Ночь

Бродяга смотрел на лампочку. Пыльная, оттого и тусклая, она совсем не справлялась со своей задачей. В казарме было мрачно и холодно. И очень одиноко. Прошла неделя с момента, как лидер «Полудня» чересчур разоткровенничался у костра. Фаусту стало хуже, и этот перепад, конечно же, повлиял и на Бродягу. Он не находил себе места, часами сидел под дверью лазарета, терпел непонимающие взгляды братьев — мол, что толку попусту страдать, если Зона всё уже предрешила? Заходил к Фаусту среди ночи, слушал его дыхание, иногда — спокойное, иногда — рваное. И сейчас сидел у себя, ждал, мучительно беспокоился. Всё внутри выворачивало, меж ребёр неугасимо свирепствовала настоящая буря. Тоска переполняла. Он пытался подготовить себя к неизбежному, но не мог совладать с чувствами. Бродяга был слишком сосредоточен на своих мыслях, поэтому не услышал, как к двери подошли. Гость тащился медленно, почти ковылял, но всё-таки держался на ногах уверенно. Он заглянул в проём и позвал: — Бродяга, ты здесь? Полденец встрепенулся. До него донёсся голос Фауста — или показалось? Он поднял голову и чуть было не ахнул, подорвался с места, метнулся к нему. — Ты... как здесь? Сам дошёл? Фауст только развёл руками. — Ты — моя опора и поддержка, Бродяга, — уголок его губ скользнул в сторону. Лицо просветлело. — Мы не разговаривали все эти дни. Я соскучился. Бродяга всё-таки неловко ахнул. — Я всегда был рядом, ты не должен был заскучать... Эфемерная улыбка тут же покинула лицо Фауста. — Не заскучал, а соскучился. Разные вещи, — Фауст опёрся плечом о дверной косяк и сложил на груди руки. — Дубный сказал, что ты или сидишь на крыше, или грустишь здесь. Я решил проверить. — И ты бы полез на крышу? — недоверчиво уточнил Бродяга. — Сюда же я как-то дошёл, — пожал плечами Фауст. — И на крышу нащупал бы проход. Попросил бы о помощи, в конце концов. Ты настолько не доверяешь мне? Бродяга с силой сжал челюсти, зубы скрипнули. Фауст снова обвинил его в том, о чём он не смел помышлять. Это было не слишком приятно. — Фауст, — строго начал Бродяга. — Я доверяю каждому, кто считает Убежище своим домом. И каждому, кто сейчас за его пределами, но пока не готов принять мою помощь. Не говори такие вещи, пожалуйста. Мне тоже бывает больно. — Знаешь, что по-настоящему больно? Потерять всё, что делало тебя нужным, значимым, счастливым, — Фауст опустил голову. Бродяга сощурился, поняв, к чему тот ведёт. — Безвозвратно. Я не слышу голос Монолита уже так долго, но по-прежнему жду его возвращения. Иногда он приходит ко мне во снах. — Но сны — всего лишь иллюзия, так ведь? — перебил Бродяга. — Их рисует наше затравленное воображение. В затылке у Бродяги что-то натянулось и лопнуло. Перед глазами на секунду возник размазанный эпизод из непонятного прошлого, то ли яви, то ли видения: как он стоял перед семью безликими братьями и чувствовал себя виноватым. Моргнул — и наваждение бесследно исчезло, только сердце зашлось. Фауст отрицательно качал головой. — Монолит посылает сны, Бродяга, — он говорил почти шёпотом. Взгляд Бродяги метался между глазами и губами