодной водой заняло секунд тридцать, причесываться не хотелось, поэтому уже через сорок пять секунд Чэн Сяоши вернулся в гостиную и протянул ладонь навстречу Лу Гуану. — Погнали?***
— Подожди, — сказал Лу Гуан, огибая стойку. Он выглянул на улицу, проверяя на всякий случай, не шел ли к ним кто-то. Выдохнув, он выудил из кармана маленький ключ на кольце и запер студию. Табличка на двери перевернулась на «закрыто». Снова подойдя к Чэн Сяоши, он открыл карты на телефоне. — Клиент сказал, что они живут около университета Фудань, и что девочка часто гуляла рядом с домом на стадионах, — он приблизил карту, показывая небольшой спальный район, притаившийся недалеко от центра Шанхая. — Я уже увидел кое-что: девочку отведут к машине, припаркованной где-то во дворах рядом с улицей Балинь. Дальше ей завяжут глаза. Камер нигде нет. Твоя задача — понять, куда ее увезли. Он отложил телефон и серьезно посмотрел на Чэн Сяоши. — Больше ничего делать не надо. Не меняй прошлое и строго следуй моим указаниям. Все понятно? И он протянул руку.***
Глаза бегали по экрану телефона, изучая карту. Ага, стадион, улица Балинь… Он помнит этот район! — Больше ничего делать не надо. Не меняй прошлое и строго следуй моим указаниям. Все понятно? — Да-да-да, помню, — нетерпеливо протараторил он. — Сто раз говорил. Стукнул по подставленной ладони и прикрыл глаза. Его зовут Цимин. Асфальт под ногами гораздо ближе, чем он привык, а его ладошка маленькая, взмокшая, целиком утонула в руке похитителя. Ему страшно, но это не его страх, поэтому нужно задвинуть его как можно дальше, как и мысли о том, что кошка все-таки убежала, и что на ужин дедушка обещал сладкие рисовые шарики. Он попытался приподнять взгляд. Бесполезно, похититель слишком высок, а день — слишком солнечный. Его перевели через улицу, и мечущийся из стороны в сторону взгляд выхватил раскидистые кроны деревьев. В этом парке он любил прятаться от невыносимой жары летом и подбирать желтые листья осенью. Нет, это Цимин любила, сам Чэн Сяоши пробегал здесь всего несколько раз. Воспоминания девочки путались с его собственными куда сильнее, чем он привык. Разум взрослых сильно структурирован, но в детстве мысли бегут сплошным потоком и редко направлены на что-то конкретное. Впереди их ожидает машина, Чэн Сяоши пытается угадать марку, но терпит неудачу. Запоминает только, что она черного цвета. Чтобы увидеть номер не стоит и мечтать — похититель крепко сжимает его ручонку. Глаза завязывают, и страх девочки снова переходит на передний план. «Не бойся», — говорит ей Чэн Сяоши. — «Не бойся. Я здесь. Я помогу тебе». Становится чуть легче. Руки тоже связаны, и всплывает воспоминание о браслетике, который подарил дедушка. Розовый, с крупными бусинами, на которых были нарисованы котята и звездочки. Он быстро стал мал, но она упрямо носила его, несмотря на то, что он сильно давил на запястье. Сейчас ощущение то же, вот только тесные браслетики — на обеих руках. Он зажат между двумя людьми. Машина трогается. Мысли о браслете усилием воли растворяются, как и сожаление о том, что он в конце-концов порвался. Главное — запомнить направление. В теле девочки сейчас только Чэн Сяоши. И он весь обращен во внимание. Поворот налево, и в глазах всплывает карта с телефона Лу Гуана. Скорее всего, машина движется в сторону улицы Иминьхэ. Да, точно туда, теперь он в этом уверен. В машине тихо, слышно только сумасшедше колотящееся сердце. Чэн Сяоши не понимает, чье именно — Цимин или его собственное. Поворот направо. Значит, они уже на улице Иминьхэ. Сердце продолжает стучать, но он перестает его слышать. Он весь во внимании. Слушает мотор машины, пытается различать звуки за окном и старается угадать малейшие изменения маршрута. Направление чуть изменяется, но он не может понять, они перестроились на другую полосу или взяли чуть левее. Снова карта перед глазами. Ага! Чуть левее. Значит, они на улице Янгуань. Чэн Сяоши помнит, что она пересекается со средним кольцом, но не факт, что они окажутся там, а не свернут куда-то гораздо раньше. Но пока они движутся прямо, и Чэн Сяоши пытается прислушаться к голосам. Мужские, довольно молодые, но понять, о чем они говорят, не получается. Сейчас яркое солнце не бьет в глаза, поэтому, возможно, получится увидеть хотя бы одного из похитителей. Детские ручки осторожно тянутся к лицу, но тут же останавливаются. Сознание Цимин пробивается сквозь его. Ей страшно. Страшно даже пошевелиться, не то, чтобы приподнять повязку. «Прости, милая», — мысленно обращается к ней Чэн Сяоши. — «Я пытаюсь тебе помочь. Все будет хорошо». Он не имеет право раздавать такие обещания, но страх малышки не дает ему мыслить трезво. А холодная голова — то, что сейчас необходимо больше всего. Снова становится легче. Ему удалось подавить ее страх. «Умница», — говорит