Ночь

Рыжий лес был неприветливым, мрачным и сырым. Бродяга лежал в канавке на холме, выслеживая через прицел с ночным видением местных обитателей. Стайка снорков каждую ночь выходила терроризировать тропу, ведущую к дому Доктора, и тот попросил избавиться от них для общего спокойствия. Этой ночью мутанты появляться не собирались, словно знали, когда высунутся из нор — настигнет верная погибель. Бродяга находился в одной позиции недвижимо уже часа полтора. Его застали врасплох холодный ветер и противная морось, но он не собирался сдаваться. Он всматривался в спуск с противоположного холма, откуда предположительно приходили снорки. В том направлении располагались пещеры, в которых мутанты обычно и селились. Лес молчал. Только ветер тихо шелестел в ржавых кронах старых деревьев. Бродяга периодически оглядывался — проверить, что с тыла никто не подкрадывается. Он выбрал хорошую позицию, обеспечив себе защиту с трёх сторон и надёжный путь отхода — чуть что, мог соскользнуть в овраг, на кочку посреди болота, с неё перепрыгнуть на тропу и спокойно отступить к дому Доктора мимо «волчков», играющихся с опавшими листьями. Как ни странно, аномалии здесь после Выбросов не меняли местоположение, поэтому Бродяга знал наперёд каждый свой шаг. «Где же вы? — мысленно обратился он к сноркам, которые, спустя ещё час, так и не соизволили появиться. — Я вас всё равно достану». Бродяга был терпелив, но тишина, заполнившая всё вокруг, давила на сознание. Ветер успокоился. Вскоре из глубины леса послышался тихий шорох, едва различимый. Бродяга привстал и обернулся. Поглядев в чащу, он заметил тень, плавно скользящую от дерева к дереву. Силуэт не задерживался в поле зрения бывшего монолитовца больше, чем на мгновение, не позволял распознать себя. Бродяга уловил исходящую от него угрозу и почувствовал, как напрягаются в теле все мышцы. Пора бежать? Или понаблюдать ещё немного? На снорка приближающееся существо похоже точно не было. Оно ступало по листве медленно и грациозно, мягко, неуловимо. Если бы не случайное шуршание, чудом выхваченное Бродягой в плотном потоке раздумий и мысленных разговоров с самим собой, он мог бы и не узнать, что к нему кто-то подкрадывается. В ста метрах от него, между деревьями, показались две головы с недружелюбными оскалами. Химера, словно почуяв, что за ней пристально следят, замерла с поднятой над землёй огромной лапой. Бродяга обратил внимание на венчающие её когти — длинные и смертоносные. Попасться в такие он точно не хотел. Химера с интересом поглядела на сталкера, удерживающего её на прицеле, с силой втянула широкими ноздрями лесной воздух, фыркнула, как чихнула, и пошла к нему. Доктор рассказывал Бродяге о повадках хищницы, и вела она себя совсем не под стать ночной охотнице. Она уже не пряталась за деревьями, шла напрямик. «Странно. Сытая? — предположил Бродяга, выжимая слабину спускового крючка, но не решаясь на выстрел. — Доктор описывал химер по-другому». Химера остановилась в двадцати шагах. Опустила уродливые морды к земле, принюхалась, поскребла когтями, разбрасывая по сторонам мелкие камешки и жухлую траву. Изучающе, почти разумно посмотрела на Бродягу, качнула ухом, уселась. Казалось, что сталкер, в самое опасное время Зоны не скрывающийся в убежище, а выжидающий кого-то посреди леса, вызвал у неё неподдельное любопытство. — Иди прочь, — тихо попросил Бродяга, надеясь, что мутант оставит его в покое. Но у химеры были свои планы — она не думала уходить, упрямо сидела напротив и наблюдала. Двуглавая уродина посидела пару минут, плавно поднялась на мощные лапы и подошла ещё ближе. Бродяга расслабил палец, точно поймал себя на мысли, что не хочет ей вредить. Он, стараясь не совершать резких движений, чтобы не спровоцировать мутанта, медленно опустил винтовку на землю рядом с собой. Через несколько секунд химера остановилась уже шагах в пяти и выдохнула невесомое облачко пара. Бродяга немного