Come back from the dive back in time

От стука в дверь Чэн Сяоши лениво скосил глаза в ее сторону. Хун, подавлять которого становилось все сложнее, подсказал, что родители стучаться ни за что бы не стали. — Входи, Лян. Брат проскользнул в комнату. В руках он держал тарелку с нарезанными фруктами. — Ты почти ничего не съел за завтраком, — он поставил перед ним еду и всхлипнул. — Эй, это ещё откуда? — Чэн Сяоши несильно щёлкнул мальчишку по носу. — Не люблю, когда папа кричит на тебя, — тот снова всхлипнул. Внутри Хуна — или внутри Чэн Сяоши? — все сжалось. — Папа желает мне только лучшего, — стараясь, чтобы голос не дрогнул, ответил он. — Он так выражает заботу, понимаешь? — Ты ведь не врешь? — недоверчиво спросил Лян, вытирая глаза. Чэн Сяоши широко улыбнулся, помотал головой и торопливо сунул в рот кусочек яблока, потому что где-то внутри Хун был согласен с каждым сказанным словом. Пришлось торопливо прожевать и прикусить изнутри щеку, не позволяя злости вырваться наружу. — Ладно, — тот, как и многие дети, верил старшему брату безоговорочно. От предложенного ломтика отказался и подтолкнул тарелку ближе к Хуну. — Тебе нужнее. Папа снова ругался и просил оставить тебя без обеда, а мама плакала и говорила, что тебе нужны калории и витамины. Он снова всхлипнул, и Чэн Сяоши щелкнул мальчишку по носу, не позволяя тому разреветься. — Все хорошо, Лян. Скоро я поступлю, и все станет, как было. Тот кивнул, без особой, впрочем, радости. Окинул взглядом разбросанные по полу учебники и поднялся на ноги. — Не забывай отдыхать, ладно? — Обязательно. Он дождался, пока за братом закроется дверь и выругался. Впрочем, времени на эмоции не было. — Где у них чердак? «Сразу за твоей комнатой лестница на второй этаж. Дойдешь до конца коридора и повернешь налево, там будет ещё одна лестница». — До конца коридора, лестница… — пробормотал Чэн Сяоши. — Понял. «Не смей шуметь. Мать насторожится». — Без тебя догадался, — буркнул он. Следовало молчать и отвечать мысленно, но стоило начать разговор в голове, на первый план сразу же выступал Хун, который, кажется, только и ждал возможности перехватить контроль. Чэн Сяоши не понимал, зачем, но пускать парня в свое сознание целиком не собирался. И без него было паршиво. Стараясь ступать осторожно, он вышел из комнаты и двинулся в сторону чердака. Как вдруг замер. «Рядом никого. Расслабься». Однако дело было в другом. «Лу Гуан. Он… Не хочет туда», — а вот в коридоре говорить вслух он не осмеливался. Хун прорывался на первый план, затопляя сознание не только болью и отчаянием, но теперь еще и страхом. Страхом оказаться на чердаке. Или позволить оказаться там Чэн Сяоши. Больше всего на свете хотелось схватиться за голову, но Чэн Сяоши держался. «Ты можешь сопротивляться?» «Пытаюсь». В коридоре послышались шаги, и Чэн Сяоши мигом юркнул в свою — Хуна — комнату. Плюхнулся на кровать и сжал виски. Впервые чужое присутствие в голове было настолько тягостным. По какой-то неведомой причине парень обладал невероятно сильной волей, которая пусть не с легкостью, но находила бреши в его собственной, мысль за мыслью расширяя их и прорываясь в сознание. «Думаю чердак — то самое место», — задумчиво проговорил в его голове Лу Гуан. — «С ангелами мы разобрались». Чэн Сяоши промычал что-то невнятное, замотав головой. Слышать еще и голос друга сейчас казалось невыносимым. «Выходи». Он распахнул глаза. — Почему? «Ты не справляешься». — Вот еще! Хотелось кинуть в Лу Гуана учебником, который как раз был под рукой, но даже ударь он себя по голове, тот ничего не почувствует. Однако злость помогла. Упрямство, почти забитое мыслями Хуна, вернулось на первый план. Не мог он бросить