собеседника и никак не мог сосредоточиться на чём-то одном. — Я ведь уже говорил, что мы с Ним едины навсегда. Он здесь, — Фауст коснулся двумя пальцами лба Бродяги. Тот поёжился от накатившего чувства дежавю. — В каждом из нас. И здесь, — ладонь мужчины легла Бродяге на грудь, задержалась на ней на несколько секунд, а затем скользнула за спину. Фауст притянул полденца к себе, и тот почувствовал, как горячее дыхание обожгло ухо. — В одном из снов Монолит показал мне тебя. А потом ты меня нашёл. Поначалу я не доверился тебе, но Монолит показал снова. Поэтому я здесь, Бродяга. Поэтому здесь все твои братья. Мы верим тебе и верим в тебя. А ты? Бродяга кивнул и почувствовал, как тело покрывается россыпью мурашек. Фауст мягко и пылко говорил все эти слова прямо ему в ухо, словно злодей, нащупавший главную слабость своего врага. А Бродяга взаправду боялся физической близости. Не такой, когда нужно приобнять и хлопнуть по плечу, пожать руку или поддержать. А той, другой, когда изнутри распирает от чувств, хочется касаться снова и снова, а потом — обладать. Он не испытывал ничего подобного слишком долго. Или вообще никогда. Полденец нервно сглотнул, вжимая голову в плечи. Фауст, договаривая последние слова, легко прикоснулся губами к мочке его уха, совсем невесомо, так, что Бродяга едва мог почувствовать. Но он слишком остро реагировал на присутствие Фауста в принципе, поэтому, конечно, шалость не прошла бесследно. — Ты что сделал?.. — Спокойно, — Фауст отстранился и отпустил его, возвращая руки в прежнее положение. — Нужно было донести до тебя мысль так, чтобы никто не услышал. Не волнуйся, не случилось ничего страшного. Он говорил всё это, прекрасно зная, что мир Бродяги уже перевернулся. Тот попятился, сделал шаг назад, утопая в странных, незнакомых ощущениях. Он никак не мог разобраться в том, что именно на него накатило — дыхание сбилось, губы дрожали. Фауст безразлично смотрел в его сторону. — Прости. Я не должен был. — Пожалуй, — Бродяга приложил все усилия, чтобы собраться с духом. Ему было неловко, но чувствовал он себя после слов Фауста уже немного увереннее. Прошло чуть больше минуты. Фауст вдруг оттолкнулся плечом от стены и вышел в коридор, зазывая с собой Бродягу: — Я знаю, что у тебя много вопросов. Давай прогуляемся и поговорим, если есть желание. Скажу сразу, что вряд ли отвечу на все — всё-таки Зону создали и для того, чтобы хранить тайны. Бродяга вышел следом и подал Фаусту руку. Тот заметно хромал, но передвигался благодаря его поддержке достаточно бодро. — Скажи для начала, как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросил Бродяга. — Всё в порядке, — с полуулыбкой заверил Фауст. — Воспаление усмирили, Слава рекомендовал расхаживаться. Он очень добрый человек, вовлечённый. Полный сострадания. Готовый в любой момент прийти на помощь. Я ему, правда, неприятен. Возможно, надо было по-другому начинать знакомство. Фауст с сомнением покосился на Бродягу. Лицо его выражало обеспокоенность. — Но знаешь, почему всё именно так сложилось? Потому что мне так же, как и вам, было страшно.