склонил голову, исподлобья поглядывая на гостью. Химера снова порыла лапой землю и уставилась всеми четырьмя глазами с двух голов на Бродягу. Рассмотрела его пристально, внимательно. Словно разглядев внутри израненную душу, она фыркнула, щёлкнула клыками, что-то проурчала, как возмущённая кошка. Повернулась боком, усеянным глубокими шрамами, готовясь оставить Бродягу наедине с его заботами. Бродяга смотрел в спину удаляющейся химере, которая одним ловким высоким прыжком с края обрыва преодолела половину пути на противоположную сторону. Она направлялась к снорочьим пещерам. До утра стая мутантов так и не появилась. Через несколько дней Бродяга обнаружил их туши к северу от своей лёжки. Судя по следам от когтей и зубов, их разорвала крупная химера. Очевидно, та самая, которая в одну из прошлых ночей нарушила Бродягин покой. — Я зову её Блуд, — пояснил Доктор, когда Бродяга решился расспросить его. — Это матёрая химера, она живёт в Рыжем лесу уже много-много лет, и редко кому на глаза попадается. Считай, тебе повезло встретиться с местной легендой, — он добродушно рассмеялся, — и даже заручиться её поддержкой в деле, что я тебе поручил. Говоришь, она заинтересовалась тобой? — Да, мы встретились с ней лицом к... мордам, — Бродяга нетерпеливо перестукивал пальцами по винтовке. — Поначалу, как только заметил её в чаще, я приготовился стрелять. А потом меня словно изнутри пробрало, палец не слушался, я решил сложить оружие. Сдаться. — Нет, не так, — покачал головой старик. — Не сдаться, а показать дружелюбие. Блуд напала бы, если бы ты именно «сдался». Скажем, я проводил эксперимент... Наблюдал за её охотами. Однажды она была очень голодной, несколько часов выслеживала псевдособаку с щенками. Мать пыталась защитить потомство, но шансов Блуд ей не оставила. Щенки инстинктивно сдались, покорно расселись рядом с тушей псевдособаки и были нещадно разорваны. Видел я и другую картину. Химера не стала нападать на кровососа, хотя тот был в разы слабее неё. Как ты примерно и описал — подошла, понаблюдала, понюхала и оставила в покое. Полагаю, где-то в её головах существует разум. Бродяга пожал плечами. Доктор с самого начала казался ему странным, слегка безумным, наверное. Но ему ли, бывшему фанатику, рассуждать о чужом сумасшествии? — Чудо, — только и сказал он. — Зона полна чудес, — поддержал Доктор. — Гуляя по Рыжему лесу, будь уверен, что Блуд тебя не тронет. У неё достаточно мягкий нрав. В голове Бродяги никак не складывались воедино «химера» и «мягкий нрав», но Доктору он доверял, хоть и пропускал его слова через призму сомнения. Слишком много вопросов оставалось без ответов после «перехода». Он и другие братья, которых старик нашёл и собрал под своей крышей, заново познавали полный опасностей мир в пределах Периметра. Мир, в котором они уже дважды переродились, и в котором им суждено сгинуть. Но об этом никто из бывших монолитовцев всерьёз пока не задумывался — горькая звезда Полынь освещала им путь в неясное будущее, и этого было достаточно, чтобы делать для ближних своих всё, что под силу. — Только вы друг у друга и остались, — говорил Доктор. Он постоянно об этом напоминал, и иногда Бродяге его слова причиняли особую боль. От величественного «Монолита» осталась жалкая горстка мужчин с перемолотыми в прах судьбами, и им вряд ли будет рад даже самый отзывчивый и благожелательный сталкер. Доктор в шутку называл это проклятием, но в его словах не было ни малейшего оттенка юмора. Их действительно проклинали. Их ненавидели. Их гнали прочь, и хорошо, если устными угрозами, а не очередями из автоматов — без шанса поднять белый флаг и произнести хоть слово. В первые месяцы своей новой жизни они потеряли нескольких бойцов. Одного из них, Соболя, разорвала химера во время вылазки к пересохшей долине озера Янтарь. Бывшие монолитовцы, отступая, не смогли забрать с собой его тело. Бродяга долго корил себя за слабость и решение не