Come back from the dive back in time

Ночью прошлое нахлестывающими волнами смешивалось с настоящим. И в вихревом потоке, где оборванные веревки затягивались новыми петлями, где сожженные фотографии пачкали ладони багровой кровью, Лу Гуан задыхался, проваливаясь и снова всплывая. Находил точку опоры и снова ее терял. Прогонял иглистый холод из-под кожи и снова чувствовал растекающееся тепло. Первые лучи рассвета не дали погрузиться в очередную зыбкую дрему. Лу Гуан обнаружил себя, поджавшим ноги на диване, даже не снявшим кроссовки. Он сидел, привалившись, на коленях еще спавшего Чэн Сяоши и слабо обнимал его руку. Вчерашняя ночь не оставила ничего, кроме острых осколков, от его собранности. Она, не стесняясь, обнажила все самое жалкое и пугливое, что жило в его сердце. Поставила его на колени. И заставила умолять. Заставила посмотреть на мир без Чэн Сяоши в нем. На мир без искрящейся искренности. Без неувядающей жизнерадостности. Без переливающихся теплым солнечным светом добродетелей. Лу Гуану было комфортно в своей серой парадигме логики и рационализма. Но дав Чэн Сяоши раскрасить строгие линии яркими красками, он больше не знал, как жить без этих цветов. Как жить в тускнеющей картине без ее художника. Расставить все по своим местам больше не представлялось возможным — вчерашняя ночь, как землетрясение, до основания разрушила всякие ориентиры. На этих останках катастрофы нечего было восстанавливать. Только строить что-то новое. Лу Гуан думал об этом «новом», когда аккуратно слезал с Чэн Сяоши. Когда умывался. Когда рассматривал в зеркале покрасневшие веки. Когда тихо заваривал кофе. Каким оно будет? Захочет ли этого Чэн Сяоши? Кофе и разбитая болью голова смешивались в терпкое дежавю — совсем не так давно было точно такое же утро, начавшееся с дивана и затекшей спины, и плавно перетекшее в горькие недосказанности и холодную отстраненность. Тогда, правда, не было жалящей болью руки. Лу Гуан раздраженно встряхнул ею, прогоняя остатки воспоминаний и напряжения. Возня с кофеваркой и посудой все-таки разбудила Чэн Сяоши. Он сначала заворочался, а затем начал сонно щуриться и промаргиваться. — Доброе утро, — Лу Гуан опустил перед ним чашку со своим свежезаваренным кофе. Сделает себе еще. Куда важнее сейчас было другое. — То, что было вчера. Я не говорил это только чтобы вернуть тебя. Все было… Искренне. Искренность будет их фундаментом. Разрушенная и собранная заново. И даже если Чэн Сяоши отшвырнет ее, отмахнется и скажет, что все было не рассеявшимися чувствами их клиентов из прошлого, Лу Гуан это примет. Жить с отброшенным за ненадобностью сердцем было проще, чем и дальше отравлять их существование собственным страхом и неуверенностью.

