Ночь

Бродяга вернулся на Дикий остров ранним утром. Убежище мягко окутывал негустой туман, на траве поблёскивала прохладная роса, вдалеке чуть слышно стрекотало какое-то насекомое. Часовой отворил решётчатую дверь, едва завидев силуэт командира на горизонте. Он выглядел расслабленно. На Диком острове впервые за долгие и трудные месяцы воцарилась атмосфера спокойствия. Но Бродяга пребывал в смятении. Пока он шёл домой, в голове скользили странные мысли, и все они так или иначе касались Фауста. Почему он назвался «несущим слово»? Кем он был в прошлой жизни? Проповедником? Зачем потребовал отпустить кота? Почему сказал, что видит всё лучше Бродяги, если слеп? Зачем сам себе строит иллюзию, что Монолит вернётся? Монолит ведь мёртв. Точно мёртв. Бродяга в этом уверен. Он никогда больше не услышит этот жуткий голос, не станет исполнять чужую волю, не будет убивать без исключительной необходимости. О каком будущем монолитовцев говорил Фауст? В голове Бродяги крутились десятки вопросов. И все, разумеется, не имели ответов. Бродяга вздохнул. Совесть по-прежнему хлестала его плетью за совершённый поступок. Но он сделал всё именно так, как его попросили. Может, стоило ослушаться? Поднять сталкера на спину, донести до Убежища, выходить и отпустить? Бродяга постоянно напоминал братьям, что они вольны, что могут уйти в любой момент, и он не станет держать. Не станет горевать, если пути разойдутся. Не будет умолять задержаться. Говорил всем, что на Диком острове остаются исключительно по своей воле. Это для него было важно — чтобы каждый ощущал свободу, которой не знал много лет. И мог делать осознанный выбор. Именно этим он успокаивал себя сейчас. Фауст не принял помощь, потому что сделал осознанный выбор. И всё. И не должно быть никаких сожалений. Никаких негативных эмоций. Но они были. — Здравствуй, Молот, — коротко обратился Бродяга к часовому. Молот был отчуждённым сталкером, предпочитающим побыть в тишине, поэтому часто уходил сторожить вход на базу в сопровождении немого напарника. Тот сейчас дремал на стуле поодаль. — Безуспешно. — С возвращением, командир. Ты не успел? — глаза Молота печально блеснули. — Успел. Он не пошёл со мной, — с сожалением ответил Бродяга. — Сказал... много неприятных вещей. У него пуля в ноге. Он слеп. Я бы довёл его до Убежища, но он не принял помощь. Остался там. Совершенно один. Молот положил руку Бродяге на плечо и легко похлопал. — Не забывай того, чему сам нас учил. Это его выбор, — мягко сказал Молот. И он был прав. Но Бродяге не стало легче. — Я понимаю. Но он беззащитен. Я не должен был его оставлять, Молот, — голос командира дрожал. — Это останется на моей совести. Навсегда. Молоту вдруг захотелось дать Бродяге пощёчину, чтобы мозги встали на место. Он был вспыльчив, поэтому старался ни с кем не общаться слишком тесно. Отдушиной были командир, немой товарищ Луч и ещё двое полденцев — Липа и Пятый, говорливые шутники, которые всюду таскались вместе. Луч как раз пробудился, потягивался на своём покосившемся стуле. Он уловил разговор Молота и Бродяги и поспешил присоединиться. В качестве слушателя. — Угомонись, командир, — с укором проговорил Молот, кидая ключ подошедшему Лучу. Тот принялся запирать решётку на замок. — Сколько таких, как он, по всей Зоне? О Диком острове знает каждый. И о том, что мы даём кров, пищу, защиту и поддержку. Братья сами решают, прийти сюда или продолжить скитаться. Ты не поможешь всем и каждому. Да, до этого у тебя получалось. Тебе попадались те, кто был готов довериться. Но из правил всегда есть исключения, и этот слепой сталкер — как раз оно. Ты лично не несёшь за него ответственность, даже если тебе так кажется. Ты ответственен за тех, кто последовал за тобой, кто стоит на страже Убежища, кто за него умирает. За тех, кто помогает тебе. Для нас ты — лидер, соратник, друг. Брат. Не преуменьшай своих заслуг, Бродяга. И не занимайся пустым самобичеванием. Бродяга внимательно выслушал монолог Молота, покивал в ответ, пожал плечами. Повернулся к подходящему Лучу. Тот приобнял его. Он не мог разговаривать, поэтому был очень тактильным и через прикосновения выражал все свои чувства. Многие его за это недолюбливали, но никогда не прогоняли. А Молот негативных чувств к Лучу вовсе не испытывал. Он, напротив, из-за отсутствия языка словно уважал его больше, чем остальных. Командир улыбнулся немому брату и обратился к Молоту: — Ты во многом прав. Но многого другого тебе пока не дано понять. — В общем-то, дело твоё, — с ноткой обиды ответил Молот. — Я знаю, что каждый раз распинаюсь зря. Однажды тебе не