возвращаться за останками брата, но Доктор настаивал на том, чтобы он себя простил и прекратил устраивать раздор в собственной душе. Мол, Соболь бы и слушать его не стал. Он был бойким, позитивным человеком, любопытным и поддерживающим. Терять таких всегда очень горестно, но Зона, как правило, самых доблестных забирает авансом. Виктор Берс, которого братья называли ещё Берсерком, был выслежен и жестоко убит вольными на окраине завода «Юпитер». Ему прострелили все конечности, выкололи глаза, тело изрезали в месиво, а в кармане оставили записку, грубо написанную его собственной кровью: «Мы не ослепли. Мы помним о ваших грехах». Хотя в жилах бурлило отчётливое желание отомстить, Бродяга не стал гнаться за неизвестными. Доктор, узнав о смерти Берса, сказал, что только смирение поможет Бродяге выжить. Легче от проповедей не становилось, но уроки Бродяга усваивал. «Будучи монолитовцем, ты причинял смерть, теперь ты должен научиться её принимать» — звучал в голове отрешённый голос Доктора. Бродяга много думал, можно ли вообще научиться «принимать смерть»? Ведь погибель следовала за ними шаг в шаг. Через две недели после похорон Виктора Бродяге доложили об убийстве Зарницы. Несчастного, совершенного безобидного брата оставили на растерзание слепым псам, прострелив обе ноги, чтобы не сбежал. Зарница прополз несколько десятков метров, пытаясь найти укрытие, но собаки обнаружили его быстрее. Отгрызли ногу и руку, вывернули из брюшины все органы, растащили их ошмётки по округе. Картина с изуродованным трупом брата ещё долго преследовала Бродягу во снах и наяву. Его тошнило от воспоминаний, из-за которых к горлу подступали будто комья плесени, а не переваренная еда. Ненависть. Только она и осталась. — Пройдёт немало лет, прежде чем они смирятся, — говорил Доктор. — Они не верят вам, не верят и в вас. Они боятся. И страх их оправдан годами агрессии и убийств. Ведь бывших «фанатиков» не бывает — так они думают. Я же взращиваю в вас надежду. — Надежду на то, что нам начнут доверять? Глупость, — спорил с ним Хром. — Нас перебьют, стоит покинуть укрытие, — выражал опасения Серп. — Вспомните павших братьев. — Вас убивают поодиночке, — качал головой старик. — Вперёд вам нужно идти только вместе, — он похлопал Бродягу и Серпа, сидящих рядом, по плечам, — и доказать Зоне, что прошлое остаётся в прошлом. В один из вечеров Бродяга долго плакал, глядя на язычки угасающего огня в печи. Скорбел о свободе. Слёзы сами текли ручейками по его лицу, бесконтрольно, но Бродяга понимал, что так нужно. Пусть они избавят его от сожалений и от печали. Заглушат горе. Досада сменялась злостью — Бродяга чувствовал, как меж рёбер сотрясается расколотое сердце. Он был зол на себя, на сталкеров, гоняющихся по пятам, на человеческие чувства. Подумал, что быть живой машиной для убийств на самом деле не слишком плохо. В таком состоянии хотя бы душа не болит. Бродяга вспомнил, как на него снизошло первое озарение. Как он осознал себя на крыше станции, когда в его прицеле наземь падал незнакомый человек. У него наверняка были родные, которые ждали возвращения. А он, Бродяга, у них его отнял. «Теперь они хотят отнять у меня всё», — пронеслась острая мысль. Бродяга не мог допустить этого. Не имел никакого права. После случая на ЧАЭС он снова потерял волю. А вскоре очнулся неподалёку от Рыжего леса. И в этот момент перед ним и всеми монолитовцами возник непрочный шанс прожить жизнь заново. На чердаке и в соседних комнатах отсыпались уставшие братья, Доктор куда-то ушёл. Бродяга единственный бодрствовал, следил за печью, грелся после трудной вылазки. Приходилось искать еду и припасы — старик хоть и старался помочь, но голодных и безоружных ртов становилось всё больше. Каждый раз, покидая избу, они рисковали жизнями, и каждый раз верили в чудо. И иногда чудеса свершались. Чудеса порой встречались и спустя множество долгих и трудных лет. Одно из них называли Фаустом.

