Ночь

— Мои сны — враги, проплывают далеки. Все, кто дороги, тихо спят на дне реки... — негромко напевал Бродяга знакомую песню, обходя по краю минное поле, раскинутое на подступах к станции переработки отходов. Эту песню по старой памяти пел Дубный, когда Бродяга отыскал его, голодного, напуганного, совершенно не понимающего, куда идти, чтобы выжить в месте, где все до единого — люди, голодные твари, аномалии — хотели отобрать его жизнь. Обрывок памяти Дубного, в котором застряла, повторяясь из раза в раз, старенькая песня, стал поддержкой на пути в их новый дом — к неприступному Дикому острову, где «Полдень» принялся упорно обживаться. Не в каждом из братьев теплилась надежда на новое начало, но все вкладывались в общее дело — насколько могли. Пока Бродяга вёл Дубного по болотистой тропке, тот принялся что-то бормотать себе под нос. Сначала лидер «Полудня» не мог расслышать слов, но через некоторое время бывший монолитовец поравнялся с ним. Дубный, путаясь в словах, нескладно пел: «Сны мои — враги, я один на дне реки. Все, кто дороги, ночью стали мотыльки. Дай мне, дай мне воевать до самой смерти. Дай мне, дай мне воевать, как будто смерть». После разрыва связи с Монолитом Бродяга, как и многие другие братья, мучился от головной боли. Она не оставляла ни на миг, мешала спать, думать, вспоминать. Боль ощущалась то серым фоновым шумом, то тисками, сдавливающими голову, и не отступала никогда. Единственное, что ненадолго отвлекало от неё — разговоры и песни. Поэтому, покидая Дикий остров в очередной раз, Бродяга пел песню, которая когда-то объединила его с Семёном Дубным, ставшим теперь одним из самых верных его последователей. Лидер «Полудня» предпочитал походы в Зону наедине с собой. Раздав указания на ближайшие несколько дней, он побрёл на юго-восток, к Затону. По наводке сталкеров, которые по доброй воле приносили на Дикий остров провиант и лекарства, там, на территории лаборатории гидродинамики, обнаружился ещё один монолитовец. Бродяга торопился, чтобы добраться до него раньше любых бедствий, шёл известной ему короткой дорогой, сильно рискуя жизнью — Зона в последнее время была особенно переменчива и совсем не жаловала неосторожных сталкеров. Сумерки уже окутывали окружающий простор, когда Бродяга дошёл до болотца, разделяющего его с заброшенным комплексом. Аккуратно прыгая по ненадёжным кочкам, чтобы обогнуть вихрящиеся «волчки», он медленно продвигался ближе к твёрдой земле. Вдруг из пролеска, что раскинулся по левую руку, донёсся грай ворон — Бродяга вскинул винтовку на звук, но оступился и промочил ногу. Чертыхнулся, допрыгнул до бережка и остановился, всматриваясь в лёгкий туман между деревьями. Стая ворон улетала прочь — птиц явно кто-то встревожил. Встречаться с мутантами Бродяге не хотелось, и он имел все шансы удрать: позиция была выгоднее, чем у того, кто сидел в лесу. Решив побыстрее уйти с открытой местности, полденец взобрался на холм, внимательно осмотрел округу и, прижавшись к бетонному забору, направился к воротам. Не заходя на территорию лаборатории, присел на поребрик, быстро вылил из ботинка прелую болотную воду и поспешил дальше. КПК едва слышно пискнул — Бродяга приблизился ко входу в центральное здание. Кого обнаружил прибор, — врага или друга, — ему как раз предстояло выяснить. Не найдя в помещениях на первом этаже ничего, кроме раскуроченной мебели и старых установок, он поднялся выше и принялся осматривать кабинеты, водя стволом из стороны в сторону. — Иди прочь. Голос, холодный, безэмоциональный, раздался из угла тупикового помещения. В вечерних сумерках Бродяга смог разглядеть только силуэт человека, сидящего на полу. Он поджимал под себя одну ногу, пока под второй растекалась лужица крови. — Кто ты? — с опаской поинтересовался Бродяга. — Тебе нужна помощь. Незнакомец горько усмехнулся, мгновение помедлил с ответом и произнёс: — Я — несущий слово Его. А ты... убирайся прочь. Бродяга упрямо шагнул вперёд, доверившись внутренним ощущениям. Поставил винтовку на предохранитель, положил на пол — в доказательство того, что не причинит вреда. Сделал ещё один шаг. — Ты ранен, — постарался сказать как можно мягче, присаживаясь на корточки перед мужчиной. — Я помогу. Как к тебе обращаться? — В этом нет необходимости. Оставь меня в покое, — уже почти злобно