ей Чэн Сяоши. Повязка сползает с правого глаза, и он переводит взгляд на водительское сиденье. Молодой, темные волосы, короткая стрижка. Сердце проваливается куда-то под днище машины, потому что водитель оборачивается и чуть насмешливо смотрит на Цимин. — Любопытно, — говорит он. Сознание Цимин на секунду забирает контроль, и дрожащая ручонка дергает повязку обратно. Чэн Сяоши успокаивает ее, как может, но получается не очень, потому что собственное сознание охвачено шоком, и хорошо, что пока не ужасом. «Его глаза светятся. Совсем, как…» У него тоже есть силы! «Потом», — говорит он себе. — «Успокойся. Все — потом. Сейчас самое важное — запомнить направление». Шум машин за окнами нарастает все сильнее, и сквозь колотящееся сердце Чэн Сяоши осознает, что они все-таки приближаются к среднему кольцу. Машина останавливается, а затем поворачивает направо. Так, теперь они на кольце. Другие автомобили проносятся по соседним полосам, кто-то сигналит, все это сливается в сплошную, непривычную для детских ушей какофонию. Иногда они останавливаются, видимо, на светофорах, а затем снова едут вперед. Одновременно Чэн Сяоши пытается отсчитывать секунды до светофоров. Получается паршиво, потому что сознание Цимин снова пытается прорваться на первый план, и она плохо знает цифры, а чисел пока не знает вообще. Постепенно шум машин стихает, снова слышно, как его пленители о чем-то говорят, кажется, о высоких ценах на что-то, что он не в состоянии разобрать. Неожиданно внутри вскипает злость. Эти типы похитили девочку, завязали глаза и руки, бросили на заднее сиденье и как ни в чем не бывало ведут разговоры о какой-то ерунде! Он снова заставляет себя успокоиться. Иначе отвлечется. Громкий гудок заставляет и его, и Цимин подпрыгнуть на сиденье. Это не автомобиль, слишком громко и протяжно. Машина останавливается, перед глазами снова встает карта, и все становится понятно. «Мы в порту, Лу Гуан», — лихорадочно обращается к другу он. — «Кажется, нас вот-вот пересадят на корабль». Сердце девочки снова начинает колотиться, но успокоить ее в этот раз почти не получается, потому что и самому тоже становится страшно.***
Чэн Сяоши исчез вместе с хлопком. Откинувшись на диван, Лу Гуан тоже нырнул в снимок. «Будь осторожен, — мысленно сказал он. — У меня плохое предчувствие». Волнение терпеливо сворачивалось в груди, ожидая своего часа. Но пока ничего не предвещало беды. Они видели одну картинку: солнце застилало взгляд, пряча голову того, кто вел Цимин к машине. А затем все померкло. «Не бойся. Я здесь. Я помогу тебе». «Девочки тут нет, — ответил ему Лу Гуан. — Но молодец. Продолжай отделять свои чувства от ее. Тебе надо сохранять спокойствие». Перед ним лежала дорожная карта Шанхая, и он вел по ней карандашом, рисуя маршрут по указаниям Чэн Сяоши. Руки вздрогнули, когда он услышал: «Прости, милая. Я пытаюсь тебе помочь. Все будет хорошо». «Чэн Сяоши, без глупостей! Я же сказал, что твоя задача — только понять, куда ее везут. Что ты делаешь?» Но было уже поздно, потому что он увидел тоже — незнакомое лицо, самое обычное — такое увидишь и сразу забудешь, но глаза… «Его глаза светятся. Совсем, как…» «Вижу, — и осознание оглушило, как удар по голове. — И он тебя видел» Он видел их. Он смотрел на них. Он знал, что девочка необычная. Теперь знал. Лу Гуан слышит гудок, и почти сразу после — Чэн Сяоши: «Мы в порту, Лу Гуан» «Понял, — сразу отвечает он и обводит порт около Хуанпу. — Побудь там еще немного. Может, удастся узнать, где ее будут держать». Зудящее предчувствие никуда не девается, продолжая таиться под кожей. Цимин выводят из машины и ведут, придерживая за плечи. Слабо повязанная лента на глазах болтается и сползает. Впереди идет водитель. Будто поймав чужой взгляд, он оборачивается. От широкой улыбки Цимин вздрагивает и спотыкается, но сильные руки на плечах не дают упасть. Лиловые глаза незнакомца опасно блестят, и он спрашивает притворно-миролюбиво: — Малышка, ты как, еще с нами? «Ничего не говори. Не смотри на него», — предостерегает Лу Гуан. В голове медленно начинает закручиваться паника — потому что этого не было. Не было разговора с водителем, — Цимин его вообще не видела! — не было этой прогулки, не было этих странных взглядов. — Эту — ко мне в кабинет, — говорит водитель. — Что-то случилось? — спрашивает тот, кто подталкивает Цимин. — Да так, просто хочу проверить кое-что, — голос водителя смеется, но от него кровь холодеет в артериях. — Интересно, через сколько иголок под ногтями эта милашка признается, кто она на самом деле. Это было последней каплей. Лу Гуан больше не видел будущего из фотографии. «Чэн Сяоши, уходи оттуда, быстро!» — кричит он. Страх царапает горло, когда Лу Гуан проверяет критический узел. Он почти уверен, что они напортачили, что временная линия была потревожена, что ключевое событие изменилось, и выдыхает, наверное, так, что даже Чэн Сяоши в прошлом слышит его, — потому что все осталось неизменным. Они узнали, что ее держат в порту — этого более чем достаточно. Заказ выполнен. Дальше продолжать было опасно.***
