Ночь

Последние дни тянулись долго, словно время намеренно замедляло свой ход. В Рыжем лесу и его окрестностях бушевали ураганные ветры и ливни с грозами, высовываться в такую погоду из своих логов не хотели ни люди, ни твари. Бывшие монолитовцы латали раны в доме Доктора, восстанавливаясь перед новыми вылазками. — Зона гневается, — сказал Доктор стоящему у окна Бродяге. Тот не ответил ни слова, только вздохнул. За деревьями время от времени сверкали молнии, трескучий гром раскатывался по небу, казалось, от края до края Периметра. Дождь барабанил по крыше и подоконникам, бесконечные ручейки бежали по стёклам, участок перед домом превратился в хлюпающую жижу, в которой легко увязнуть ногами. Погода была отвратительная. И, что самое неприятное, — давила на измотанного Бродягу. Он взял на себя ответственность за бойцов, которые сейчас сидели по разным углам и занимались кто чем: один чистил автоматы, другой штопал одёжку, кто-то пытался спать, кто-то рисовал незамысловатые узоры кусочком угля на обрывке пожелтевшей бумаги, кто-то тихонько напевал знакомые ему одному песни. Бродяга согласился вести их за собой, направлять, поддерживать; его воспринимали как главного и ожидали, что решения его будут разумными. Ему доверяли, и не абы что, а целые жизни — самое, пожалуй, ценное, что только могло быть у сталкеров в Зоне. Груз ответственности удушал, но Бродяга преодолевал накатывающее уныние — хоть он и допустил смерть нескольких братьев, никто его за это не осуждал, каждый оставшийся относился с пониманием и не пытался загубить его надежду до конца, а наоборот, подначивал и успокаивал. Особенно близко Бродяга сдружился с Дубным, который оказался любителем музыкальных пауз в любой относительно спокойной обстановке. И сейчас он, пользуясь моментом, пока гром с ливнем глушили лишние звуки, негромко пел в красном углу избы, под иконостасом. Иногда Бродяга даже разбирал слова: «Никого напротив меня, напротив, Только солнце против, меня напротив, Я гляжу в огонь, он горит и светит, Я лежу, боюсь, что меня заметят...» Доктор ушёл, так и не дождавшись от Бродяги никакой реакции, а тот решил узнать у Дубного, как дела, и поделиться своими мыслями. Он подошёл к нему и присел рядом. Семён притих, внимательно вглядываясь в лицо напротив. — Как твоя нога? — мягко поинтересовался Бродяга. Дубный несколько дней назад подвернул стопу. Опухоль с щиколотки уже спала, но ходить ему было по-прежнему трудно. — Иду на поправку, куда я денусь, — Семён поджал под себя здоровую ногу. — Через пару суток смогу нормально передвигаться, не беспокойся лишний раз. Доктор обо мне заботится. — Я хочу рассказать тебе кое-что, Семён, — начал Бродяга тихонечко, словно специально, чтобы их никто не услышал. Погода глушила звуки, но в глубине избы, лицом к лицу, можно было всё хорошо расслышать. — Нам пора отправиться на поиски своего дома. Ведь вечно сидеть здесь, у Доктора, мы не сможем. Я благодарен ему за всю оказанную помощь, но приходит время пойти своей дорогой. Она наверняка будет непростой, но мы всё преодолеем. — В тебе много света, Бродяга. Света и надежды. Пускай они сохранятся в тебе на остаток жизни, — голос Доктора, вдумчивый и глубокий, раздался из-за спины Бродяги. Тот обернулся и совсем нерадостно посмотрел на вторгшегося в разговор старика. — Не обижайся на меня, я просто хочу помочь. Раз ты готов искать новое пристанище для братьев, я подскажу, к кому обратиться. Есть один сталкер, он когда-то трудился проводником, знает многие укромные местечки, которые, при должном усердии, вы смогли бы подделать под себя. Я организую встречу. Дубный перевёл взгляд с Бродяги на Доктора и наоборот. С лица командира плавно стекло хмурое и напряжённое выражение, омрачившее его минуту назад. Оно просветлело, потому что Бродягу захватила надежда — чувство приятное и глубокое, но легко ускользающее. В последнее время вся его жизнь