🗡️

Бродяга внезапно вспомнил, как осознал себя после отключения пси-установок. Как очистилось в голове пространство от непроглядного тумана. Как он, словно новорождённый, пытался понять, что происходит вокруг и кто находится рядом. Всё перед глазами искрилось в солнечном свете, играло цветастыми пятнами, сверкало. Но в момент наслаждения окружающим миром Бродяга почувствовал, как по всему телу разливается тревога, чёрная, тягучая; ему хотелось стряхнуть её, отцепить от себя, но она была сильнее. Тревога коснулась разума и вмиг стала страхом. Горячечным, тошнотворным, болезненным. Клубок черноты заменил туман в сознании и с каждой секундой становился всё больше. Бродяге казалось, что он заполняет черепную коробку, не даёт пошевелиться, заставляет забыть, как дышать — он хватался за горло, давился, пытался вобрать в лёгкие хоть самый малый глоток воздуха, но ничего не получалось. Бродяга задыхался и вскоре потерял сознание. Очнулся он от чьего-то глухого голоса. Он точно был один, обращался к нему, но звучал словно с разных сторон. Бродяга открыл глаза в попытке сфокусироваться на лице нависшего над ним человека, но не мог. Видел лишь бесформенное серое пятно. Голос становился громче, но монолитовец не мог разобрать ни слова, протянул руку к небу — и снова отправился в забытьё. В следующий раз Бродяга опомнился уже не в чистом поле, а в избушке, свернувшись на старом ватном одеяле перед растопленной печью. Ему было тепло, но по-прежнему очень страшно. Бродяга попытался присесть, не смог: силы ещё не восстановились. Тогда из-за его спины послышался голос: — Проснулся? Вот благо, — сказал незнакомец с хрипотцой. Бродяге показалось, что с ним говорит старик. Он открыл было рот, чтобы ответить, но не вышло. Слова застряли в горле твёрдым комом — ни туда, ни сюда. По всему телу прошла волна спазмов. Бродяга вдруг ощутил, что его сейчас вырвет. На этот случай спаситель приготовил эмалированный тазик, который дожидался своей неудобной участи по левую руку монолитовца. Бродяга на удивление быстро сообразил, что к чему. В таз отправились слизь и желчь — он давно не ел, поэтому блевать было нечем. Откашлявшись, он лёг набок, пытаясь совладать с головокружением, болью в желудке и всё тем же страхом, который никак не отставал. В устье печи танцевал огонь. Бродяга сосредоточил взгляд на его рыжих язычках и почувствовал, как сильно хочет спать — и ничего больше. В этот момент старик снова заговорил: — Отдохни немного, потом попробую тебя накормить. Ничего не бойся, я не желаю тебе зла. Скоро станет легче. Это последствия перехода. Бродяга не смог ничего ответить. Он чувствовал, как голова наливается свинцом. Голос старика успокаивал, лился ровно, словно река — и монолитовец поддался её течению, расслабился, огни в печи поплыли перед глазами, он вместе с ними, но последствия не заставили себя долго ждать — его снова замутило и вырвало. Было настолько плохо, что не хотелось существовать. — Пристрели меня, а... — прошептал он из последних сил, совсем слабо, но старик всё услышал. — Скоро всё закончится, немного потерпи, — отозвался незнакомец. Он подошёл к Бродяге и помог ему перевернуться на спину. Монолитовец смог наконец разглядеть спасителя: о нём заботился седой старик с морщинистым лицом, увенчанным негустой бородкой, с карими, глубоко печальными глазами. Он не вызывал отторжения, наоборот, все черты выдавали его внутреннюю доброту и готовность выручить. Бродяга часто моргал, пытаясь зачем-то прогнать сон. Обстановка убаюкивала, тепло, исходящее от печи, начало успокаивать. Монолитовец лежал, замерев, чтобы не накатил новый