Повязка сползла с глаз, поэтому у него получилось оглядеться. Они, и правда, в порту. Чэн Сяоши пытался определить номер дока, но узнать его никак не получалось. Ладно, неважно, он точно вспомнит это место, если придет сюда уже с полицией и Лу Гуаном. — Малышка, ты ещё с нами? Фиолетовые глаза прожигали насквозь, улыбка на чужом лице была угрожающей. Где-то глубоко внутри Цимин почти кричала от ужаса. Чэн Сяоши хотел дернуться, но руки держали крепко. Он не мог догадаться, он не мог догадаться, он не мог догадаться. Мысль, как мантра, шла и шла на повторе. — Просто интересно, через сколько иголок под ногти эта малышка скажет, кто же она на самом деле. Нет! «Чэн Сяоши! Уходи оттуда, быстро!» Он лишь испуганными глазами смотрел на своего похитителя. «Чэн Сяоши!» «Не могу! Они причинят ей боль — из-за меня!» — Ну что, принцесса, идём? Детские ножки дрожали от ужаса, когда Чэн Сяоши послушно двинулся следом. В голове что-то кричал Лу Гуан, а он уже не особо понимал, это страх Цимин или свой собственный. Но он не оставит ее одну. Если он попробует сбежать — будущее может измениться, и тогда он испортит все окончательно. Но что ему делать? Вина давила на плечи — как и много раз до этого, со всеми теми, кому он не мог, не имел права помочь. Но он не позволит ещё и этой девочке страдать. Если этот тип хочет загонять иголки под пальцы — пусть загоняет ему. Если Чэн Сяоши не сможет их переубедить, то сможет подавить сознание Цимин, и она не почувствует боли. Да, так правильно, так будет лучше всего. Комната, в которую его привели, совсем не походила на пыточную. Типичный офис, стол, два стула, диван в углу. — Садись, — этот, с фиолетовыми глазами, указал на диван. Уже приказ, а не просьба, и Чэн Сяоши всхлипнул, чувствуя, как в глазах закипают слезы. Не его, Цимин, но похититель не может этого знать. Он послушно сел и сжал кулачки на коленях. Слезы уже текли по щекам, лишая картинку четкости. Его лицо приподняли за подбородок, внимательно рассматривая. — Вот значит, как… — Почему я здесь? — он снова всхлипнул и вдруг разрыдался. — Я хочу домой, к дедушке, к Вану! Ван — ее плюшевый кролик, понял Чэн Сяоши, сильнее заливаясь слезами. Он все плакал, внутри замирая от страха и с замиранием сердца ждал, как отреагирует похититель.***
«Чэн Сяоши, сколько раз мы проговаривали правила?! Почему ты не слушаешься меня?!» — тревога, дышавшая на ухо, теперь билась изнутри пожирающей паникой. Он не слушал его. Снова. Снова щемившая сердце добродетель и ребяческая наивность управляли ходом их миссии. Не Лу Гуан. Он видел их — ключевые события, которые нельзя было тревожить. Они были словно задремавшие звери — разбуди, побеспокой — и получишь ночной кошмар наяву вместо будущего. Жалкие осколки того, что раньше было целым. Лу Гуан слишком хорошо знал, как коварно и беспощадно время наказывает тех, кто в него вмешивается. Поворотная точка, завязавшаяся в тот день узелком на прямой времени, лежала, не двигаясь. Крик давался с трудом. Он не мог заставить себя еще больше пугать маленького ребенка, вцепившегося своими чувствами в душу Чэн Сяоши. Лу Гуан дергано вдохнул и медленно выдохнул. Быстро провел рукой по волосам и мысленно посчитал до десяти, смотря в полоток их гостиной. «Послушай. Этот чокнутый уже знает, что девочка одержима. Каждую секунду ты даешь ему больше подсказок о том, кто ты». В ответ — молчание. Лу Гуан добавляет серьезно: «Чэн Сяоши, твои геройства ни к чему не приведут». Наконец, с той стороны слышится несогласное мычание. Или это Чэн Сяоши скулил от страха? Лу Гуан еще раз медленно выдыхает, будто сам собирается нырять. Он не хотел говорить об этом. «Я… видел только на десять часов вперед». Дает пару секунд обработать эту информацию и добавляет на всякий случай: «Через десять часов после отправки фотографии Цимин умирает». Сквозь слезы маленькой девочки он видел ряды холодильников и маленькие, будто кукольные, тела, выпотрошенные и пустые внутри. Он видел наспех расчищенное пепелище за складами, куда вели Цимин в фотографии. Видел подготовленный операционный стол и очищенные скальпели, ожидавшие её. «Это ключевое событие. Мы не имеем права его менять». Он хотел добавить «Смерть нельзя отменить», но быстро замолчал — провоцировать на протест и без того напугано-нестабильного Чэн Сяоши было неразумно. Вместо этого он негромко попросил: «Пожалуйста, возвращайся».***