хватит сострадания для того, кому оно будет необходимо. И ты меня поймёшь. И, быть может, даже вспомнишь мои слова. Бродяга пригрозил ему пальцем: — Тут ты не прав. Моего сострадания хватит на всех. — Как скажешь. Но будь так добр, не убивайся из-за этого слепца. Не стоит он того, я уверен, — Молот прислонился спиной к стене и неспеша сполз по ней, устраиваясь на ветхой подстилке. Это означало, что разговор окончен. — Я передохну, а Луч посторожит. Командир кивнул ему, пожал Лучу руку и направился в сторону базы. Внутри, несмотря на раннее утро, было оживлённо. Многие братья уже не спали, обсуждали свои дела. Портной и Хорс суетились на складе. Липа и Пятый разгадывали кроссворд в столовой, хохоча над неизвестными им словами. На душе у Бродяги на мгновение стало спокойнее — жизнь на Диком острове продолжалась и никто не смел её тревожить. Но не за его пределами. Бродяга вошёл в лазарет. На койке с перевязанной брюшиной лежал Воробейка. Слабенький сталкер, неизвестно как добравшийся в своё время до центра Зоны. Он был одним из первых, кого нашёл Бродяга со своей группой. Прятался в контейнере от стаи слепых псов, покусанный, без какого-либо оружия и сил. Воробейка тогда ужасно испугался Фомы, который открыл створку контейнера. Вид у бывшего монолитовца и правда был жутковатый — броня, пропитанная чужой кровью, хмурое, почти злое выражение лица и недобрый взгляд. Все члены отряда Бродяги были голодными и уставшими, но продолжали бороться друг за друга и помогать братьям, встречавшимся на пути. Воробейке повезло — команда перестреляла всех собак и освободила несчастного. Его угостили подсохшим бутербродом, вложили в руку пистолет, а в сердце — надежду на жизнь без страха. С теми, кто никогда не отвернётся и не бросит в беде. Со временем Воробейка стал смелее, ходил на вылазки, присоединялся к охотам и старался помогать братьям в хозяйстве насколько хватало сил. Но последняя охота закончилась трагедией — матёрый псевдопёс-вожак укусил Воробейку в живот и вырвал приличный кусок плоти. На вопрос Бродяги о том, какие у сталкера шансы выжить, Портной лишь разводил руками. Бродяга всё прекрасно понимал. Он сел на табурет рядом с койкой и опустил голову, слушая, как в эхе чужих разговоров звучит дыхание Воробейки. Сталкер дышал глубоко и медленно. Спал. Бродяга осторожно прикоснулся к Воробейкиным пальцам — холодные. Если всё закончится так спокойно, пока Воробейка спит, без лишней боли и мук, Бродяга будет счастлив. За спиной скрипнула дверь и раздались тихие шаги. Пришёл Портной. — Решил навестить Воробейку? — шёпотом спросил Портной, чтобы не испортить момент. Он принялся аккуратно раскладывать бинты и коробки с лекарствами по полкам на стеллажах, стараясь не шуметь. — Да, — кивнул Бродяга. — Видимо, в последний раз. У него холодные руки. — Он хороший человек, — заключил доктор. — Знаешь, какое желание он загадал у Монолита? — Какое? — Бродяга повернулся к Портному и с интересом заглянул в его лицо. Тот улыбнулся собственным мыслям перед тем, как ответить. — Хотел стать сильным и смелым, — рассказал Портной. — И знаешь, у него... — Прекрасно получилось, — перебил Бродяга. — Я помню, каким он был при нашей первой встрече. Затравленным, пугливым. Он боялся всего. Возможно, даже собственного отражения в зеркале. Медик задумался, а потом ответил: — Мы все боялись собственного отражения. Кто-то боится до сих пор. Хорс избегает зеркальных поверхностей, Заря разбивает их. Многие из нас глубоко травмированы, морально задавлены, — с усилием произнёс Портной. — Они делятся со мной такими мыслями, что самому порой становится страшно. Но такова реальность. И должно пройти ещё много времени, прежде чем со своим прошлым смирится последний из нас. — Мне кажется, я делаю всё неправильно, — вдруг сказал Бродяга. Слава Портной был не только хорошим медиком, но и превосходным слушателем. И всегда позволял братьям высказаться. Если мог — помогал советом, если нет, то собирал целый консилиум, чтобы помочь обратившемуся принять решение. — Что тебя тревожит? Расскажи, — мягко попросил Портной. — Я только что вернулся с Затона, — с грустью в голосе начал Бродяга. — Ирбис и Маузер засекли там нашего брата, но подходить побоялись. Я добрался до него и предложил помощь. Он отказался. Он поймал пулю в ногу, а ещё... он слеп. Сказал, что наша жизнь на Диком острове — не то наследие, которое должны были получить слуги Монолита. А ещё... что Монолит вернётся и вновь позовёт всех нас. Он представился Фаустом. Он показался мне смутно знакомым, но, скорее всего, раньше мы никогда не