состояла из вечных дум и попыток пережить каждый новый день, на что-то высокодуховное просто не хватало сил. Теперь, приободрившись, он позволил себе немного пофантазировать. Каким он видел их новый дом? Безопасным. Таким, чтобы братья могли ночевать, не боясь наутро оказаться зарезанными или распотрошёнными. Надёжным. Чтобы мог выдержать Выброс и атаку любых врагов. Уютным. И хоть Бродяга не до конца понимал — или помнил, — что означает это слово, он всё равно очень хотел, чтобы их убежище было таким, насколько это возможно в Зоне. Вот в доме Доктора точно уютно. По крайней мере, Бродяге и другим бывшим монолитовцам было приятно в нём находиться, хотелось возвращаться и жить. Не просто пережидать мрачные ночи, а именно жить — чем-то заниматься во время отдыха, что-то делать собственными руками. И, как ни странно, почти все здесь нашли для себя занятия по душе. — Этот сталкер... Он сможет провести нас в новый дом? — Бродяга насилу вытянул себя из потока приятных мыслей. Рано было думать обо всех этих вещах. — Полагаю, да, — кивнул Доктор. Он хлопнул Бродягу по плечу, давая понять, что ему пора отлучиться. — Отдыхайте, всё потом. Бродяга и Дубный снова оказались наедине. Семён откинул голову и упёрся затылком в стену, глядя в потолок. Мыслей никаких у него не было, но поддержать брата было нужно, поэтому он, немного собравшись, заговорил: — Знаешь, меня после отключения от Монолита периодически мучает один и тот же сон. Он странноватый, хотя такое вполне может произойти в будущем, и всё же... Никому не рассказывал раньше, но с тобой, почему-то, очень хочу поделиться. Бродяга кивнул, как бы говоря «пускай», и сосредоточил взгляд на лице Дубного. Тот продолжил говорить, сидя с по-прежнему закинутой вверх головой: — Я пробираюсь по тёмному, почти непроходимому лесу, знаешь, в самой его глубине, где настоящие дебри, на каждом шагу подгнивший валежник, сквозь высокие ели почти не пробивается дневной свет. Всё во мху и редкой низкой траве, кругом кочки, я постоянно спотыкаюсь, несколько раз даже падаю, но продолжаю упорно идти вперёд. При этом совершенно не понимаю, куда иду и зачем, что я должен увидеть на опушке, что должно со мной приключиться. Я иду очень долго, и время размазывается, я перестаю ощущать его, и появляется чувство, что я сам — часть этого странного леса, как будто сознание отключается, и я просто бреду вперёд, к едва заметному просвету вдалеке. Наконец, я приближаюсь к выходу, и щурюсь от света — на поляне передо мной цветут васильки и маки, эта яркая бесконечность кружит мне голову, но вдруг раздаётся выстрел. Пуля влетает в мою грудь, я пошатываюсь, смотрю на другой конец поля, а там стоит монолитовец с винтовкой, и я понимаю, что он подарил мне смерть, когда я только-только выбрался из тьмы. Я падаю на колени, смотрю на руки в собственной крови, поднимаю взгляд, а он стоит уже передо мной, совсем рядом, в единственном шаге, но лица его я не вижу, только короткие светлые волосы, и пальцы, подрагивающие на винтовке. Но он точно на меня смотрит, и оружие в руках продолжает сжимать крепко — это я слишком хорошо понимаю. Пытаюсь разглядеть и запомнить его черты, и в этот момент умираю там — и просыпаюсь здесь. Вот так. Бродяга поначалу смолчал, представив, что если бы что-то похожее приснилось ему, было бы неприятно. Он опустил голову и горестно вздохнул, пожимая плечами: — Тяжёлый сон. Но ты рядом со мной, и здесь наши братья, и ты жив, и никто не угрожает тебе. Всё будет в порядке, Сёма. Мы защитим друг друга. Дубный почти незаметно улыбнулся и согласно покивал. Бродяга поднялся со своего места, украдкой глянул на висящий в углу иконостас. Взгляд зацепился за старинную книгу в коричневой обложке. На ней не было никаких опознавательных надписей, только истёртый позолоченный крест посередине. Он взял книгу в руки, открыл аккуратно — она была настолько ветхой, что вот-вот бы рассыпалась от лишнего движения, — и вчитался в текст на странице: «...