этого пацана, хоть и, честно признаться, очень хотелось. А еще он успел узнать Ляна, который пока что еще совершенно замечательный пацан, не растерявший ни доброты, ни веры в хорошее. Поэтому помочь ему — пусть уже даже и взрослому — казалось правильным. Если уж он не смог помочь ни Ци Мин. Ни Мэй-Мэй. Ни Эмме. Ни себе. — Я справлюсь. Просто дай мне минуту. Хун в ужасе бился в голове, без слов, одними эмоциями умоляя не ходить на чердак. Чэн Сяоши стиснул зубы, пытаясь оттеснить пацана на задворки сознания. Усилием воли вызвал в памяти смех Цяо Лин, сразу после — последнюю партию в маджонг и взрывы смеха, глупые, их совершенно дурацкие желания… Это помогало, паника Хуна отступала на задний план. Но в собственных мыслях было так спокойно и хорошо, что их было уже не остановить. Его куртка на Лу Гуане. Внимательный взгляд. Его, Чэн Сяоши, выигранное желание. Поцелуи. Губы Лу Гуана — не поддающиеся, но такие мягкие… Учебник по математике пролетел через комнату и врезался в стену. Чэн Сяоши уставился на него, тяжело дыша. Все лицо заливала краска стыда. Разумеется, Лу Гуан слышал каждую мысль. И видел каждый образ. Оба молчали. Наконец, он заставил себя подняться на ноги. «Чэн Сяоши…», — раздалось в голове. Очень тихо и осторожно. — Заткнись. Молча он вышел из комнаты. Также молча добрался до чердака. Где-то внутри снова трепыхнулся Хун, но собственные злость, стыд и отчаяние были так велики, что подавить его не представляло труда. Чердак был именно таким, каким Чэн Сяоши его и представлял. Захламленным, пыльным, с пробивающимися сквозь крышу тонкими лучиками света. Он обвел его взглядом, пытаясь понять, с чего ему начать. «Начни с комода в восточном углу», — также тихо подсказал Лу Гуан. Футболка и шорты Хуна быстро покрылись пылью, и пришла мысль, что стоило переодеться, прежде чем соваться сюда. Чэн Сяоши отогнал ее, как несущественную. Он запрещал себе думать. Вообще о чем-либо. И пусть в груди снова болело, он методично перебирал ящик за ящиком, роясь в каких-то деталях, старых фотографиях, огарках свечей и детских игрушках. Шкатулки, или чего-то хоть отдаленно похожего на нее, здесь не было. «Что там было?» — нехотя спросил он. — «Помимо ангелов и востока?» Совсем игнорировать друг друга было глупо. Иначе можно было бы выпрыгивать из фотографии прямо сейчас и бросать эту затею. «Двадцать». «Двадцать… градусов на восток? Двадцать метров от… чего-то? Двадцать…» Под ногой скрипнула половица, и он замер, боясь дышать. Но в доме было тихо. Только у матери на кухне играло радио. Они вместе еще раз осмотрели чердак, пытаясь определить нужные ориентиры. Чэн Сяоши осторожно перебрал хлам в двадцати метрах от восточного угла. Потом попытался прикинуть двадцать градусов от двери, но и там ничего не было. — Да что он имел в виду, этот пацан! — едва слышно выругался он. Половица снова скрипнула. Чэн Сяоши раздраженно ковырнул ее носком чужого ботинка и вдруг замер. Между досками в этом месте щель была чуточку больше. — Лу Гуан… — завороженно прошептал он. Внизу хлопнула дверь, а потом раздался голос, который заставил притихшего Хуна испуганно трепыхнуться. «Отец вернулся на обед», — встревоженно произнес Лу Гуан. — «Возвращайся в комнату. Быстро». Чэн Сяоши кинул последний взгляд на половицу и нехотя повиновался. Он проверит ее после обеда. В комнате он первым делом привел одежду в порядок. Можно было переодеться в чистое, но если после смерти Хуна в его комнате найдут запыленные рубашку и брюки, как следует обыщут чердак. И изменят прошлое к чертям. «Думаешь, шкатулка под полом?» Чэн Сяоши подобрал с пола учебник, присел на кровать. — Готов поспорить, что та скрипучая доска