встречались. Ты знаешь, я испытываю подобные чувства ко всем, кого нахожу. Его я не вспомнил. — Ты переживаешь из-за того, что оставил его на Затоне? — уточнил Слава, завершая тасовать препараты. — Наверное, да, — кисло ответил Бродяга, продолжая наблюдать за спящим Воробейкой. Они разговаривали шёпотом, поэтому не мешали сталкеру отдыхать. — Он вряд ли себе поможет. — Знаешь, в чём твоя слабость? Бродяга вопрошающе наклонил голову. Портной продолжил: — В том, что ты больше всего беспокоишься о тех, кто не ждёт от тебя помощи. Бродяга, посмотри вокруг. В первую очередь — на своих братьев. На Дубного. На Фому, Хорса. На Воробейку. На меня. На всех остальных. Мы уже доверили тебе самое ценное, что имеем — свои жизни и свою веру. Разве не это главное? Стоит ли страдать из-за тех, кто добровольно отдаёт себя на растерзание Зоне? Доктор говорил жёстко, но его слова действовали на Бродягу отрезвляюще. Тот хмыкнул. — Я понимаю, почему ты такой, Бродяга. У тебя душа болит за всех, кто слаб, потерян и не может постоять за себя. Взять того же Воробейку — вспомни, как в самом начале ты не позволял ему ходить за пределы Убежища. Но ты поверил в него. Ты отпустил его на первую вылазку, потом разрешил пойти на охоту. А затем — ещё и ещё. Твоя вера позволила ему исполнить самое заветное желание, о котором я тебе рассказал. Он стал сильным и смелым... Бродяга вдруг перебил Портного: — И к чему это привело? Он умирает. Вот до чего доводит моя вера. Думаю, Фауст прав. Если внимательно посмотреть вокруг, то станет видно, что у нас действительно нет будущего. — Я не хочу слышать ничего подобного, Бродяга, — жёстко отрезал Слава. — Один несчастный случай не должен целиком разрушать твою веру в братство, в наше будущее. Мы знаем, на что направлены наши усилия. Ты прав в том, что не все дойдут до конца. Но жизнь — самое важное, что каждый готов отдать во благо оставшихся. Портной ушёл, а Бродяга крепко задумался. Он долго сидел молча, слушая угасающее дыхание молодого сталкера, и прокручивал в голове тяжёлые мысли. И Молот, и Слава Портной разными словами сказали об одном и том же. Они верили в него, в своего лидера, верили и в общее будущее. Сомневаться в словах братьев Бродяга не мог. В какой-то момент Воробейка совсем утих. Бродяга почувствовал, как неприятно сжался в груди комок боли и сожаления. В голове зазвучал звонкий Воробейкин голос. Он вспомнил, как этот слабый маленький сталкер хватался за жизнь. Как стоял в кругу братьев и громко-громко доказывал Бродяге, что готов ко всему, и говорил, что если тот его не отпустит, он сбежит и спрячется. А командир пойдёт искать его — и не найдёт. — Эй, я готов уже! Смотри, Хорс помог мне собрать автомат. Какой чистенький, а? Я хорошо стреляю! Точно в цель! Ну поверь в меня, Бродяга! — лепетал Воробейка. — Не хочешь? Ну тогда я свалю в закат. И тебя совесть замучает! Да-да, Бродяга! Пойдёшь искать меня по всей Зоне, и не найдёшь. Никогда не найдёшь. Потому что я спрячусь далеко-далеко. Там, куда ты никогда не зайдёшь. А я зайду и спрячусь. Бродяга ничего не отвечал ему. Он стоял со сложенными на груди руками и глуповато улыбался. Жизнь на Диком острове тогда только начинала бить ключом, и таких моментов, наивных и добрых, было совсем мало. — Да пусти его с нами, Бродяга, — не выдержал Тихий. — Ты ведь знаешь, что мы прикроем, чуть что. Пойдёт в середине. Пусть набирается опыта. — Вот-вот, Тихий прав. Опыт необходим! — Воробейка хмурился, с нетерпением выжидая вердикт Бродяги. — Ну что? Тогда лидер «Полудня» одобрительно махнул рукой, но строго сказал: — При одном условии — ты будешь беспрекословно слушаться старших товарищей и не станешь лезть вперёд без команды. В глазах Воробейки разгорелись азартные искорки. Он чуть не подпрыгнул от радости. — Конечно, командир! — ответил молодой сталкер, собрав в голосе всю возможную серьёзность. Братья заликовали и начали хлопать в ладоши. Кто-то засмеялся. Из толпы доносились одобрительные слова и возгласы «ура»: — Принимай поздравления с первой ходкой, Воробеич! Бродяга по-дружески обнял Воробейку и похлопал его по спине, пожелав удачи. Тот день Зона позволила осветить солнцу, и уже на закате полденцы, целые и невредимые, вернулись домой. Бродяга гордился Воробейкой, гордился собой и своим решением. Он продолжал гордиться и сейчас, в момент, когда Воробейка отправлялся в свою последнюю вылазку. Один на один с самим собой, своей решительностью и силой. Такой, каким он стал благодаря одному верному выбору. Выбору Бродяги. Бродяга всегда делал всё правильно. Потому в него и продолжали верить.