***

Чэн Сяоши думал, что ни за что не заснет. Адреналин от случившегося смешивался с адреналином от поцелуев, но чрезмерная усталость последних дней оказалась сильнее. Он пропустил момент, когда погрузился в сон, и понял, что проспал всю ночь, только когда открыл глаза. Тело затекло и болело. Чэн Сяоши осторожно сглотнул — в горле не осталось ни малейшего дискомфорта — и также осторожно пошевелился. Лу Гуана рядом не было. А со стороны кухни доносился запах кофе. Чэн Сяоши по жизни был легкомысленным. Мог с головой броситься в трудности, не задумываясь о последствиях, мог прогулять учебу, если его захватывало желание бежать в парк и снимать все подряд, предпочитал действовать сразу, а не выстраивать долгосрочные планы и жил эмоциями, а не голосом разума. Но даже он сейчас понимал совершенно точно: они не могут продолжать жить так, как будто ничего не случилось. Слишком много недосказанности, слишком много попыток делать вид, что все по-прежнему, и, как следствие — слишком много боли. А еще вчера он понял банальную, очевидную и очень простую вещь. Исправить можно все, кроме петли на шее. После нее не будет уже ничего. А пока ты не перешагнул черту, пока ты дышишь — ты можешь попытаться хоть что-то изменить. Он все расскажет Лу Гуану. Откровенно, без утайки. И даже если доломает все окончательно, это будет честнее, чем то, в чем оба жили последние несколько недель. Больнее, да. Но честнее. Поэтому когда тот ставит перед ним чашку кофе, Чэн Сяоши трясет. Он делает глоток, потому что в горле сухо, и вот сейчас он все скажет, сейчас… — То, что было вчера… Он цепенеет, стискивая в руках чашку и забывает дышать. — Я не говорил это только чтобы вернуть тебя. Все было… Искренне. Чэн Сяоши вскидывает на него глаза, не веря. Он забывает про кофе, хоть по-прежнему сжимает его чуть трясущимися пальцами. Он ждал ровного и спокойного «мне жаль, что пришлось прибегнуть к… таким методам». Ведь Лу Гуан всегда спокоен, чтобы ни происходило. Но вместо этого друг смотрит на него покрасневшими, воспаленными глазами, в которых нет ни капли спокойствия. И говорит то, от чего сердце сначала разлетается на осколки, а затем пускается вскачь. Чэн Сяоши опускает голову, потому что слишком неловко смотреть в глаза, когда он будет говорить то, что собирается сказать. — Помнишь… Ухань? — это выходит хрипло, и он делает еще один глоток кофе. Он не видит Лу Гуана, но знает, что тот кивает. — Когда я решил, что тебя утащил тот призрак, я окончательно осознал, что люблю тебя. Из мира пропадают все звуки, слышно только, как колотится его сердце. Чэн Сяоши отставляет кофе, потому что не уверен, что сможет удержать кружку в руках. — Когда я вернулся из фотографии Мэй-Мэй, я не был пьян, и наркотики на меня не действовали. То есть, был, конечно, и действовали, но… Святые силы, что он несет? — Но я отдавал отчет своим действиям. И целовал тебя, потому что хотел этого. Сам. Сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди, когда он нерешительно поднимает глаза. И замирает. Глаза Лу Гуана расширены, рот чуть приоткрыт, а щеки заливает едва заметный румянец. Чэн Сяоши понимает, что тот не верит, как не поверил он сам минуту назад. Но из них двоих именно Чэн Сяоши — тот, кто сначала действует, а потом думает. Поэтому он встает и кладет ладонь на чужую щеку. Заправляет за ухо торчащую после сна прядь. А затем наклоняется еще ближе и прижимается к губам. Они сухие и горячие после сна. Они чуть вздрагивают. Они приоткрываются — все так же удивленно. Чэн Сяоши целует его, и чувствует, как в груди разливается что-то, похожее на счастье. Закрывает глаза, потому что эмоций слишком много, и он, кажется, не может вынести их все одновременно. Обнимает свободной рукой и где-то в глубине души все еще боится поверить. Однако не перестает целовать.