На похитителя, кажется, его слезы не очень-то и подействовали. — Прекрасное представление, — свел ладони в притворном хлопке он. — А теперь прекращай сопли и говори, кто ты такая на самом деле. Чэн Сяоши всхлипнул еще раз. — Меня зовут Цимин. Дедушка говорит, это значит что я яркая и драгоценная. Мне шесть лет, я люблю… — Хватит! — жестко перебил тот. — Мы оба знаем, что к маленькой девочке шести лет ты не имеешь никакого отношения. Он ему не верит! Не верит! Где-то на фоне на него, разумеется, ругался Лу Гуан, и Чэн Сяоши знал, что тот устроит ему взбучку, стоит вернуться, но не это сейчас было главным. Он заплакал пуще прежнего, все еще стараясь обдурить своего похитителя. — То есть, — наклонил голову вбок тот. — По-хорошему ты не хочешь. Как пожелаешь. Он вышел, хлопнув дверью. «Чэн Сяоши», — тут же раздался в голове голос Лу Гуана. — «Прекращай геройствовать. Это никому не поможет». Он не стал отвечать, потому что они спорили об этом уже тысячу раз, и каждый раз из этой тысячи оставались при своем мнении. Какой смысл прогонять все это в тысячу первый? «Я не увидел ничего дальше десяти часов». Почему? Предел ведь двенадцать. Страшная догадка закопошилась где-то под ребрами, и на пару секунд там же затрепетала надежда, что снимок был не очень хорошим, или силы Лу Гуана в этот раз сработали не так, как всегда, или… «Через десять часов после того, как был сделан этот снимок, Цимин умрет. Это нельзя изменить». Следующий вдох сделать не получилось. Сознание оцепенело. Оно не могло, не было готово, не хотело принимать страшную правду, оно билось, пытаясь найти обходные пути, но все они обрывались, не доходя до финала. Перед глазами мелькнула картинка, которую он никогда бы не хотел видеть. Никогда. Опять. Это происходило опять. Правда все еще не желала укладываться в голове. Вот эта девочка, и она тоже… умрет? Ей шесть, у нее два смешных хвостика, она любит своего дедушку и кролика Вана. Она все еще верит, что он оживет, поэтому иногда прячет под кроватью морковку. Она обожает сладкие рисовые шарики и терпеть не может дождь. Ее любимый цвет синий, в прошлом году у нее была ветрянка, а еще она уже выучила сорок пять иероглифов и какие-то из них уже даже может написать. Она… Он не сразу понял, что по лицу текут не слезы Цимин, а его собственные. «Я не оставлю тебя». Дверь снова хлопнула и незнакомец вернулся. Внимательно посмотрел на него, придвинул к дивану стул и сел рядом. Между его пальцами блеснул металл. «Скальпель. Наверное, оттуда…» — Не надумала сообщить мне ничего нового, красавица? Ненависть — дикая, горячая, бешеная, поднималась оттуда же, откуда только что произрастала боль. Она требовала дернуться вперед, сцепить руки на шее ублюдка и душить, душить, душить, пока тот не упадет замертво. Не беда, что сил не хватит и этим он все испортит, не это главное. Он отомстит за Цимин и всех тех детей, которые закончили свои дни в этом месте. Он обязан это сделать. В чувства привела резкая боль в предплечье и голос Лу Гуана в голове. Чэн Сяоши закричал, потому что он маленькая девочка, а не взрослый парень, и такой порез должен бы привести его в ужас. — Больно! — закричал он. — Больно, больно, хватит, не надо! Дедушка! Разум Цимин был крепко заперт за его собственным. Страшно и больно было только ему. Чэн Сяоши прижал к себе окровавленную ручонку, забился в угол дивана и разрыдался. Он понимал, что на похитителя этот спектакль не особо действует, поэтому нужно было что-то еще. Идея пришла в голову моментально. Пару месяцев назад у них была клиентка, которая грохнулась в обморок прямо в воспоминании. Чэн Сяоши помнит эти ощущения, потому что тогда его почему-то не выбросило из фотографии. Еще один порез — уже на детской ножке — вызвал новый крик. А затем он закатил глаза, обмяк на диване и максимально отключил сознание — и свое, и Цимин. Выглядело ли это как обморок от боли и страха? Похититель что-то пробормотал, и, судя по звукам, набрал номер. — Подойди. Она отключилась. Чэн Сяоши старался дышать медленно, едва заметно. Как ведет себя организм в обмороке? Почему он никогда не удосужился это узнать, с его-то работой?! Дверь снова хлопнула. — Ты идиот, — резко сказал новый голос. — В ее крови сейчас столько кортизола, что это никуда не годится. — Сколько тебе нужно, чтобы все подготовить? — Час. Но начнем не раньше, чем через три. В ее желудке остался завтрак. — Да плевать! — Когда мы ее выключим, она захлебнется в собственной рвоте. — Ты успеешь все вытащить. А потом уберешь, только и всего. Чэн Сяоши замутило от ужаса и ненависти. Но он не имел права это показывать. Сейчас — не имел. Его похлопали по щеке — бесцеремонно, но не сильно. Пришлось медленно открыть глаза и обвести похитителей мутным взглядом. — Кто вы? Почему так больно? Обладатель фиолетовых глаз присел на корточки и внимательно всмотрелся в его лицо. — Мы снова только с тобой, принцесса, — раздраженно пробормотал он и повернулся ко второму. — Готовь