приступ, и вскоре всё же поддался дремоте. Ему даже приснился сон. Впервые за долгие годы служения Монолиту он увидел то, чему другие редко когда удивлялись. Во сне Бродяга стоял посреди поля, окружённого со всех сторон глухим лесом, и смотрел на приближающийся к нему красный ветер, который всегда сопровождал Выбросы. Безликие звери и сталкеры бежали прочь, а Бродяга продолжал недвижимо стоять на своём месте, принимая судьбу. Через считанные секунды его накрыло аномальной энергией и окружение поменялось: то же поле теперь купалось в солнечных лучах, пылала густая жара. Бродяга по-прежнему находился в самом центре, смотрел вокруг, и сердце его сжималось от ощущения бесконечной свободы. Мгновение становилось вечностью, но вскоре весь сюжет начал смешиваться в одну кляксу, сменяя картинку снова. Теперь Бродяга оказался на этом же лугу тёмной ночью. Рядом горел костёр, вокруг него сидели мужчины в монолитовской броне, четверо. У них не было лиц. — Он ведь вернётся, правда? — послышался голос одного из них. — Он никогда не оставит нас, — ответил ему другой. — А это кто? Как он сюда попал? Он чужой, — перебил их третий. Мужчины повернули головы в сторону Бродяги. Он не мог считать их настрой, поэтому отошёл на несколько шагов. — Боишься? Нам тоже страшно, — внезапно сказал четвёртый. Первый встал. — Скажи, он вернётся? — первый неторопливо двигался в сторону Бродяги. Тот сглотнул, совершенно не понимая, о ком его спрашивают. — Мы услышим его снова? — из-за плеча первого появился второй, затем третий. Они надвигались на монолитовца, ступая уверенно и аккуратно, как хищники, загнавшие добычу в угол. Бродяга шаг в шаг с ними отступал назад, пока не упёрся спиной в кого-то, кто сразу же крепко захватил его за шею. Он попытался вырваться, но сил хватило только вцепиться пальцами в чужую крепкую руку. — Доверься мне, — потребовал пятый незнакомец и вонзил что-то острое ему в шею. Бродяга проснулся в холодном поту. Старик подбрасывал поленья, и огонь, сжирая их, разрастался в чреве печи. Монолитовец, опираясь на обе руки, присел и схватился за голову. Болела невыносимо. — Кошмар приснился? — не оборачиваясь, спросил хозяин дома. — Ничего, первое время придётся потерпеть, потом всё пройдёт. Переход... сложное дело, мучительное. Тебе ещё повезло. Он скормил пламени последнюю деревяшку и наконец развернулся к Бродяге. Присел рядом на корточки, слегка наклонил голову. — Болит? У меня кое-что есть, — он встал и ушёл в другую комнату, а через две минуты вернулся с неизвестной таблеткой и жестяной кружкой. Поднёс ладонь с лекарством ко рту, который Бродяга послушно открыл, поместил в его дрожащие пальцы кружку и снова присел рядом. Сталкер проглотил таблетку, жадно запивая водой. С непривычки он подавился и закашлялся, а старик лишь покачал головой, испытывая не то стыд, не то сожаление. В глазах Бродяги заблестели слёзы. — Некуда тебе торопиться, не спеши, — проговорил спаситель, успокаивая монолитовца. — Скоро лекарство подействует, станет полегче. Нужно подождать. Бродяга сглотнул, кивнул ему, робко опустил голову, принимаясь рассматривать пустую кружку. Страх, или, скорее, ужас никак не мог выпустить его из своей власти. Он подобно червю подтачивал границы сознания, запуская чёрный туман в самые дальние уголки. — Кто вы? — вдруг задал вопрос Бродяга, не поднимая головы. Старик улыбнулся: — Меня называют Доктором, — ласково отозвался он. — По призванию. У меня труд — выхаживать таких, как ты. — Что со мной произошло? — Я называю это переходом, — Доктор приложил тыльную сторону ладони ко лбу Бродяги и смахнул выступившие капли пота. — Сейчас