поразит тебя Господь сумасшествием, слепотою и оцепенением сердца. И ты будешь ощупью ходить в полдень, как слепой ощупью ходит впотьмах, и не будешь иметь успеха в путях твоих, и будут теснить и обижать тебя всякий день, и никто не защитит тебя...». Бродяга изучил ещё пару страниц, но тут же забыл прочитанное — в мыслях его крутился самый первый увиденный фрагмент. Происходящее с монолитовцами было слишком похоже на то, о чём в нём говорилось. И сердце его неприятно заныло, словно текст был посвящён именно ему, Бродяге, питающему ложные надежды. «Хорошее слово... "Полдень", — подумал он, с прежней осторожностью закрывая книгу и откладывая её на место. — Хотя, быть может, лучше "Полночь"? Уж нет. Пусть будет "Полдень". Нам будет хорошо». Образы святых на иконах смотрели по сторонам с безразличием, и лики их были мрачны и бесчувственны; Бродяга глядел на них с прищуром, и разные мысли метались по его голове. Непохоже, что Доктор был верующим человеком: он, скорее, верил в силу природы, или в силу Зоны, или ещё в какую-то неведомую силу, но точно не в рукотворные картинки, тем не менее, зачем-то держал их в доме. И книгу эту... с описанием горя. Горя, которое изо дня в день переживали Бродяга и его братья. Лес за окном озарила синяя вспышка, через несколько секунд глухо загрохотало, а Бродяга стоял, как в землю вкопанный. Он навсегда запомнил прочитанные слова, и в каждый новый день будет их вспоминать, ведь прямо сейчас принял решение назвать свою группу «Полдень», тем самым бросая вызов... и богу, и самому себе. Через три дня Доктор сдержал своё обещание. Бродяга оставил Дубного за старшего и отправился на переговоры с проводником на запад, в научно-технический центр «Малахит». Как пояснил Доктор, этот сталкер в последнее время помогал учёным проводить полевые исследования. Он был талантливым лазутчиком и мог пробраться туда, куда самый матёрый сталкер не полез бы и за добротную круглую сумму. Исследователи им дорожили, неплохо платили, обеспечивали условиями для жизни. Вымытый, сытый, иногда даже выспавшийся — любой простой бродяга готов был за такое полжизни отдать. На проходной их встретили двое мужчин с синими орлами на нашивках. Доктор снял капюшон, показывая им своё лицо — по его уверенности Бродяга мог угадать, что он здесь бывал, и всяко не раз, потому что наёмники молча его пропустили. В сторону Бродяги один из них ощерил свой автомат, но старик ладонью отвёл ствол в сторону. Всё в нём выдавало монолитовца. Хмурое выражение лица, напряжённость в движениях, а главное — тёмно-серые и белые пятна на камуфляжных штанах. Если в поле зрения появлялись сталкеры в таком камуфляже, все сталкеры понимали — перед ними враги. А врагов необходимо истреблять. — Спокойно, Сокол, — ласково обратился Доктор к наёмнику. — Он не навредит. — Его не пропустим, — грубо ответил охранник. — Приказ профессора — фанатиков, бывших или действующих, на территорию не допускать. Уже пытались приблудиться, были посланы к чёртовой матери. — Сюда приходили братья? — встрял в без того напряжённый диалог Бродяга. Он сделал шаг вперёд, совсем не обращая внимания на то, что Доктор уже не удерживал направленный в него автомат. — Давно? — Несколько дней назад, — подхватил второй наёмник. — Куда пошли после — неизвестно. — Какая тебе, бля, разница? — тот, которого старик назвал Соколом, повёл автоматом, намекая, чтобы Бродяга отошёл от него подальше. — Доктор может пройти, а ты — убирайся. Бродяга растерянно посмотрел на Доктора, но тот совсем не проявлял никаких эмоций. Он держал расслабленный вид, словно наёмники, стоящие перед ним, были какой-то шуткой. Бродяга не заметил, как его спутник, легко щурясь, внимательно заглянул в глаза сначала Соколу, а после — и его товарищу, бросив вслух только одно слово: «Договоримся». Наёмники расступились, пропуская