***

Неуверенность быстро разгоралась в страх. Страх, не успевая разрастись, таял от неловкой взаимности. Чэн Сяоши тоже хотел попробовать. Он тоже любил. Прошло много времени с тех пор, когда Лу Гуан чувствовал смущение. Он не волновался перед первым выступлением в школе, когда его назначили старостой класса. Не трясся на защитах курсовых и диплома. Покраснел немного, когда Цяо Лин спросила, чем ему так приглянулся Сяоши, в их первую встречу. А сейчас иррациональные чувства бесстыдно закручивались в груди, разгоняя сердце. Заставляя его сходить с ума от непонимания. Что происходит? Чэн Сяоши же сказал, что любит его. Откуда это нависающее темной тенью волнение? Оно не исчезает, но понемногу блекнет, когда Чэн Сяоши целует его. Чэн Сяоши, которого Лу Гуан знает, кажется, вечность. Которого он видел и пьяным, и разбитым вдребезги, и на самой вершине. О котором знает все, до последней мелочи — любимый вкус бабл-ти, любимый аромат шампуня и то, какие параметры он обычно выбирает при съемке. Но Лу Гуан понятия не имел, что у Чэн Сяоши были мягкие волосы. И что внутри все немного сожмется, когда он стянет резинку. Когда он поймет, что ему можно. Целовать Чэн Сяоши приятно. Правильно. Внутри теплится чувство, что все так и должно быть. Что они вместе — и все на своих местах. Лу Гуан целует его неторопливо. Долго. Позволяя себе наслаждаться. Пробует наклонять голову, приоткрывать губы, прикусывать. Он пропускает чужие волосы сквозь пальцы. Задевает шею. Отстраняется и целует снова. Чэн Сяоши льнет щекой в ослабшие бинты на правой руке. И улыбается. Они завтракают, сталкиваясь коленями под столом. Смотрят друг на друга открыто, но все еще — немного розовея с непривычки. Чэн Сяоши меняет повязки на руке, улыбаясь и целуя пальцы. Смотря исподлобья, как, привыкая, на это хмурится Лу Гуан. Вымотанная прошлой ночью ответственность хочет продлить тихий момент спокойствия, поэтому фотостудия официально закрыта до полудня. Не для Цяо Лин, которая приходит после завтрака со своим ключом. Она прячет тревогу за раздражением, потому что оба странно вели себя накануне и синхронно пропали с радаров почти на сутки. Она не может не замечать атмосферы, и понимающе улыбается, говоря «Рада, что вы помирились». Они вместе обедают, смотря новое аниме про супер-героев. И, провожая Цяо Лин, Лу Гуан сталкивается в дверях с молодым парнем. Тот держит в руках тонкий конверт и смотрит то на Лу Гуана, то на бумажку с подписью «По техническим причинам открываемся в 12:00», криво вставленную в дверную раму. Лу Гуан молча открывает дверь шире. И начинает новый рабочий день.

***

Дело Хуна было официально закрыто, но его отголоски все еще живым напоминанием бродили под веками. До боли настоящей паникой сжимали сердце. И только вынырнув из нового снимка, Лу Гуан ощутил, насколько каждая мышца была напряжена. Потому что рефлексы, выдрессированные и обожженные горьким опытом, теперь ожидали от каждой принесенной фотографии грязного насилия и гнетущей, нависающей тени смерти где-то поблизости. Но их новый клиент, Цин Фу, принес… Обычные выпускные фото. И просьбу, простую настолько, что было даже подозрительно — вернуться в день съемки и попросить одногруппников дать свои контакты. Спросить их, кем они хотят стать, куда планируют устроиться. А в настоящем, через пять дней, в пятую годовщину выпуска, собрать как можно больше народа и сверить ожидания с реальностью. — Возвращайтесь завтра. Фото оставьте, пожалуйста. Лу Гуан бегло пересчитывает купюры и кивает. — Спасибо! Все-таки тетя была права, — вы не шарлатаны какие-то, реально помогаете! Цин Фу широко (и немного глупо) улыбается. Лу Гуан хмурится. — Тетя? — Да, вы ей помогли в Ухане. Ну, с квартирой. Лу Гуана озаряет. Чэн Сяоши, затихший на диване, пропускает смешок. Пытается сдержать себя, но его плечи предательски трясутся. Лу Гуан медленно кивает, вспоминая, как в том деле мистика сменилась реальностью, и как Чэн Сяоши на прощанье не очень вежливо проклял их заказчиц. — Рад, что смогли помочь. Цин Фу отмахивается и, еще раз поблагодарив, уходит. Лу Гуан, облегченно выдыхая, снова закрывает дверь на щеколду. — Я посмотрел почти весь день съемок. Выпускники заходят по одному, садятся перед натянутым фоном, ты фотографируешь. Спрашиваешь то, что хочет заказчик. Все. Не в привычках Лу Гуана было пренебрегать мерами предосторожности. На всякий случай отсмотреть все двенадцать часов — легче, чем потом разгребать последствия своей наивности. Но это была самая обычная фотосессия самых обычных выпускников — контроль можно было отпустить — особенно когда события последних дней затягивались удушающей петлей на шее. И обрушивались затем спасительными теплыми руками на щеках.