тебе, наверное, сложно будет понять, что к чему... Но если коротко, ты вышел из-под пси-контроля. Теперь ты снова осознаёшь себя, свои действия и слова. — Монолит? Доктор вздохнул. — Его больше нет, — помедлив, ответил он. — Пора жить дальше. — Я ничего не помню, — бывший монолитовец отвечал встревоженно. — Кто я такой, что случилось, как я оказался здесь и... сколько вообще лет прошло? — Много, — только и выдавил Доктор. Он пока не мог рассказать ему больше. — Имени своего или позывного ты тоже не помнишь? — Нет. — Подними голову, послушай меня, — попросил старик. Бродяга послушался. — Ты стал одним из первых, кто очнулся. В соседней комнате лежат ещё двое твоих... братьев. У них ситуации гораздо хуже: один с переломанными ногами, второй просто бредит. Боюсь, что он... что я ничем не смогу ему уже помочь. Бродяга нахмурился, глядя в измученные глаза Доктора. Он ясно понимал, что речь шла о смерти — и, как ни странно, ощущал благоговение по отношению к старику за то, что он не бросил их всех посреди враждебной Зоны без шанса на спасение. — Я могу с ними поговорить? — Не думаю, что тебе это нужно сейчас, — Доктор покачал головой. — У Хрома ещё будет возможность побеседовать с тобой, но позже, когда поправится. — Хром? Его так зовут? — Да, я назвал его так из-за травмы, хромым он останется, — Доктор раздосадованно скривил губы. — Второго твоего брата я ещё никак не нарёк. Но уходить без имени... неправильно, тогда никто не вспомнит, — он опустил глаза, но сразу же поднял. — Пусть он будет Первым. Потому что стал первым монолитовцем, которого я спас. Кстати, не совсем правильно продолжать называть вас монолитовцами... — Но мы и сами не знаем, выходит, кто мы теперь, — Бродяга повёл плечом. — С этим разберёмся, — старик качнулся и поднялся на ноги. — Пора поесть. Он скрылся за дверью и через пять минут вернулся с плошкой овсяной каши. — Вот, попробуй, — протянул её Бродяге. — Без изысков, но тебе сейчас и не надо. Бродяга с трудом запихал в себя пищу — вовсе не из-за того, что она была безвкусной массой, а потому что в рот в принципе ничего не лезло. Он ел с перерывами, чтобы желудок не отторгнул съеденное сразу же, но всё благополучно обошлось. — Замечательно, — высказался Доктор, принимая пустую плошку. — Попробуй удержать в себе. Сейчас как, тошнит? — Мне, вроде, немного легче... не совсем понимаю, — пожал плечами Бродяга. Он медленно лёг на спину и положил руку на голову, пряча глаза от света. — Полежу ещё. — Конечно, отдыхай, — Доктор удалился, наступила тишина. В голову полезли странные мысли. Они метались, как мотыльки, и наводили хаос. Одну из них Бродяге удалось выцепить из общего потока, сосредоточиться. Это было воспоминание. Мутное, как болото, но точно — его. Он стоял перед Монолитом на коленях и говорил много, взволнованно, искренне — он умолял установку исполнить его самое заветное желание, а потом — тьма. А после тьмы — в прицеле падают тела не его врагов. А после убийств — голос, глубокий и вечный, цепляющий саму его душу: «Он — Глас мой, а ты — моё Знамя». — Я знаю, как назвать тебя, — слова Доктора, возникшие словно в том же эпизоде из гиблого прошлого, выдернули его из морока. — Бродяга. — Пусть так, — Бродяга распахнул глаза. Пустота в его груди наполнилась ненавистью. К самому себе, к Монолиту, к тем, кто стоит за трагедией сотен невиновных. — Но почему? — Ты поймёшь. Позже, — коротко ответил Доктор и снова ушёл, в этот раз на улицу. Бродяга, прошедший теперь имянаречение, сначала присел на ватном одеяле, а затем попытался встать. Удачно, но ноги держали плохо и с координацией были явные проблемы. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и чуть не завалился на печку. Схватился за неё рукой, тут же с шипением сквозь зубы отдёрнул, опёрся о стену, постоял немного, вспоминая, как правильно ходить. Вроде сообразил, решил, вопреки словам Доктора, зайти в соседнюю комнату. — Этот тип... я... холодно. А доченька? — донеслось из угла. — Враги отступают. Жизнь. Жизнь ради дела... Но я не смогу так. Не смогу я. Он придёт. Он не оставит. Помогайте, братья! Нет. Молю, оставь тишину. Выключи. Не прикасайся, не трогай, нет-нет... а моя дочка? Где она? Что же я скажу? М-м. Она подевалась... я не знаю, не знаю, не знаю, не могу вспомнить. Но нужно. Бродяга вслушивался в бессвязное бормотание, пытаясь распознать в нём какую-то логику, но смысла в этом было мало. Он подошёл к монолитовцу, опустился рядом на колени, рассмотрел лицо. Молодой мужчина, лет тридцати, лежал на старом пледике и покачивался из стороны в сторону, произнося совершенно бессвязные фразы. В его бреду постоянно фигурировала дочь, словно спасительный маячок на границе с окончательной потерей рассудка. — Доченька... моя доченька... я вернусь скоро, — продолжал говорить Первый, не замечая подошедшего Бродягу. Бельмастые глаза смотрели куда-то в потолок сквозь него. — Они — наши враги. Я помню... Я слышу голос. Он не один, много голосов. Это старик берёт меня за руку. Нет, дочка! Моя доченька рядом... Куда? Истребление... Убить дочурку? Не говори так. Я молюсь. Я верю, что он вернётся. Дом. Пожар. Она здесь... Бродяга протянул было ладонь к его лбу, но был перехвачен — холодные пальцы намертво вцепились в его запястье. Первый потянул чужую руку к своему лицу и приложил к щеке. — Ты... ты здесь, д-доченька? — голос его начинал сбиваться и утихать. — Дай мне вспомнить. Я должен вспомнить. Бродяга не понимал, что нужно делать. — Молчишь? Радиомолчание. Да, связи нет уже несколько дней. Они говорят, что пора уходить. Мне так страшно, доченька, — по лицу монолитовца покатились слёзы, обжигая пальцы Бродяги. — Я не хочу оставаться. Она ведь одна. Братья... Он вернётся. Я помогу. Скажи что-нибудь! — Тебя зовут Первый, — прошептал Бродяга. — И ты... — Первый. Первый, первый, первый, первый, — залепетал он на выдохе. — Доченька рядом. Я всегда знал. Не оставит меня. И он тоже не оставит. Нет, опять голоса... Они пошли в атаку. Я потерял брата. Многих братьев. Бродяга? — Да? — отозвался Бродяга, подумав, что монолитовец обращается к нему. — Он назвал его так. А меня — Первым. И моя доченька... Бродяга замер в одной позе, продолжая слушать умирающего брата. Он знал, что уже ничем не сможет ему помочь, и понимал, почему Доктор здесь бессилен. Горечь сожаления заполнила его грудь. — Вот ты, дочка... Ты всё же пришла. Спаси... бо... — произнёс Первый напоследок, закатывая глаза и обмякая. Бродяга пропустил пару ударов сердца, закрыл монолитовцу веки и убрал свою руку с его лица. Позади в дверном проёме стоял и наблюдал за ним Доктор. — Будучи монолитовцем, ты причинял смерть, — проговорил он строго. — Теперь ты должен научиться её принимать. Порой тебе будет очень больно, как сейчас, — Бродяга смотрел на него с застывшими слезами в глазах. — Со временем станет проще. Главное, чтобы ты никогда их не забывал... иначе Зона тебя уничтожит. До сталкера не дошёл смысл сказанного. В груди стучало через раз, поперёк горла снова встал тугой ком. Бродяга вперил туповатый взгляд в Доктора, не двигаясь. На койке у окна застонал второй монолитовец. Доктор глянул на него с сожалением, а затем снова на Бродягу, и мягко попросил: — Возвращайся к себе, ты сделал здесь всё, что нужно.