двадцатая по счету. От восточной стены. «Проверим после обеда. Сейчас слушай внимательно. Тебя скоро позовут в столовую. За едой Хун должен завести разговор о новом университете. Он не уверен, что поступит, поэтому попросит отца подать документы в заведение попроще». — А куда он поступает сейчас? «На машиностроение. Больше всего Китай нуждается в промышленном оборудовании, поэтому место очень престижное и конкурс невероятно высокий. К тому же Хуну это совершенно неинтересно, насколько я смог понять. Куда больше ему нравится рисовать». — Этот изверг ни за что не позволит. «Да. Однако он должен услышать это от отца». — Понятно. Они снова делали вид, что ничего не произошло. Отстраненно и вежливо обсуждали детали дела. Прикидывали, где еще может оказаться шкатулка, если под той доской ничего нет. Чэн Сяоши с силой прикусил губу — он знал, что Лу Гуан этого не видит и не может чувствовать. Физическая боль отрезвляла и помогала справляться с отчаянием, подавлять которое удавалось все сложнее. К счастью, скоро позвали обедать. Отец окинул его хмурым взглядом, но ничего не сказал. Лян смотрел взволнованно и чуть испуганно. Мать снова прятала глаза. Чэн Сяоши мысленно вздохнул и выпустил Хуна в свое сознание. Сразу стало больнее в разы, но это его работа, и он обязан ее выполнить. Тихо, не поднимая глаз от миски, Хун произнес: — Отец… Тот продолжил есть, словно не слышал. Чэн Сяоши мысленно выругался и чуть повысил голос. — Отец, я хотел поговорить о подаче документов. Стук палочек замер. — Говори. — Я… я думаю, может, стоит подать документы не только в Пекинский университет. Есть еще Педагогический институт в Цзинане… Он тоже хороший. И шансов… больше. Или… Художественный в… Лицо отца потемнело. — Шансов? Ты говоришь мне о шансах? Я платил за твоих учителей, отказывая себе во всем, чтобы у тебя были шансы! А ты хочешь променять главный университет страны на какой-то провинциальный институт? На глазах Хуна выступили слезы. — Но, отец, экзамены в этом году очень сложные. Говорят, отбор будет жесточайший. Если я провалюсь… я потеряю целый год. Я не хочу вас подвести. А так будет надежнее. Стук ладони по столу заставил Ляна вздрогнуть и втянуть голову в плечи. — Подвести?! Ты уже подвел меня! Одной этой мыслью! Ты трус, Хун! Бездарь, который боится борьбы! — Это не так! Я просто… — Молчать! Ты пойдешь в Пекинский университет. Или не пойдешь никуда! Будешь мести улицы и позорить имя нашей семьи! Чтобы все видели сына, который не оправдал надежд! Даже не смей думать про другой! В комнате повисла звенящая тишина, внезапно нарушаемая голосом матери. — Твой отец прав, Хун. Ты его совсем не слушаешь. Вот во времена твоих дедушки и бабушки таких проблем не было. Им сказали идти работать в поле — они шли. Сказали строить деревню — строили. Никто не ныл и не искал, где проще. Они просто делали то, что должны. Она обвела взглядом комнату, как бы показывая результат их труда и остановила его на застекленном серванте. Сердце Хуна упало. Именно там еще вчера стояла шкатулка. Если она решит ее достать… — И только поэтому они смогли это нажить. Своим трудом и послушанием. Они бы устыдились твоих слов. Думать надо не о том, как проще, а о том, как исполнить свой долг перед семьей. — Но, мама, времена другие… — Времена всегда одни! — взорвался отец. — Есть долг, и есть бездельники, которые ищут оправдания. Я все сказал. Чтобы я больше не слышал об этом. Он вышел из столовой, громко хлопнув дверью. Хун застыл, глядя в одну точку. Мать тяжело вздохнула и начала молча убирать посуду со стола. Лян испуганно смотрел то на поникшего брата, то на пустой стул отца, крепко сжимая в руке свои палочки для еды. «Вот