все. Через час. Ему удалось его обдурить. Кровь вытерли, его привели в какую-то комнату и дали в руки плюшевого мишку. Чэн Сяоши сжал его обеими руками, и где-то в глубине слабо шевельнулась Цимин. Измерили давление, температуру. — Я заболела? — тихонько спросил он. — Это больница? Доктор присел перед ним на корточки. — Да, и ты скоро поправишься. «Не бойся», — сказал ей Чэн Сяоши. — «Ты заснешь, а когда проснешься — уже ничего не будет болеть. Тебя вернут к дедушке и Вану. Не забудь оставить для него морковку, хорошо, милая?» Цимин совсем успокоилась. Почему-то она доверяла второму голосу в своей голове. Наверное, потому, что он знал про нее все. Чэн Сяоши не знал, сколько прошло времени. На стене висели часы, но он боялся на них смотреть — шестилеток не интересуют циферблаты. Вместо этого вспоминал детские сказки, которые ему читали в детстве, какие-то мультики и книжки для совсем маленьких. Все это он пересказывал Цимин — как мог, не идеально, путая имена и события, но ей, кажется, нравилось. Когда доктор сказал, что им нужно идти, она слегка улыбалась. Ее раздели и выдали длинную больничную рубашку с завязками сзади. Не разрешили оставить резинки на хвостиках, и она было закапризничала, но Чэн Сяоши пообещал, что совсем скоро она снова их наденет, к тому же дедушка обязательно купит ей новые. Пол под босыми ножками был холодный. Его — их — подтолкнули в спину, когда он замялся на пороге операционной. Картинка перед глазами расплылась и потеряла четкость. Но он заставлял себя идти, потому что больше сделать ничего не мог. Доктор помог забраться на операционный стол. Ей снова стало страшно, и Чэн Сяоши торопливо рассказал какой-то глупый анекдот, который услышал от Цяо Лин. Она не поняла, но все равно рассмеялась. «Спи сладко, крошка», — сказал ей Чэн Сяоши в миг, когда на их лицо опустили кислородную маску. — «Тебе будут сниться прекрасные сны». Досчитал до трех и выпрыгнул из фотографии. Под ногами оказался твердый пол, но устоять на ногах не получилось и он рухнул, сжавшись калачиком. Он не знал, что чувствует. Не понимал. Кажется, его трясло. Кажется, он снова всхлипывал, вот только рядом теперь не было Цимин. Лу Гуан что-то произнес. — Уйди, — попросил его Чэн Сяоши. — Пожалуйста, просто уйди. Он обхватил себя руками и завыл, потому что сил сдерживаться больше не оставалось.***
«Идиот…» Страх ушел — ключевое событие оставалось нетронутым и целым. Тревога, расходившаяся рябью по нервам, затихала, успокаивалась и не кричала больше в голове ужасно-неправильными «а что если…». Оставалось только бессилие. Удушающее и пугающее. Девочка все равно умрет. Умерла. Помогать тому, кого даже больше не существовало, было нерационально. Глупо. Но очень сострадательно. И только Чэн Сяоши, который своими теплыми руками хотел обнять весь мир — в прошлом, настоящем и будущем — был настолько искренним в своей доброте и уверенным — в убеждениях, что мог протянуть руку помощи даже мертвецу. Лу Гуан молча рассматривал небо сквозь заползший на крышу плющ. Не мешал Чэн Сяоши. Не отвлекал. Кончики пальцев вздрагивали от каждого взвизгнутого «больно!». Беспокойный взгляд цеплялся за наручные часы, беспомощно наблюдая, насколько медленно препарирование чувств Чэн Сяоши подходило к концу. Его казнь секунда за секундой заканчивалась, казнь Цимин — только собиралась начаться. Лу Гуан не узнавал сказки, которые сбивчиво рассказывал Чэн Сяоши. Изнутри обожгло догадкой, за которой моментально царапнуло виной — вероятно, это было то немногое, что он запомнил от своей мамы. И что он доставал из себя аккуратно, как самое сокровенное и спрятанное в глубине сердца, и делился, вот так просто, с незнакомой и умершей девочкой. Подслушивать было неправильно, но Лу Гуан не мог позволить себе отключиться. Не мог оставить Чэн Сяоши там одного. Он был с ним до конца — они вместе щурились на яркий свет операционной, вместе осматривали трубки, тянущиеся цветными хвостами к аппаратам, вместе вглядывались в лица водителя и доктора. А потом Чэн Сяоши вернулся. Он появился там же — около их затертого дивана — и сразу же осел на пол, стеклянным взглядом смотря куда-то сквозь — сквозь Лу Гуана, сквозь стены, сквозь весь мир, который он, наверное, прямо сейчас ужасно ненавидел. Лу Гуан присел рядом, кладя руки на чужие напряженные плечи. — Чэн Сяоши, — позвал он. Слова — не его сильная сторона, но он силится выдавить их из себя, когда его руки небрежно сбрасывают: — Уйди. Пожалуйста, просто уйди. Чэн Сяоши нечасто позволяет себе плакать, но сейчас слезы крупными каплями катятся по его щекам, и он стыдливо закрывает лицо руками, прячет в колени и закрывается. Лу Гуан слушается. Не настаивает на поддерживающих объятиях, не пытается утешить словами. Иногда самое сложное — это задавить свои мысли о том, как лучше