гостей, будто те в один миг стали чем-то вроде фонового шума. Доктор кивнул Бродяге, приглашая последовать за ним, и тот, порядком ошарашенный, сделал неуверенный шаг вперёд. Через несколько минут они вошли в главное здание. Многие обитатели были погружены в свои дела и не замечали прибывших. Некоторые, завидев Доктора с необычным спутником, перешёптывались, но никто не подходил, не задавал вопросы, не агрессировал. Доктор провёл Бродягу на второй этаж и постучался в одну из дальних дверей. Ответом ему стало глухое «Войдите». — Доброго дня, профессор, — поприветствовал седоватого мужчину за столом, заваленным документами, Доктор. Бродяга вошёл за ним следом и сдержанно кивнул хозяину кабинета. — Я пришёл, чтобы обратиться за помощью к вашему бесценному проводнику. Где сейчас можно его найти? Профессор помедлил с ответом, пристально осматривая Бродягу с головы до пят. Бывший монолитовец не понимал, с интересом тот глядит на него или с презрением, но глаз не прятал, хотя ощущал неловкость. Наконец, мужчина сказал: — Илья вернётся ближе к вечеру. Он повёл лаборантов делать замеры... — Мы подождём, — прервал учёного Доктор, присаживаясь на стул перед его рабочим местом. — Бродяга, это профессор Озёрский, глава НТЦ «Малахит». Светлый ум, совершивший немало открытий в Зоне. Бродяга криво улыбнулся и умостился на один из ряда стульев у стены, самый дальний: — Меня зовут Бродяга, и больше мне нечего сказать о себе. Озёрский снял очки и положил поверх стопки бумаг. — Вы из «Монолита», так? К нам на днях заглядывала пара ребят из... ваших. — И вы отказались им помочь, — резко сказал Бродяга, сжимая ладонь в кулак. — Почему? — Не больше, чем вынужденная мера безопасности, — равнодушно ответил учёный. — Не обижайтесь, но у нас нет гарантий, что вы отключены от пси-установок не для того, чтобы внедриться в чужие лагеря и в удобный момент перебить всех. — Можно было дать им еды, воды, патронов, и отправить дальше, — огрызнулся Бродяга, — а не оставлять на произвол судьбы. — А кто сказал, что мы так не сделали? Я всегда был добр к нуждающимся, — Озёрский легко улыбнулся, но тут же сосредоточился. — Может, хотите чай, кофе? — Не откажусь от кофе, — ответил ему Доктор. Бродяга в знак отказа покачал головой. Профессор включил электрочайник на тумбочке позади себя, приготовил две чашки, достал из застеклённого шкафа пачку с растворимым кофе и сахар, и вернулся на своё место — ждать, пока вода закипит. — Наверняка не секрет, зачем вам Илья и какая от него нужна помощь. Поделитесь со мной, — ненавязчиво попросил Озёрский, интонацией давая понять, что он искренне заинтересован, но уйти от ответа можно беспрепятственно. Доктор украдкой взглянул на Бродягу. Тот поджал губы. — Я знаю его как одного из лучших проводников во всей Зоне, — вдумчиво начал старик. — Бродяга и его братья нуждаются в месте, которое могло бы стать для них новым домом. Илья наверняка может подсказать, куда им стоит податься, чтобы открыть чистую страницу жизни. Уверен, теперь они не причинят никому вреда. — Покажет время, — подхватил Озёрский. Он неприкрыто сомневался в словах Доктора. Конечно, его можно было понять — учёный обязан критически мыслить. — Но цель, я бы даже сказал, что правильная. Попробовать стоит. Думаю, Илья не откажется посодействовать вам. Тем более, за Бродягу ручается великий Доктор. Он по-доброму рассмеялся, заливая порошок в чашках крутым кипятком. — У него мягкое сердце, но характер несносный, — дополнил Доктор, закидывая в свою чашку сахарный кубик. — Боюсь, что однажды это его погубит. Но не будем о грустном. Как идут исследования? Озёрский просиял, стоило Доктору поинтересоваться результатами его работы. Он принялся с упоением рассказывать о скрытых свойствах неизвестных Бродяге артефактов, о новых аномалиях, появляющихся только ночью вблизи болот, обмолвился парой слов и о «запчастях» мутантов, которые годятся для пересадки... Бродяга, правда, не понял, кому и куда. Он слушал профессорскую болтовню вполуха, думая, куда могли направиться потерянные монолитовцы и как их разыскать. Доктор, несомненно, будет готов отправиться с ним на поиски, но гонять старика впустую ему не хотелось — и без того велик был его вклад. Пора идти собственной дорогой. — ...