и пообедали», — удрученно произнес Чэн Сяоши. Ему не было жаль ни мать, ни отца, которые уже вечером найдут тело сына. Интересно, они хотя бы опечалятся? Или зло скажут, что тот их снова подвел? А когда обнаружат пропажу шкатулки, и вовсе возненавидят? Если кому он и сочувствовал, то это Ляну, который опять глотал слезы. На его месте Чэн Сяоши никогда — даже через сорок лет не вспомнил бы про эти побрякушки, которые не принесли этой семье ничего, кроме горя. Впрочем, не ему здесь решать. Он поднялся из-за стола и уже собрался вернуться в свою комнату, чтобы дождаться, пока отец вернется на работу, а потом пробраться на чердак и проверить половицы. — Подожди, — поджав губы, бросила мать. — Мне нужно в магазин. Поможешь донести сумки. «Да чтоб ее!» «Не спорь», — ровно произнес Лу Гуан. — «Хун никогда не спорит». — Хорошо, мама, — покорно склонил голову Чэн Сяоши. Он вернется из магазина и сразу — на чердак. Так далеко в прошлом он еще не был, но рассматривать улочки не было никакого желания. Хун шагал чуть позади, втянув голову в плечи, мать, наоборот, держалась прямо, и ее сумка мерно покачивалась в такт шагам. Молчание длилось уже несколько кварталов, и именно она нарушила его первой. — Отец, конечно, погорячился, — начала она мягко, не оборачиваясь. — Но ты пойми, он ведь не со зла. Он просто хочет, чтобы у тебя все было… правильно. Чэн Сяоши не ответил, лишь сильнее ссутулился. Так должен вести себя идеальный сын? — Он хочет, чтобы ты жил так, как жили твои бабушка с дедушкой, — продолжила мать, и ее голос потеплел. — Вот уж кто был примером для всех. Они никогда ничего не боялись. Она сделала паузу, ожидая реакции, но отвечать не хотелось. — Три дня назад я снова открывала ее. Какая же там красота… Каждое колечко, каждая брошь — это ведь не просто побрякушки. Это символ. Чэн Сяоши тихо пнул камешек, валявшийся на тротуаре. — Дедушка дарил бабушке украшение на каждую годовщину, на каждое их достижение, — с придыханием продолжила мать. — Вот это кольцо с изумрудом — когда он защитил диссертацию. А вот этот браслет — когда они купили первую квартиру. Эта шкатулка — целая карта их успеха, понимаешь? Они строили свою жизнь кирпичик за кирпичиком. У них была цель. — Я знаю, мам, — глухо произнес Чэн Сяоши, ненавидя эту женщину всей душой. — Они не сомневались, не боялись, как ты сейчас, — мать все-таки слегка повысила голос, в нем зазвенели нравоучительные нотки. — Дедушка в твоем возрасте уже точно знал, кем он будет и чего добьется. А бабушка всегда была рядом, поддерживала его. Она была мудрой женщиной. Она понимала, что стабильность и ясный путь — это главное. А не все эти ваши… метания. Вот и магазин. Можешь подождать снаружи. Он с облегчением прислонился к стене, на секунду прикрыв глаза. «Как ты?» «Шикарно», — съязвил Чэн Сяоши. Нравоучения матери все еще звенели в голове. Он едва помнил собственных родителей, но был уверен, что мама никогда не выносила бы ему мозг подобными разговорами. А отец вряд ли поднял бы руку. «Разумеется», — ответил Лу Гуан. «Хватит подслушивать», — буркнул он. «Извини». Он лениво скользил глазами по прохожим, и вдруг сердце — не его, Хуна, замерло. А следом и сам он вырвался на первый план, совершенно затопляя сознание. Она шла по другой стороне улицы и была самой красивой, кого он только встречал. Юй Чжан. Чэн Сяоши смотрел на нее глазами Хуна и понимал, что парень, оказывается, был безнадежно влюблен. В девчонке не было ничего особенного — две косички, круглое личико, ни следа косметики. Но для Хуна она была всем. Сердце пропустило удар, когда Чэн Сяоши сообразил, что она не одна. Парень, который держал ее под руку, вдруг прошептал