поступить, и сделать ровно то, что просят. Поэтому Лу Гуан уходит. Но недалеко. Садится на диван и ждет, когда ему разрешат подойти. Секунды перетекают в минуты, те — почти в целый час. От каждого всхлипа изнутри царапает боль. На языке горчит невысказанное сожаление. Когда Чэн Сяоши затихает, когда его плечи больше не дрожат, Лу Гуан встает. Огибает небольшой кофейный столик, за которым они обычно едят лапшу в перерывах, и тихо проходит к чайнику. Щелкает выключателем. Он хочет сказать «прости меня», «мне жаль», хочет сказать «ты же знаешь, мы не можем исправить прошлое» и «ты сделал все, что мог», но слова застревают в горле. Их слишком мало, они все блеклые и безликие. И такие же беспомощные и бессильные, как и сам Лу Гуан. Поэтому он просто рядом. Он рядом — и это самое сильное оружие, которое у него есть против всех страхов и сожалений Чэн Сяоши. Потому что пока он рядом, Чэн Сяоши не одинок. Он ставит кружку с дымящимся чаем на столик и снова присаживается рядом. Медленно тянет руки по рукавам зажатой между пальцами толстовки и аккуратно стискивает чужие плечи, некрепко прижимая к себе. Давая выбор. Давая возможность оттолкнуть и ударить его.***
Было холодно. Словно он не лежал на полу знакомой, теплой и уютной мастерской, а все еще оставался в одной больничной рубашке на операционном столе. Что с ней сделали — после? Когда вынули все, что было нужно? Вывезли и бросили в реку? Сожгли? Растворили в кислоте? Он не хотел об этом думать, но картинки — одна страшнее другой — вставали перед глазами против воли. Не смотреть на них он тоже не мог. Он просто лежал и оплакивал девочку, которая навсегда осталась на тех складах и больше никогда не увидит ни дедушку, ни кролика Вана. Холод пробирал до костей, заползал под кожу, змеей свертывался под сердцем. Он прижал к животу ледяные руки, но это не принесло облегчения. Зачем она нужна, его сила, если он не всегда способен помочь?! Прямо сейчас он считал ее бесполезной. А ещё ненавидел другую, которая давала глазам фиолетовый отблеск и которая помогала обличать кошмары в реальность. Кажется где-то там, в иной Вселенной, щёлкнул чайник, и Чэн Сяоши понял, что ему необходимо взять горячую кружку, обхватить ее ледяными ладонями, потому что, может быть, это поможет ему согреться. Потому что он не имеет права лежать здесь и плакать, пока эти ублюдки продолжают свои преступления и любой другой ребенок, возможно, прямо сейчас лежит на том же самом столе. А потом ладони скользнули по его рукам и очень осторожно, неуверенно, давая возможность отстраниться, притянули к себе. Лу Гуан. Теплый, знакомый до последней светлой пряди. Надёжный. Чэн Сяоши не стал отстраняться, потому что сейчас друг был нужен, как воздух. Потому что у него теплая шея, на которую можно пристроить ледяные ладони, и потому что рядом с ним проходить через любой кошмар становится чуточку проще. Он уткнулся носом в его плечо, благодарный за то, что Лу Гуан не говорит сейчас ничего. — Нужно сообщить капитану Сяо, — тихо сообщил он и прижался чуть теснее, потому что быть одному не было никаких сил.***
— Я уже передал ему координаты. Еще пока ты был в снимке, — вкрадчиво ответил Лу Гуан. — Когда что-то выяснится, он напишет. Руки Чэн Сяоши — обычно жаркие и горячие, как и он сам, как его добродушие и искренность — были ледяными, когда он коснулся его шеи. Ухватился за нее, как за опору. Мелкая дрожь рассыпалась куда-то за воротник и юркнула вниз по спине. Слова остаются внутри него — Лу Гуан ужасен, когда дело касается слов, поэтому он позволяет своим действиям помогать Чэн Сяоши. Придерживая за локти, подняться вместе. Вместе сесть на диван. Подтолкнуть пачку сухих салфеток и кивнуть на чашку. Не отстраняться, — их колени касаются друг друга, как и плечи, как и, немного, бедра — но дать пространство вдохнуть самому. Ему не надо говорить, что в чашке мелисса — Лу Гуан заваривает ее после каждого сложного дела, чтобы немного успокоить Чэн Сяоши. Заваривает когда им не спится после ночных кошмаров. Заваривал два раза в университете, — единственные два раза, когда Чэн Сяоши хоть чего-то там боялся — когда он дважды был на пороге отчисления. Душащие извинения напоминают холод чужих рук. Лу Гуан не мог сказать ему о десяти часах. И не мог отказаться от дела. Лу Гуан все делал по правилам, делал самым рациональным образом. Но после таких дел выпотрошенным перед ним сидел Чэн Сяоши, а не чужой ребенок, и Лу Гуан не понимал, почему оно должно было стоить того. Но каждый раз шел за Чэн Сяоши, поддерживал, направлял, любовался его согревающим желанием всем помочь и всех спасти, а потом, проводив благодарных клиентов и закрыв студию, собирал по осколкам обратно. — Хочешь поговорить? Чэн Сяоши был тем, кто разговаривал за них двоих. Слова были его способом забыться, помочь и напасть. И когда он молчал — случай был серьезным.***