***

Чэн Сяоши знал, что сохранит это утро в памяти, как одно из лучших. Неуверенность разбилась об ответный поцелуй. Счастье клубилось где-то в груди, пуская по телу миллионы мурашек. Голова кружилась то ли от взаимности, то ли от поцелуев, которые он скоро перестал считать. Чэн Сяоши всегда рад Цяо Лин, но сегодня вертится на месте, чтобы она побыстрее ушла, и он снова мог прижаться к чужим губам. Поэтому когда она столкнулась в дверях с новым клиентом, мысленно взвыл. Впрочем, не смог сдержать смешок, когда понял, от кого именно поступил их следующий заказ. — Видишь, мое проклятие работает, — самодовольно заявил он. — Все ее родственники теперь вынуждены обращаться к нам за помощью. — Насколько я помню, ты заклинал их на другое, — Лу Гуан усмехнулся, складывая фотографии стопкой. — Это детали, — Чэн Сяоши махнул рукой и этой же рукой похлопал рядом с собой. — Начнем? Все равно никого нет. Лу Гуан кивнул, запер ателье и опустился на диван. — Я посмотрел почти весь день съемок. Выпускники заходят по одному, садятся перед натянутым фоном, ты фотографируешь. Спрашиваешь то, что хочет заказчик. Все. Они вместе отобрали фотографию, которая была сделана первой, но хлопать по протянутой ладони Чэн Сяоши не стал, вместо этого сжав чужие пальцы своими и потянув на себя. Если Лу Гуан думает, что он уйдет в фотку, не получив ни одного поцелуя, то глубоко ошибается. Кажется, он произнес это вслух. Иначе как объяснить закатившиеся глаза и тихий смех? Плевать, главное, что его губы снова прижимаются к губам Лу Гуана. И оторваться невероятно сложно, потому что дверь заперта и никто не придет, потому что Цяо Лин сегодня тоже больше не покажется, и потому что он почти два часа был вынужден держать лицо. Так что какие к нему претензии? — Не скучай тут без меня, — он невероятным усилием воли заставил себя отстраниться и погладил большим пальцем белесую бровь. — Мне не придется, — Лу Гуан потерся носом о его щеку. — Уверен, ты будешь болтать без умолку. В отместку Чэн Сяоши прикусил его губу, хлопнул по здоровой руке и провалился в темноту. Собственно, яркую вспышку фотоаппарата темнотой назвать было нельзя. Девушка по ту сторону объектива улыбнулась и уже собралась идти, но Чэн Сяоши поднял руку. — Не уходите сразу! Девушка обернулась. — Университет в этом году собирает информацию о выпускниках. Оставьте ваши контакты и коротко расскажите, кем мечтаете стать. Чтобы несколько лет спустя, когда решите собраться вместе… Собственный голос был слишком знакомым. В первую секунду Чэн Сяоши подумал, что так зациклился на своем счастье, что Лу Гуан теперь будет преследовать его повсюду, однако во вторую его взгляд упал на запястье. Такие часы носил, кажется, только один человек во всем Шанхае. «Лу Гуан», — мысленно расплывшись в улыбке, заявил он. — «Ты не представляешь, кого я тут встретил». В голове раздался нечленораздельный звук. «Точно», — звук трансформировался в слова. — «Это ведь мы делали те альбомы». Теперь и Чэн Сяоши вспомнил первый курс, когда оба набивали руку, щелкая выпускников. Кто мог знать, что один из них придет в их ателье? Девушка — Джин Бао — быстро нацарапала на клочке бумаги свои координаты. Немного задумалась, добавила пару строк о будущей профессии, и, наконец, вышла. — Скажите, чтобы заходил следующий! «Я бы точно не кричал им вслед», — сказал Лу Гуан в его голове. «Знаю. Мне просто лишний раз захотелось услышать твой голос». «Чэн Сяоши!» «Что?» — невинно спросил он, кивая вошедшему парню и указывая тому на стул. «Не отвлекайся!» Он не ответил, подкручивая резкость и