ей что-то на ухо, и она рассмеялась. Руки — не его, Хуна, затряслись. В голове не осталось ни единой собственной мысли. Эти двое выглядели так, словно сошли с красивой картинки журнала или киноафиши — правильные, уверенные в себе, счастливые. Вот он, ответ на все вопросы. Отец прав. Мать права. Все они были правы. У того парня наверняка уже был план на жизнь. Он точно знал, в какой университет поступит и кем станет. Он был из тех, кто не боится, кто берет свое. Он был «правильным». Она даже не повернула головы в его сторону. Для нее он был лишь частью уличной декорации, безликим силуэтом у стены магазина. Пустое место. В этот момент Хун ощутил свою ничтожность так остро, как никогда прежде. Он был неудачником. Неудачником в глазах отца, разочарованием для матери, и теперь — невидимкой для девушки, которую любил. Все его страхи, сомнения и тревоги сжались в один тугой, болезненный ком в груди. У него не было ни сверкающих достижений, как у деда, ни ясного будущего, как у того парня, ни даже смелости просто жить. И у него самого — тоже не было никого. Это была последняя мысль, пролетевшая в голове Чэн Сяоши. А затем Хун окончательно вытеснил его из сознания. Мать вышла из магазина, вручая ему три тяжелые сумки. Хун послушно принял их, не подняв голову. Его сознание выходило на первый план, и если утром и днем Хуну было невыносимо больно, теперь в груди не осталось ничего. Он пытался вдохнуть, но получалось паршиво. Точнее — не получалось вообще. «Чэн Сяоши?» Он не ответил, потому что больше не был Чэн Сяоши. Ему точно было знакомо это имя, но он никак не мог вспомнить, почему. «Чэн Сяоши!» Хун мотнул головой, отгоняя назойливый голос. Мать снова что-то говорила, но он не разбирал ни слова. Голос раздражал, мешал уйти в себя, раствориться в себе, стать ничем и исчезнуть. «Выходи из фотографии, быстро!» Какой фотографии? Причем здесь фотографии? Голос волновался, кричал, звал снова и снова. Почему кто-то волнуется за него? Он всем безразличен. Он пустое место. Он ничтожество. Он не сможет поступить в университет. Он не сможет работать даже дворником, потому что слишком глуп. Его никто никогда не полюбит, потому что его не за что любить. «Чэн Сяоши! Вернись, Чэн Сяоши! Не позволяй ему взять верх!» Кому взять верх? Он прошел за матерью в дом. Поставил сумки на кухонный стол. Поднялся в свою комнату. «Чэн Сяоши!!!» Он вздрогнул, удивленно разглядывая свои руки. — Лу Гуан? «Слава богу… Чэн Сяоши! Выходи из фотографии! Немедленно! Черт с ней, со шкатулкой, все зашло слишком далеко. Возвращайся!» Точно. Шкатулка. Словно во сне он поднялся на чердак. Лу Гуан что-то кричал в голове, но он снова не разбирал. Хун снова не хотел быть здесь, выталкивал из своего сознания, и удерживаться становилось все сложнее. «Лу… Гуан… Я…» «Выходи!» Они должны закончить работу. Иначе все будет зря. Вся боль. Все старания. Все неловкие моменты. «Еще… немного». Отвечать было сложно. Он пытался представить лицо Лу Гуана — самое яркое сейчас, что могло удержать — но вместо него возникало лицо Юй Чжан, и собственные чувства накладывались на чужие. Он не понимал, кто он. Хун — или Чэн Сяоши. Пустота из груди пропала и там снова поселилась боль. Прорываясь сквозь эту боль, он опустился на корточки, подцепляя ногтями половицу. Шкатулка была там. Волна ненависти поднялась до горла, вытесняя боль. И — остатки сознания Чэн Сяоши. — Передай Диу Ляну, что задание выполнено. Какое задание? Почему он это произнес? Хун смотрел на шкатулку, мечтая испепелить на месте. Разнести каждую драгоценность на мелкие кусочки, такие, что не восстановит ни один ювелир. Пусть они обесценятся и за них не дадут ни юаня… Почему он