— Хочешь поговорить? Чэн Сяоши не был в этом уверен. Прямо сейчас было проще, когда оба молчали. Потому что — редкий случай — слова не шли на язык. Он вытер лицо и обхватил ладонями чашку, сразу делая большой глоток. Обжегся, зашипел, и дальше пил уже осторожнее. — Не знаю, — наконец, сказал он. — Разве что есть какая-то информация, которую ты тоже не счел нужным мне рассказать. Вряд ли это было справедливо по отношению к Лу Гуану. Чэн Сяоши знал, что тому тоже — каждый раз — нелегко. Возможно, также нелегко как и ему самому. Потому что за внешней броней, состоящей из отстраненности и неукоснимого исполнения правил, скрывался ранимый человек. Просто показывал он это не так открыто, как Чэн Сяоши. Точнее, не показывал вообще. Но прямо сейчас он не хотел действовать вслепую, опираясь на выданные ему крохи информации.***
— Нет, — ответил Лу Гуан. Он смотрел на Чэн Сяоши, вглядываясь в его лицо — слегка покрасневшие глаза, блестящие щеки и абсолютно уставшее выражение. От острого «тоже» Лу Гуан отмахнулся — он слишком хорошо знал, что Чэн Сяоши не злился на него по-настоящему. Ему просто надо было сплюнуть накопившийся от обиды яд. Наручные часы тихо пискнули — уже была полночь. Кружка в руках Чэн Сяоши пустела. Лу Гуану хотелось бы верить, что это возможно — растопить страх и затопить отчаяние одним только чаем, но это было не первое их дело, и наивность давно затерлась, зачерствела и рассыпалась, оставляя только тяжелую ответственность и вину. — Если ты допил, пойдем спать, — сказал он, вставая. Он хотел было потянуться за чужой чашкой, чтобы помыть, когда завибрировал телефон. Только один человек мог искать его в такой час. Лу Гуан быстро разблокировал телефон и открыл сообщения. Офицер Сяо был краток: «Не обнаружили ни детей, ни преступников по указанным координатам. Они знали, что мы придем».***
«Они знали, что мы придем». Ну конечно, они знали! Потому что он, Чэн Сяоши, сам этому поспособствовал! — Проклятье! Он со злостью пнул угол стола. Пальцы тут же взорвались болью, но и ее он заслужил. — Идем спать, — угрюмо бросил он. И, больше не говоря ничего, прошел в комнату и упал на кровать, сразу отворачиваясь к стене. Иногда он — особенно в такие моменты — отчаянно, до боли, хотел быть Лу Гуаном. Таким же взвешенным, спокойным, хладнокровным. В первую очередь думающим головой, а уже потом — сердцем. Не совершающим ошибок по глупой горячности. Не идущим на поводу у своих эмоций. Если бы он был хоть немного таким, преступников удалось бы схватить. Думал ли он о Цимин, когда пытался ей помочь? Когда приподнял эту чертову повязку? Когда дал себя обнаружить? Или — в очередной раз — только о себе? Только о том, чтобы в очередной раз не предать свои чертовы идеальны, только потому, что это — по его мнению — правильно?! Результат — пустой склад и множество детей, которых тоже разберут по частям, но только в другом месте. К этому приводит горячность и стремление помочь всем и каждому. К тому, что между мертвой девочкой и живыми детьми ты выбираешь мертвую девочку. Не работает здесь «правильно» и «неправильно», а тем более — «справедливо» или «не справедливо». Здесь работает только взвешенный и холодный расчет. Которого у Чэн Сяоши никогда не было, и поэтому он все продолбал. Он натянул одеяло на голову, зная, что быстро заснуть вряд ли удастся, однако проваливается в сон неожиданно скоро.***
Этот парень… Лу Гуан вспоминает хитрый отблеск лиловых глаз. Вряд ли водитель все понял. Просто решил перестраховаться. И у него было целых шесть дней, чтобы замести следы и переехать на новое место. Затихшее напряжение возвращается приливной волной, стремительно затапливает, наполняет и лопается под собственным тургором, когда Чэн Сяоши с силой пинает стол. — Идем спать, — сплевывает он, и Лу Гуан молчит. Не лезет под руку. Дает время выпустить злобу и обиду. Набирая ответ, он слышит, как Чэн Сяоши поднимается по лестнице громче обычного, как хлопает дверь их комнаты. После этого все затихает. Лу Гуан не торопясь моет кружку из-под чая, проверяет входной замок, опускает жалюзи. Потом — поднимается к ним в комнату, стараясь обходить скрипучие половицы. Чэн Сяоши отвернулся к стене, накрывшись одеялом до макушки, в детской обиде к — в который раз — оказавшемуся жестоким миру. Лу Гуан смотрит — он ждет, что Чэн Сяоши развернется и начнет говорить, давая боли выход, но тишину так ничего и не прерывает. Присаживаясь на край чужой кровати, Лу Гуан кладет руку на укрытое одеялом плечо — «ты не один». Слегка сжимает — «мы справимся». Проводит до локтя и соскальзывает ладонью по хлопковому пододеяльнику — «не вини себя». Лу Гуан, конечно, плох в словах. Но в такие ночи, как эта, они с Чэн Сяоши могут обходиться без них.***