прикидывая, хорошо ли лежит свет. Взгляд упал на чужие руки. «У тебя самые красивые пальцы на свете». Судя по звуку, Лу Гуан в этот момент отхлебывал чай. «Прости», — вины он, правда, не испытывал совершенно. Лишь пузырящийся восторг, который так и норовил вырваться наружу и который совершенно не вязался с лицом Лу Гуана, который и на первом курсе ходил с такой же постной миной. Он вспомнил, как целовал эти пальцы и проводил губами по костяшкам. «Чэн Сяоши…» — вымученно простонал Лу Гуан. — «Хватит». «Не могу», — он широко улыбнулся, правда, мысленно. — «У меня в голове только ты. И черт бы побрал всех этих выпускников вместе с их альбомами». «Согласен», — неожиданно для него отозвался тот. — «Но давай закончим работу?» «Так мы и работаем», — он нажал на кнопку спуска. — «Разве нет?» Это был уже четвертый снимок. Каждый выпускник записывал нужную им информацию, Чэн Сяоши быстро пробегал глазами по клочкам бумаги, зная, что этого достаточно, чтобы она сохранилась в голове Лу Гуана. «Знаешь, чего мне сейчас хочется больше всего?» — спросил он, провожая взглядом то ли шестого, то ли седьмого. «Догадываюсь», — мрачно сообщил Лу Гуан. — «Отвлекать меня и дальше». «Нет», — он рассмеялся. — «Хотя это тоже…» Молчание повисло почти на минуту. Чэн Сяоши терпеливо ждал, делая фото девятого выпускника. «Ну, и?..» «Я знал, что ты не выдержишь», — он хмыкнул. — «Ладно, я хочу найти себя, прижать к стене и признаться от твоего имени. Тогда мы не потеряем хренову тучу лет». «Чэн Сяоши…» — это звучало устало и предупредительно. «Да знаю я, знаю», — он вздохнул. — «Континуум и всякое такое. Но тебе бы хотелось?» «Всему свое время», — туманно отозвался Лу Гуан. «Пожалуй. Ты ведь не откроешь ателье, когда я вернусь?» «Еще одна твоя выходка — и открою». «Ты блефуешь». «Хочешь проверить?» «Да. Заодно узнаем, какой звук издаст вошедший, когда увидит, как я вдавливаю тебя в диван». «Паршивец…», — выдохнул Лу Гуан сквозь зубы. — «Только вернись, и я…» «Ты что?» — затаив дыхание спросил он. В класс вошел последний студент. Чэн Сяоши машинально бросил на него взгляд и окаменел. «Лу Гуан…» — неверяще и ошеломленно. Перед ним сидел водитель. Тот самый, что увез Ци Мин. Тот самый, что похитил Мэй-Мэй. Тот самый, что проткнул ножом руку Лу Гуана. Выпускник факультета журналистики. С нормальным, совсем не безумным выражением лица. С нормальными глазами. Он почти дернулся, чтобы придушить ублюдка на месте, но вовремя остановился. «Молодец», — прошептал Лу Гуан. — «Узнай его имя. Координаты. И выходи из фото». «Я могу проследить за ним». «Нет!!!» «Это безопасно. Он еще не…» «Вот именно», — перебил Лу Гуан. — «Он еще не. Ты ничего не узнаешь, кроме адреса, который он и так тебе сейчас даст». «Хорошо», — пробурчал Чэн Сяоши. Руки подрагивали, так сильно хотелось вмазать по этому лицу. Ударить о стену, расквасить нос, и бить, бить, бить, пока тот не потеряет сознание, пока ему не будет так же больно, как было Лу Гуану, пока… «Чшшш. Успокойся. Это ничего не даст». Чэн Сяоши с трудом дождался, пока класс опустеет. Впился глазами в оставленную бумажку, хлопнул в ладоши… Руки все еще дрожали, когда он крепко вцепился в Лу Гуана, прижимая к себе что есть сил. — Я люблю тебя. Слова с губ сорвались сами, и он не жалел ни секунды — в конце концов, он ведь так и не признался по-человечески. Чэн Сяоши уткнулся в шею, втягивая теплый и знакомый запах. Он не знал, чего хочется больше — вернуться в прошлое и выбить из того ублюдка всю дурь, или ни за что не отпускать, раз за разом повторяя себе, что Лу Гуан в порядке и безопасности.