здесь? Почему он решил проверить тайник? Ответов не находилось, лишь голос в голове продолжал звать какого-то Чэн Сяоши. Наверное, смерть уже на пороге, и он слышит голоса других грешников. Возможно, этого Чэн Сяоши тоже никто не любит, раз он уже там, куда вот-вот собирается шагнуть Хун. «Чэн Сяоши! Не слушай его! Возвращайся!» Хун в последний раз посмотрел на шкатулку. Проверил, что доски примыкают достаточно надежно. И двинулся к выходу. Голос кричал все отчаяннее. Наверное, в Аду крики будут слышны каждую секунду и каждый миг. Что ж, это то, что он заслужил. «Чэн Сяоши!» — Уйди, — сказал Хун. — Ты мешаешь. «Ублюдок! Верни его!!! Живо!!!» Даже голоса в голове считали его никчемным и ни на что не годным. Хун шел в кабинет отца. Он все продумал заранее. Веревка — в дальнем ящике стола, он сам ее там припрятал. А потолочные балки достаточно крепкие, чтобы выдержать его вес. «Чэн Сяоши! Пожалуйста! Ты сможешь!» — Он не смог, — тихо сказал Хун. — Он там, куда сейчас отправлюсь я. «Ты не понимаешь! Отпусти его! Прошу!» Голос в голове был прав. Хун не понимал, но и не собирался понимать. Какое ему дело, кто там еще будет гореть с ним в Аду? Он достал бумагу и ручку — тоже припасенные загодя. Моему дорогому брату. «Верни мне его!!!» Прежде всего, прости меня за то, что тебе, возможно, пришлось увидеть мое тело. Совсем не так я хотел попрощаться с тобой, но боялся, что моя решимость пошатнется, когда увижу сожаление в твоих глазах… «Чэн Сяоши!!!» Отчаяние в том голосе. Паника. Ужас. Сегодня необычайно тепло, согласись? Градусов двадцать, не меньше. Ты никогда не думал, какая температура там, наверху? В Рае. Я уже совсем скоро это проверю. Ты слышал, что ангелы всегда приходят с востока? Какой же он лжец. Кто подпустит его к вратам Рая? Но Лян еще слишком мал, чтобы это понять. Посматривай туда почаще, потому что после смерти я планирую стать твоим личным ангелом-хранителем. «Чэн Сяоши!!!» Он не слушал, он выводил букву за буквой. …Если родители подняли шум, то ты уже знаешь, что они нигде не могут найти нашу фамильную шкатулку с украшениями. «Я не смогу без тебя!!! Чэн Сяоши!!!» Если на Небесах спросят, кто убил меня, я укажу пальцем именно на эту шкатулку. Поэтому я забрал ее с собой. Голос становился все отчаяннее. Кажется, в нем прорывались рыдания. Он раздражал. Он мешал ему прощаться с братом. Он сбивал с мыслей, потому что голова начинала кружиться, и Хун уже не был уверен, что он — это он. Нужно потерпеть. Сейчас все закончится. «Чэн Сяоши! Вернись, умоляю». Живи свободно, А-Лян. Береги маму и папу. «Чэн Сяоши!!!» Надеюсь, вы никогда ее не найдете. Если же, однако, она тебе когда-нибудь понадобится… Что ж, в этом письме я оставил все подсказки к ее местонахождению. На коленях прошу прощения, И сердечно люблю, Диу Хун Эта строчка была последней. Больше в голове Хуна не осталось ничего, что он мог бы сказать. Голос все кричал в его голове, громко, с надрывом. Обещал купить ему каждый объектив, который он только захочет. Обещал всегда мыть посуду. Обещал все, что он, Чэн Сяоши, только пожелает. Он никакой не Чэн Сяоши. Ему никогда не были нужны объективы. А домашние дела Хун всегда с радостью делал сам. Пальцы вытащили веревку из дальнего ящика стола. «Верни его! Прошу!!!» Узел никак не хотел завязываться, и пришлось повозиться, чтобы сделать надежный и крепкий. «ЧЭН СЯОШИ!!!» Оказывается, это было страшно. Ноги словно приросли к стулу, никак не желая делать шаг вперед. И здесь он тоже трус. Хун досчитал до трех. Зажмурился. «Вернись ко мне!!!» И сразу после: «Я люблю тебя!» В груди что-то перевернулось. И в ту же секунду, как шагнуть со стула, Хун громко хлопнул в ладоши.