🗡️

Фауст смотрел на небо. Голубая полоса меж серых облаков плыла по нему вдалеке, разделяя на две половины. Бродяга чувствовал себя опустошённым. — Что ты видишь там, наверху? Расскажи мне, — вдруг попросил Фауст. — Бесконечное серое небо, — начал Бродяга. — На востоке тонкий просвет, над горизонтом летит воронья стая. Облака низко. Сегодня, скорее всего, будет дождь. — Зона прекрасна, не так ли? — Фауст оторвался от небесной вышины и повернулся к Бродяге, пытаясь сфокусироваться на его лице. Полденец нервно повёл плечом, постарался дружелюбно улыбнуться — хотя, скорее всего, было незачем, Фауст всё равно не мог этого видеть. — Мы рано или поздно уйдём, а она останется. Для других. — Фауст, — осторожно позвал Бродяга, — ты помнишь, как попал в «Монолит»? Фауст задумался. На его лицо плавно опустилась тень грусти: — Я всегда был Его частью. Особенного начала, как у других братьев, словно и не было — воспоминания начинаются там же, где и моё служение Монолиту. Много лет назад. Может ли быть такое, что Он создал меня? Возможно. Я явно был ничем, фрагментом материи без цели к существованию. А Он сделал меня таким. Он создал каждого из нас. Он выставил перед собой руки и опустил глаза, пытаясь рассмотреть их. — Какой я, Бродяга? Я ведь даже не помню своего лица. Бродяга поджал губы. Чего Фауст от него ждал? Новых откровений? Внутри от каждого его незрячего взгляда, каждого намеренного прикосновения разгорался пожар такой силы, что мог бы дотла уничтожить самый дремучий лес за единственный миг. «Ещё не время, — подумал Бродяга. — Потом». — Такой, каким Монолит решил тебя создать, — ответил полденец. — Поверь, по его меркам ты — совершенство. Фауст просиял. Бродяга, конечно, слабо верил в россказни про то, что пси-установка могла кого-то создать. Но к позиции слепого брата старался, как мог, относиться с уважением. Всё-таки за десяток дней он накрепко к нему привязался. — Спасибо, что принимаешь меня таким, какой я есть, — Фауст положил ладонь ему на плечо. — Надеюсь, я не сильно надоедаю тебе... — Брось. Разве я могу запретить кому-то верить в то, что облегчает жизнь? Мне без разницы, Монолит это, какой-нибудь незримый бог за облаками или стоящий напротив брат, — вкрадчиво произнёс Бродяга. Воздух, казалось, вот-вот заискрится. — Ты можешь доверить мне всё, что посчитаешь нужным, — он дотронулся до места, где билось сердце Фауста. — Я всегда выслушаю. Они стояли на холме позади Убежища, под большим деревом. Прохладный ветерок трепал волосы Фауста и окутывал их обоих тревожным беспокойством. Оба чувствовали, как достигают точки невозврата, как вот-вот произойдёт что-то, от чего будет или очень плохо, или очень хорошо. Напряжение звенело в висках, растекалось по телам электроразрядами, волновало. Фауст не выдержал первым. — Кто я для тебя, Бродяга? Сердце главы «Полудня» зашлось от одного-единственного вопроса. Фауст глядел на него ясно и выжидающе, легко улыбаясь. Но Бродяга сказал совсем не то, о чём думал по-настоящему. — Ты — мой брат, Фауст. И я считаю тебя частью «Полудня», — ответил он, внимательно следя за реакцией. Его пальцы вцепились в футболку Фауста и сжались в кулак, потянули на себя. — Или ты хотел услышать что-то другое? Фауст поднял руки вверх, моргнул: — Ты сказал всё, что нужно, — ответил он, чувствуя, как тут же слабеет хватка Бродяги. — Спасибо. Бродяга отпустил его и отошёл, борясь с клубящимся в самом низу живота чувством нетерпения. Он совсем запутался в своих ощущениях. С одной стороны хотелось обнять Фауста до треска рёбер, с другой — никогда больше не прикасаться, словно тот был статуэткой из тонкого хрусталя. Фауст вовремя распознал его замешательство. — Ты мог стать другим, но ты именно такой, — Фауст сделал несколько осторожных шагов вперёд, зацепил своим плечо Бродяги. Встал рядом. — Не пытайся убежать от себя. Вот просто — зачем? Для нас не найдётся другого места ни в Зоне, ни за её кордонами и стенами. Конечно, можно натягивать маски, можно пытаться скрыться от Его света, но раз Он создал всех нас такими, зачем отказываться от дара? Пальцы Бродяги нервно подрагивали. Ему было не по себе от мысли, что весь мир Фауста крутится вокруг того, чего на самом деле не существует. Монолита нет и не было никогда. Бродяга знал это. Но Фауст верил так искренне... Вдруг полденца накрыло волной чувств. Он развернулся на месте, взял ладонями лицо Фауста, сквозь страх приблизился к нему и оставил слабый поцелуй в уголке губ. — Значит, таков твой ответ, — только и сказал Фауст, расплываясь в многозначительной улыбке.