***

Привыкший к стабильности, Лу Гуан с трудом переживал ураганом закручивающиеся изменения. Каждое выжимало сцепление и давило на газ, а двигателем, раскручивающимся до десятков тысяч оборотов, было его собственное сердце. Влюбленность, настолько глубокую, тянущуюся корнями в душу, Лу Гуан никогда в жизни не испытывал. Яркий смех Чэн Сяоши, его слова, его фантазии, — о нем, о них — сбивали мысли с привычных орбит. Все хорошо знакомое стремительно становилось неизведанным. Заметки ложатся в тетрадь аккуратным почерком и без единой вдумчивой мысли. Лу Гуан, как и Чэн Сяоши, не в этом деле, не в этом месте и времени. Они вместе в одной фантазии. И на землю, бесцеремонно и жестоко, как обычно, возвращает реальность. Гуй Ван. Лу Гуан, не моргая, смотрит на иероглифы. Руку прожигает фантомной болью от живых воспоминаний. В животе все сжимается от первой ночи, когда они его встретили — когда Сяоши отталкивал и когда еще казалось, что дело останется всего лишь мрачным пятном в минувшей неделе, что они забудут его как очередной тяжелый день. Лу Гуан набирает здоровой и уже немного привыкшей к работе рукой сообщение капитану Сяо. Просит встретиться завтра, а затем смущение, все еще неизведанное и чуждое, совершает еще виток тугой пружиной в груди, потому что, находясь в прошлом, Чэн Сяоши сейчас больше всего хочет вмешаться в неприкосновенный ход времени и избить того, кто еще даже ничего не сделал. Это иррационально заставляет улыбаться. И мучительно замедлять время ожидания. До хлопка и родного веса на своих руках проходит, кажется, не одна вечность. Чэн Сяоши сжимает его. Давит на ребра, и сквозь его пальцы чувствуется горькое отчаяние. Лу Гуан прижимается в ответ. Перенимает чужую дрожь, впитывает ее. Заземляет их обоих. Он гладит по волосам, шепчет: «все хорошо, все уже хорошо». Говорит еле слышно: «мы найдем его». Обещает: «он получит то, что заслужил». Он невесомо целует висок, щеку, лоб. Поворачивает к себе и целует его губы. Чувствует ответ и позволяет себе больше, распаляя их обоих. Вздрагивает от щекотки в животе, когда наитие подсказывает приоткрыть рот и толкнуться языком. И все снова кажется таким чертовски правильным. Правильным, когда Чэн Сяоши отстраняется и прикусывает его за ухо. Правильным, когда Гуй Ван остается только написанными иероглифами в блокноте. Правильным, когда Сяоши возвращается окончательно, и они вместе валятся на диван в зале. Когда чужой вес давит на бедра. Когда чужие пальцы вцепляются в края его рубашки и держат так горячо, так близко. А, нет, это его собственные. Чэн Сяоши нависает сверху — и это тоже, черт возьми, правильно — его руки путаются в отросших белых прядях. Тоже исследуют. Они обжигают шею, путаются в пуговицах рубашки, плавят сквозь тонкую футболку и проникают под нее, сжимая бока. Глаза у Чэн Сяоши совсем черные. Зрачок топит радужку, и в этом новом взгляде Лу Гуан отчетливо видит то, чему сам сейчас позволяет медленно стекать в низ живота. Он притягивает Чэн Сяоши и снова целует. Вздрагивает от горячих ладоней на своих боках. Прижимается теснее, и понимает, что они оба возбудились. В голову закрадывается мысль, что он как-то быстро успел привыкнуть к поцелуям. Но это… Это ведь совсем новый уровень. Твердый член Сяоши упирается прямо в него и- И на старые мягкие джинсы опускаются чужие руки, и все мысли приливной волной сносит из головы. Стеснение — ненужное, лишнее — стирается, как надписи на песке под пенистой водой. Он теперь зеркалит движения Чэн Сяоши, хватаясь за пуговицу на поясе. Ему не дают передышки, — или Сяоши так прятал собственное смущение? — целуя, зарываясь носом в висок, прикусывая ухо и возвращаясь к губам. Вжикая ширинкой, его рука ложится на член, обводя пальцами очертания сквозь ткань. Он ловит рваные выдохи и сам роняет не меньше, сталкиваясь зубами с Чэн Сяоши. Он запрещает себе думать, когда, переступая все принципы и нормы приличия, оттягивает резинку чужих трусов и касается горячей кожи. Он напоминает себе не торопиться. Дрейфуя в остром возбуждении, он медленно проводит рукой вниз и вверх, пробуя. Плывущим взглядом улавливает, как Чэн Сяоши скручивает на месте, и повторяет движение. Они случайно стакиваются взглядами и это — то, что сносит тормоза и выталкивает за край. Потому что взгляд у Сяоши просящий. Размягченный удовольствием. Притупленный стеснением, — или тем, что от него оставалось. Дрочить левой рукой, еще и не себе, непривычно. Неудобно. Но это — последнее, о чем думает Лу Гуан, проходясь ладонью по горячему члену. Поддаваясь очередному поцелую, он немного сжимает головку, и ловит совершенно очаровательную дрожь, перетекающую по рукам Сяоши к нему. И готов поверить, что он все-таки умер в больнице от кровопотери, потому что так хорошо быть просто не могло.

***

Чэн Сяоши упускает момент, когда оказывается лежащим на Лу Гуане. Кажется, тот пытался его успокоить. Кажется, поцеловал. Кажется, Чэн Сяоши ответил и не смог остановиться. Плевать, на самом деле. Он забывает о страхе и злости. Все, что имеет значение — тяжелое дыхание вдавленного в диван Лу Гуана. На секунду в голове мелькает что-то вроде — неужели мы и правда собираемся…? — но тут же пропадает. Потому что ему слишком хорошо, чтобы рассуждать о природе того, что сейчас произойдет. И потому что он слишком занят, чтобы вообще о чем-то там рассуждать. Губы Лу Гуана уже красные от его поцелуев, щеки тоже заливает краска, и Чэн Сяоши не может перестать смотреть. Потому что таким — совершенно восхитительным — он его никогда не видел. Его тянут на себя, сминая губы. Никаких возражений. Чэн Сяоши целует глубоко и долго, и когда под его футболку пробираются руки, начинает вылизывать изнутри чужой рот. Собственные пальцы действуют независимо от мозга, потому что рубашка Лу Гуана уже расстегнута, а Чэн Сяоши совершенно не помнит, когда успел это проделать. Зато он запомнит совершенно отчетливо, как расстегнул молнию и скользнул ладонью внутрь. Как и всхлип, раздавшийся в самые губы. Как и звук расстегиваемой ширинки на собственных штанах. Он скулит, когда ладонь Лу Гуана смыкается на его члене. Дрожит, когда она проводит вверх-вниз. Смотрит расширившимся глазами, когда движение повторяется. Не понимает, почему Лу Гуан так рвано дышит, скользит взглядом вниз и понимает, что тоже — оказывается — ласкает его, почти зеркаля чужие движения. Это не просто хорошо. Это хорошо-хорошо-хорошо-хорошо-хорошо. Это так пронзительно, что почти невыносимо. Черт, да у него и слов таких нет, чтобы описать, как ему сейчас. Лу Гуан сжимает крепче, и он на секунду зажмуривается. Распахивает глаза и тонет в расплывшейся радужке. Покрывает поцелуями чужое лицо. Не перестает ласкать ни на секунду. Кажется, что-то шепчет на ухо. В голове шумит, поэтому он не осознает, что именно, но Лу