***

О слова Чэн Сяоши — о его небрежно бросаемые огрызания — можно было порезаться не больнее, чем о то, что оставалось от их отношений. Что неприглядно напоминало о себе разбитым зеркалом. Мутным отражением стоячей воды. Кем бы они ни были неделю назад, — приятелями, друзьями или самыми близкими людьми в мире — сейчас все, что оставалось — уродливые руины преданного доверия. Обугленные обломки отброшенной искренности. Но самым страшным было не это. Ускользающий контроль, который Чэн Сяоши прятал за упрямством — тонкое лезвие, по которому они тщетно пытались пройти. Лу Гуан боялся, что Чэн Сяоши сорвется. Но еще больше — что не успеет его поймать. И руки, обессиленные и сжатые до белеющих костяшек, выстрелившим импульсом ударяют о стол. Злоба на собственную беспомощность подавляет рассудительность, мешает думать. Бесполезные руки не могут дотянуться до него в прошлом. Слова, слабые и пустые, не достигают его ушей. Лу Гуан беспокойно обходит комнату. Пальцами судорожно зарывается в волосы. Не получается. У него не получается. Не получается вытащить Сяоши. Такого не может быть. Не бывает. Никогда не было. Ведь они всегда вместе. Они партнеры. Друзья. Необходимые и достаточные условия друг для друга. Их связь не может разорваться. Только не так. Между ними натянуты нити времени и бесконечные киноленты воспоминаний. А еще… Лу Гуан не позволял себе замечать очевидного. Прятал в тени отговорок и последствий заданий. Не давал надежде обнаружить теплый отклик на пьяные поцелуи Чэн Сяоши. Думал, что так будет лучше. Но чувства не подчинялись всевластной рассудительности. Они оседали тяжелыми цепями на сердце. Лу Гуан запрещал себе думать, что это может быть взаимно. Но сейчас, когда времени не было, когда смерть почти касалась потерявшейся в Хуне души Чэн Сяоши, когда Хун уже делал последний в своей жизни шаг, Лу Гуан дернул на себя грузные звенья, что было силы. Вместе с застывшим сердцем он вырвал из себя признание, протягивая его на бледных, обескровленных ладонях. И в ту же секунду под эхом рассеивающийся звук хлопка поймал безвольное тело. Он сжимал сотрясавшегося от хриплого кашля Чэн Сяоши. И сам начинал дышать только в эту секунду. «Я люблю тебя» Несмелый голос разума тонул в темных волнах паники. Мог потерять. Мог не спасти. Ужас сжимал горло, и никакая рациональность не могла спасти его. Лу Гуан даже не сразу понял, что его отталкивают. Слова вставали поперек горла. Лу Гуан задыхался страхом. И не мог поверить, что они выбрались из этого дела. Чэн Сяоши трясся от пробиравшего изнутри кашля, держа его на вытянутой руке. И держась за него. А Лу Гуан, будто сам был на грани смерти, хватался за чужие руки. Живым и безумно испуганным взглядом пробегался, рассматривая, по пальцам, ладоням. «Я люблю тебя» Он прижимал руки к губам быстро, иррационально. Он пытался уловить пульс, тепло — все что угодно, что напомнило бы, что к нему вернулся не оледенелый труп. Он рассматривал чужое лицо в бледном светел луны. Судорожно проводил пальцами по щекам, под глазами, зарывался в волосы. «Я люблю тебя» Он испуганно покрывал поцелуями лоб, виски, макушку. Внутри, вместе с сердцем билась ужасная мысль — что сейчас все могло быть нереально. Что Чэн Сяоши мог под его руками рассыпаться сизым прахом и исчезнуть. На этот раз навсегда. «Я люблю тебя» Чужие губы, без следа алкоголя, сухие и обветренные. Совсем как тогда. Лу Гуан целовал его, приминая сопротивление под пальцами. Цепляясь отчаянно. Безнадежно. Крепко. Он не хотел отпускать. Он до смерти, и впервые в жизни до жалкого сильно боялся.