🗡️

Дикий остров недавно пережил очередной Выброс. Многие полденцы ещё справлялись с его последствиями, но Фауст, стоило всплеску аномальной энергии угаснуть, сразу покинул Убежище. Бродяга через полчаса нашёл его на берегу. — Хочу обсудить происходящее между нами. За их плечами остались три недели молчания. Бродяга посвятил их самокопанию и налаживанию контактов с новой группой сталкеров-одиночек, которым было интересно пообщаться с бывшими монолитовцами. Их лидер, Андрей Громовец, показался, на первый взгляд, положительно прекрасным человеком. Бродяге и Дубному он сходу представился полным именем, для удобства попросил называть Громом. Внимательно выслушал глав «Полудня», предложил помощь, составил ориентировочный план поставок. Сказал, что его бойцы обнаружили запечатанный склад неподалёку от Радара, и пообещал притащить оттуда чего-нибудь полезного. Бродяга хоть и отнёсся к его плану скептически, но особо не возражал. Фауст стал случайным свидетелем переговоров, но ни слова не произнёс. Только туманно улыбнулся, когда Бродяга всё-таки принял предложение Андрея. Фауст не поздоровался, но жестом пригласил Бродягу присесть рядом. Тот опустился на землю, немного помолчал, сосредотачиваясь на мыслях. Он не знал, как лучше завести разговор. — Как ты себя чувствуешь? — начал за него Фауст. — Выбросы в последнее время участились. Бродяга с усилием вдохнул густой воздух и попробовал отшутиться: — Это потому что я не могу разобраться в себе. Фауст натянуто улыбнулся. — Внутри тебя гораздо больше сил, чем ты думаешь, — сказал он. — Пусть ты давно не веришь, что Монолит продолжает вести тебя, но Его свет никогда тебя не покидал. Никого из нас не покидал. Он настигает нас время от времени. Бродяга закрыл глаза. Темнота сейчас была ему приятнее. — Прекрати цепляться за иллюзии, — грубо отрезал он. — Монолит мёртв. Он молчит. Он не светит. «Полдень» ведёт вера, но не в рукотворную установку, а в братство, вера друг в друга. — Своими словами ты причиняешь мне боль, — совершенно спокойно, без малейшего намёка на обиду, ответил Фауст. — Недавно ты говорил, что тебе плевать, кто во что верит. Что изменилось? Что я сделал? Бродяга сжал зубы и медленно вытащил из-под одежды кулон-гильзу. — Ты — ничего. Но есть вещь, что служит мне напоминанием об ошибках, — Бродяга покрутил гильзу в пальцах. Фауст протянул свою руку, ловко нащупал кулон в чужой ладони и резким движением сорвал шнурок с шеи Бродяги. — Что ты делаешь? — Что должно, — он замахнулся и со всей силы швырнул гильзу в реку. Бродяга оцепенел. — Ты был частью силы, что совершала благо. И остаёшься. Пусть по-своему. Бродяга злющими глазами смотрел на Фауста. Тот позволил себе просто взять — и за короткий миг уничтожить то, что почти целое десятилетие не давало ему сойти с начертанного пути. Напоминало о кошмаре, в который нельзя было возвращаться. Бродяга не находил слов, чтобы выразить... что? Злобу, обиду, печаль? Он и сам не понимал, что именно сейчас ощущает. Фауст