потребовал незнакомец и приподнял голову. Бродяга глянул в лицо и встретил глазами чужой взгляд — в него всматривались две бледных бездны. — Ты... видишь меня? — Я вижу, чувствую и знаю всё куда лучше, чем ты. Например, то, что ты привёл за собой стаю, — безразлично бросил мужчина, нащупывая рядом с собой пистолет. Осознав сказанное, Бродяга подобрал с пола винтовку, снял с предохранителя и принялся выцеливать «стаю» в коридоре. На улице порыкивали, мяукали и невнятно бормотали. По звукам Бродяга определил, что за ним пришли коты-баюны. Не слишком много. Да и отстрелять мутантов, бегущих напролом по коридору, было куда проще, чем кружиться с ними в вальсе на открытом пространстве. Первая тварь с облезлой серой шкурой, с воем, похожим на жуткий человеческий говор, бросилась по коридору в сторону сталкера, но кувырнулась, подстреленная точно в лоб. Второй и третьей кошке Бродяга уготовил ту же участь — в одной из прошлых жизней он был просто отличным снайпером, а в другой — лучшим снайпером «Монолита», и навыка искусно убивать врагов из винтовки даже после выхода из-под контроля не растерял. Четвёртый кот, крупнее остальных, с чёрной шкурой, появившись в противоположном конце коридора, вдруг застыл на месте, поджал единственное ухо к голове и попятился. Бродяга не спешил с выстрелом, но прицел с мутанта не сводил. Особь точно была последней. — Не тронет, отпусти, — раздалось из-за спины. Бродяга неохотно послушался. Опустил «Плётку», продолжая крепко удерживать её в руках — на всякий случай. Кот, шипя и скалясь, юркнул вправо и скрылся на лестнице. Наступила тишина. — Нет больше стаи, — задумчиво констатировал Бродяга, выжидая. Убедившись, что опасность миновала и мутант уже не придёт, полденец вернулся к незнакомцу и снова присел перед ним. — Моё имя — Бродяга. Скажи, как зовут тебя, и я смогу помочь. — А можешь ли ты помочь себе? Своим близким? — почти ядовито спросил мужчина, отворачиваясь. — Меня зовут Фауст. — Это... сейчас не так важно, — голос Бродяги дрогнул. — Значит, Фауст. И ты из «Монолита». Я предлагаю тебе пойти со мной. На Дикий остров, в Убежище, к нашим братьям. Сейчас перевяжу рану, помогу добраться... Фауст отмахнулся, не позволяя Бродяге прикоснуться к себе. — На Дикий остров? Вдыхать яд и медленно, мучительно умирать? Для этого ты собираешь братьев по всей Зоне? Не такое наследие... должны были получить слуги Монолита. Бродяга, доставший из подсумка плотный бинт, чтобы перевязать слепому сталкеру ногу, замер. А Фауст продолжил ранить его резкими словами. — На Диком острове не ждёт нас великое будущее, — произнёс он злобно, стиснув зубы от резко накатившей острой боли. — Убирайся в свою крепость, убивай всех, кто слепо идёт за тобой, а меня оставь в покое. Монолит вспомнит, вернётся, озарит души тех братьев, кто верит и ждёт. А остальные... остальные выбрали другой путь. Пускай. Уходи, Бродяга. Уходи, и никогда не возвращайся. Бродяга сглотнул, заглянул в пустые глаза Фауста, смотрящие куда-то далеко, сквозь него, положил бинт поближе к его руке, встал и молча направился прочь. Фауст стал первым из тех, кто сознательно отказался от его помощи. Переступив через трупы баюнов, Бродяга остановился и громко сказал: — Если однажды ты передумаешь, я буду ждать тебя на Диком острове. Мы все будем ждать. Фауст не ответил. Совесть душила Бродягу. Решение оставить слепого и раненого давалось ему с огромным трудом, но давалось. Лидер «Полудня» не имел морального права насильно затаскивать кого-то в Убежище — братья были свободны и самостоятельно принимали решения. Бродяга знал, что многие ещё были живы и разбросаны по разным уголкам Зоны. Их отторгали, опасались, предавали. И при этом они понимали, что на Диком острове могут обрести какой-никакой покой, но не приходили туда. Не верили. С каждым шагом сердце Бродяги сжималось сильнее. Он впервые оставил нуждающегося в помощи. И теперь пытался успокоить себя надеждой на то, что Фауст выкарабкается. По крайней мере, в нём было достаточно сил, чтобы отказаться — значит, он знал, что делает. Выйдя на крыльцо, Бродяга глубоко вдохнул ночной воздух. Удивительно чистый, свежий, весенний. Закружилась голова. Сталкер вслушался в окружающие звуки. Почти хрустальная тишина и никаких движений. Спокойная ночь. Пора возвращаться домой.