На следующий день к ним пришел офицер Сяо, заставая за завтраком. Разговор не вышел содержательным — на складах определенно остались следы присутствия — и кровь, и пепелище, и даже какое-то старое оборудование осталось пылиться, но ничего по-настоящему стоящего. Он смотрел на непривычно молчаливого Чэн Сяоши, но не задал никаких вопросов. — Дедушку девочки я вызову к нам. Расскажу все лично, вы и так много сделали. Спасибо, — он кивнул, и Лу Гуан кивнул ему в ответ. — Не за что, — не предложил помощь, не извинился. Не хотел тревожить зыбкое спокойствие. В тихой неопределенности прошли несколько дней. Чэн Сяоши немного вернулся в норму — они как обычно вместе ходили за продуктами, на обратном пути покупая молочный чай. Как обычно прибирали студию на выходных — скучное мытье полов и вытирание пыли было на Лу Гуане, а Чэн Сяоши проверял их фотоаппараты — вытирал линзы, осматривал объективы, включал и делал пару тестовых снимков: их растений, окна и красной комнаты. В один из кадров попадал вспотевший Лу Гуан с шваброй и подкатанными рукавами футболки. С момента инцидента с Цимин он впервые услышал смех Чэн Сяоши и тихое «видел бы ты свое лицо — так старательно драишь, аж покраснел». Собственное остроумие и чешущееся желание ответить замолкли и так и не высказались. Только улыбка расплылась по усталому лицу. Еще через два дня все, кажется, окончательно пришло в какое-то подобие нормы: Чэн Сяоши снова просыпал начало смен и завтрак, бродя по студии до полудня с распущенными волосами. К ним каждый день приходили клиенты, — нормальные клиенты — которые просили проявку старых пленок и распечатку снимков. Лу Гуан сидел за фотошопом, обрабатывая фото на документы, а Чэн Сяоши уже час не вылезал из красной комнаты, когда входной колокольчик снова зазвенел. Две молодые девушки — видимо, студентки — мялись у стойки. Та, что повыше, подталкивала свою более низкую подругу. — З-здравствуйте! — тихо пролепетала она. — Скажите, а это правда, что-… Ну, это… Понимаете- — Боже, Мэй-Мэй, ну как школьница! — голос второй был более бойкий и громкий. — Она хочет спросить, правда ли здесь могут прошлое по фоткам менять. — Смотря что вам нужно, — ответил Лу Гуан терпеливо. Они начали рассказывать наперебой. — Понимаете, мы вчера отмечали день рождения старосты, и- — И лучший друг Мэй-Мэй, который ей нравится, захотел ей признаться! Он вывел ее на балкон и сказал «я давно хочу кое в чем тебе признаться», а она- — Я сказала «я тоже!», и потом он сказал «мне нравишься…»- — Да нифига! Ты не знаешь, что он там сказал, потому что перебила его и сказала «мне нравится твой брат»! — Би Цэньси! Помолчи, если- — Прошу прощения, — Лу Гуан встал, останавливая шумный балаган, — пусть одна из вас кратко изложит, что вам нужно. Они посмотрели друг на друга, и та, что выше и бойчее, Би Цэньси, хмыкнула и отошла к двери, открывая телефон. Мэй-Мэй, вдохнув и выдохнув, продолжила уже спокойнее: — Если вы можете, если это в ваших силах, я бы хотела просто… Помолчать на том балконе и послушать, что Лун Лунчи хотел сказать мне. Лу Гуан понимающе кивнул и уже хотел озвучить минимальную цену заказа, когда Мэй-Мэй неожиданно сказала: — А еще! После дня рождения произошло кое-что. Вернее, по моей вине не произошло, и это я бы тоже хотела исправить. В общем… У нас на кампусе ходит легенда, что если ночью услышишь звонок из таксофона, то это сама Судьба пытается связаться с тобой. И, если ты достаточно смелый, чтобы услышать свое будущее, то у Судьбы можно даже что-то попросить, и я… Когда вчера мы все попрощались, так получилось, что я дольше всех ждала свое такси и- — Погоди, мне ты об этом ничего не рассказывала! — перебила ее Цэньси. — Чья бы корова мычала! Когда урода своего бросила, я об этом только через неделю узнала! Лу Гуан вежливо кашлянул в кулак, возвращая внимание к истории. — В общем, я стояла одна на улице и пока я ждала такси, недалеко от меня зазвонил таксофон. Я не решалась подойти, боясь услышать, что скоро умру или что у меня никогда не будет парня, но мне… Очень хотелось вернуть свои слова назад. Чтобы Лун Лунчи никогда не слышал, что мне нравится его брат. Но я, как трусиха, просто села в подъехавшее такси, — Мэй-Мэй стыдливо опустила глаза. Палец нервно наматывал прядь волос. — Другими словами, если… Если вы узнаете, что он не любит меня, то… Можете снять трубку и попросить Судьбу за меня? Не в привычках Лу Гуана было осуждать клиентов или поучать их, поэтому он снова кивнул, душа усталый вздох. Мэй-Мэй и Цэньси сбросили ему около сотни фотографий, сделанных в тот вечер, но всего несколько штук были сделаны самой Мэй-Мэй. Рассчитав и проводив девушек, Лу Гуан устало откинулся на стуле и постучал в закрытую дверь проявочной, откуда весь последний час не вылезал Чэн Сяоши. — Слышал? Новый заказ. Вечером займемся.