поднялся с места, посмотрел на линию горизонта, нахмурился. — Не нужно держать многолетнюю боль при себе, — ласково произнёс Фауст, словно в последнюю минуту совершенно ничего не произошло. — Чтобы двигаться дальше — её нужно научиться отпускать. Примерно так, как я показал. Бродяга молчал. Взгляд его, вопреки всему, несколько смягчился. — Ты хотел поговорить со мной, — продолжал слепой полденец, занимая прежнее место. — Я тебя слушаю. — Ты переходишь границы дозволенного, — сурово сказал Бродяга. В ответ ему Фауст только ухмыльнулся. — А ты их устанавливал? — перебил он его. — Раз ты не можешь, давай я за тебя скажу. Тебя ко мне тянет, и ты это чувствуешь. И тебе страшно. И любопытно. Знаешь, так бывает, когда понимаешь, что, окружённый полусотней близких, ты всё равно всегда остаёшься один на один с собой. А потом появляется кто-то, кто становится для тебя особенно важным. И не из жалости, не из сострадания. Совладай с этим чувством, Бродяга. И станет легче. Злость отдалась ноющим напряжением во всём теле. Бродяга пропустил момент потери контроля — мгновение — и он уже со всей силы вжимал Фауста в землю, готовясь ударить в лицо. Он крепко держал его за шею, но Фауст не планировал сопротивляться. Ещё миг — в голове Бродяги что-то глухо ухнуло, он сполз с чужого тела, непонимающе глядя то на свои руки, то в улыбающиеся слепые глаза. Фауст поднялся с земли, отряхнулся и невозмутимо произнёс: — Тебе интересно, что происходит? Ты живёшь свою жизнь. Я — свою. Но при этом мы вместе. Тебе не избавиться от меня, Бродяга, даже если ты очень сильно захочешь. Бродяга бросил усталый взгляд на чёрную речку, в которой Фауст бесцеремонно утопил десять лет его памяти. Потом прикрыл глаза, посидел так с половину минуты, вздохнул: — Прости меня. Наверное, ты прав. — Конечно. Не воспоминания должны держать тебя на поводке, а ты — их. И нужно вовремя снимать ошейники. Мне жаль, что ты так поздно начинаешь это осознавать, — покачал головой Фауст. Выражение лица его было грустным. — Хорошо видеть, чувствовать и знать всё куда лучше меня, да? — усмехнулся Бродяга, вспоминая слова Фауста, сказанные ему в день их первой встречи. Фауст пожал плечами: — Бывает, я тоже ошибаюсь. Но точно не в сказанном сегодня. И точно — не в тебе. Бродяга очень хотел признаться, что до сих пор не выгнал Фауста с Дикого острова не только потому, что тот стал для него ближе всех остальных братьев, но и потому, что он позволял себе нарушать его правила. И лидеру «Полудня» было слишком интересно, к чему эта вседозволенность и раскованность приведёт, несмотря на ряд опасений, которые он тщательно замалчивал. Фауст вытянул вперёд руку. Помедлил секунду, разжал кулак. Бродяга нахмурился. На его ладони лежала та самая гильза от СВД с прикрученным к ней шнурком. — Как такое возможно? Я же своими глазами видел, как ты... — неверяще произнёс Бродяга. — Зона полна чудес, — отозвался Фауст. Бродяга подумал, что где-то уже слышал эти слова. Но так и не смог вспомнить.