***

Холодно. Больно. Страшно. Горло было наполнено не то битым стеклом, не то раскаленными углями. Чэн Сяоши силился вдохнуть, но каждая попытка приводила к новому приступу агонии. Наплевав на боль, он втягивал воздух снова и снова, потому что из всех мыслей в голове осталась только одна. Даже не мысль, а отчаянная потребность. ДЫШАТЬ. Снова и снова, раз за разом. Телу было все равно, что это невыносимо, тело переключилось на инстинкты, главным из которых всегда было выжить. Он закашлялся, и, наконец, вдохнул полной грудью. Только сейчас Чэн Сяоши заметил, что тело бьет крупная дрожь. А его самого судорожно прижимают к себе. Нет, зачем, не надо, он же снова не сможет дышать. Он в панике оттолкнул от себя, удержал на вытянутой руке, но ужас отступал, и на передний план выходило осознание — он больше не Хун. Хун умер пятьдесят лет назад, а он жив, он на полу фотоателье, а рядом Лу Гуан, который вцепился так, что назавтра обязательно проступят синяки. Который шарит совершенно шальными глазами по его лицу, груди, шее, сжимает пальцы, плечи, ощупывает его тело и снова пытается прижать к себе. И он вцепляется в ответ. Потому что если он не будет держаться, под ногами снова окажется стул, а пальцы станут сражаться с узлом веревки, затягивая потуже. Паника захлестывает с новой силой, он сжимает Лу Гуана до боли, его не просто трясет, его колотит. Дрожь сменяется судорогой, а он стискивает чужие руки все сильнее, не в силах отпустить. Он не понимает, почему на лицо один за другим ложатся сухие росчерки. Но они обжигают, а ему все еще страшно и холодно, поэтому он льнет к теплу, поворачивает лицо, пытаясь угадать, куда придется следующий, закрывает глаза… И распахивает их, когда приходит осознание. Взгляд напротив совершенно сумасшедший, но это не мешает Лу Гуану целовать его снова и снова. Только теперь Чэн Сяоши понял, что того тоже трясет. Он вздрагивает, когда губы накрывают губы. «Остановись, ты пожалеешь об этом, не надо». Но уже отвечает, потому что он эгоист, потому что губы Лу Гуана нужны ему больше всего на свете, потому что так ему теплее, и осознание того, что он только что был в лапах смерти, отступает. Он не знает, сколько это длится, он не хочет знать. Он берет, пока может. И когда все заканчивается, Чэн Сяоши не собирается отстраняться. Но его и не отпускают. Уже не прижимают судорожно, а обнимают двумя руками, и он кладет голову на чужое плечо, закрывая глаза. Страх и ужас понемногу растворяются. Боль в груди — нет. Чэн Сяоши чувствует дрожь обоих. Вспоминает, что именно выдернуло его из сознания Хуна и заставило хлопнуть в ладоши. Ему горько, потому что это тоже неправда. Но продолжает сидеть, утыкаясь лицом в плечо. Сумерки за окном переходят в ночь. — Спасибо, — наконец, говорит Чэн Сяоши. Он заставляет себя отстраниться, и вздрагивает, когда Лу Гуан не позволяет. Его руки все также надежно держат, но неподвижность сменяется еще более крепким объятием, а затем он встает на ноги, все также не отпуская. Лишь вцепляется крепче, когда делает два шага в сторону дивана. И совсем притискивает, когда они вдвоем почти валятся на него. Чэн Сяоши понимает, что Лу Гуан боится разжать руки. И позволяет ему держать себя, прижимаясь чуть крепче. Даже если утром будет в тысячу раз больнее.