Гуан вдруг притискивает свободной рукой что есть сил, и Чэн Сяоши понимает, что сказал что-то правильное. Рука затекает, но это последнее, о чем получается думать. — Ты только мой, — это выходит хрипло и на самое ухо. Он не знает, откуда просыпается это собственничество, ведь Лу Гуан — всегда, сколько они знакомы — был его без остатка. Просто до Чэн Сяоши доходило уж слишком долго. Он стонет в голос, когда в ответ на это Лу Гуан проходит большим пальцем по головке. Не собирается отставать и начинает двигать рукой быстрее, ловит ответный стон и понимает, что и это тоже навсегда останется в его памяти. Оба дрожат. Чэн Сяоши хочет, чтобы на Лу Гуане не осталось одежды. Хочет трогать его везде. Хочет узнать, где еще нужно прикоснуться, чтобы Лу Гуан застонал особенно громко. Сходит с ума от мысли, что можно проделать все это сегодня же. Пальцы ловят горячую каплю предэакулята. Чэн Сяоши удивляется, что еще способен мысленно произнести что-то настолько сложное, как «предэакулят», и размазывает его по головке. Массирует пальцами, ловит поцелуем стоны — непозволительно тихие — прикусывает губы, пережидая первую поступающую судорогу. Он хочет, чтобы это не заканчивалось примерно никогда. Но судороги все сильнее, чужое дыхание все сорваннее, жар от прикосновений все жарче, а он никогда особо не умел сдерживаться. — Лу Гуан, — скулит он в искусанные губы. — Я… Тот сжимает его член как-то особенно хорошо. — Давай, — выдыхает он. И Чэн Сяоши скручивает удовольствием. Тело выламывает, сводит сильнейшей судорогой, перед глазами темнеет, и он не сразу понимает, что крепко зажмурился. Дёргает бедрами, кончает в чужую ладонь, всхлипывает и хнычет, потому что, боги, это так хорошо, он же не вынесет. Распахивает глаза и проживает ещё одну судорогу, почти такую же сильную, потому что Лу Гуан — тоже — и какой же он в этот момент. На пальцы плещет теплым, и Чэн Сяоши хочет смотреть, смотреть, смотреть, но тело решает за него. Телу слишком хорошо, поэтому оно валится на Лу Гуана, зарываясь головой куда-то ему в плечо. Отголоски оргазма пробегают по уставшим нервам. Оба тяжело дышат, но Лу Гуан откуда-то находит силы и гладит его по спине свободной рукой. Чэн Сяоши готов пролежать так лет сто. Между телами мокро и горячо, рука затекла, но как же на это плевать. Чужие пальцы прослеживают его позвонки, очерчивают лопатки и поднимаются к шее, перебирая волосы на затылке. Он не знает, сколько они так лежат. — Дашь мне подняться? — наконец, ласково спрашивает Лу Гуан. — Ни за что, — Чэн Сяоши недовольно мычит, совершенно не собираясь его выпускать. — Я принесу полотенца. — К черту их. — И холодный чай. Чэн Сяоши нехотя приподнимает голову. Пить, и в самом деле, хочется неимоверно. В горле пересохло, а губы, кажется, растрескались у обоих. — Ты ужасный человек, — говорит он, нехотя отстраняясь. Лу Гуан тихо смеётся, и какой же он красивый сейчас. Чэн Сяоши растекается по дивану и даже не смущается, когда по его паху и животу проводят мокрой тканью. Руку он вытирает сам, а потом долго пьёт принесённый чай. Ладонь Лу Гуана на его колене, и это так хорошо и правильно. Он хочет запереть ателье на неделю и не пускать в том числе Цяо Лин, даже если та надумает брать дверь штурмом. Но для этого им нужно закончить одно дело. Чэн Сяоши тянет к себе листок, вчитываясь в последнее записанное имя. Гуй Ван. Теперь у его ненависти есть имя.