и тогда испытания показали, что в подходящей среде «Пламя» может быть возобновляемым ресурсом, долговечным источником тепла, безопасным для использования в быту. Нам предстоит предложить варианты эксплуатации этого артефакта... — воодушевлённо говорил Озёрский, но часть его рассказа терялась среди бурной реки мыслей Бродяги. Он смотрел на часы, висящие на стене напротив — стрелки не двигались, и потому казалось, что время застыло на месте, и в этой жизни у него не будет больше ничего радостного, кроме бесконечного доклада профессора о проведённых работах. Десятки папок хранились в стеллаже за стеклом. Бродяга вчитался в пометки, нанесённые чёрным маркером: на корешках значились комбинации из цифр и букв, одиночные номера. Он окинул их взглядом: «Е-16», «ТТ-10», «БЛ-Х5», «122», «28», «ЛТ-33-6Т» и другие. Скорее всего, в них хранились отчёты об испытаниях. — ...активировали их с помощью синхроимпульса за три целых и три десятых секунды. Достойный результат, — констатировал профессор, сдержанно складывая руки на столе перед собой. Бродяга сидел в безмолвном ожидании с прикрытыми глазами, и распахнул их в момент, когда в дверь упорно постучались. Озёрский уверенно произнёс «Войдите!» и вернул свои очки на переносицу, переводя взгляд на вход. В проёме появился растрёпанный сталкер в простой кожаной куртке, с дерзким, скорее, даже, злым взглядом. — С возвращением, Илья, — засуетился Озёрский, наблюдая за действиями визитёра. Тот вынул из поясной сумки светящийся тусклым жёлтым светом камешек и, игнорируя присутствующих, швырнул в сторону учёного. — Эта херота стоила жизни лаборанта Данкова, — Илья метнулся к столу и, перевалившись через него, обеими руками схватил Озёрского за халат, потянул на себя. Доктор соскочил со своего стула в сторону, чтобы не попасть под горячую руку. — Из-за твоего стремления во всём оставаться первым! Гнус, — шипел сталкер сквозь зубы, — тебя пристрелить будет мало. Сколько ещё сопляков погибнет, пока ты будешь здесь штаны протирать?! Скольких должна ещё сожрать Зона, чтобы ты остался доволен?! Аверченко, Бузина, Омельчук, теперь ещё и Данков! Четыре невинных жизни! А Серёжа ещё институт не окончил! — Илья со всей силы оттолкнул Озёрского от себя обратно на стул и ударил по стопке документов перед собой. Бумаги разлетелись в разные стороны. — На мою помощь можешь больше не рассчитывать, достаточно. С этой минуты я не имею никакого отношения к «Малахиту» и твоим убийствам. В этот момент Илья почувствовал, как его плечо крепко сжала чья-то рука. Он обернулся и злобно зыркнул на Бродягу, лицо которого не выражало ни удивления, ни опасения, только ледяное равнодушие. — Меня зовут Бродяга и мне нужна твоя помощь, — сказал он, забыв о присутствии в помещении других людей. Откровение заставило Илью несколько смягчиться. Он повёл плечом, сбрасывая с него руку бывшего монолитовца, и повернулся обратно к Озёрскому, который до сих пор не произнёс ни единого слова. — Соглашение расторгнуто, — сказал Илья. — Зона не простит твоих преступлений. Он направился к выходу, перед этим кивнув Бродяге и Доктору, зазывая с собой. Они вышли молча. — Я зайду за своими вещами, а потом обсудим возможность посотрудничать, — совершенно спокойно, словно не было никакого скандала, произнёс сталкер. Бродяга кивнул и следом за Доктором пошёл на выход из здания. Там, на улице, они со стариком присели на крыльцо и стали ждать, пока Илья вернётся. Через десять минут он, с небольшим рюкзаком на плечах, вышел из НТЦ. Бродяга сразу же поднялся. — Итак, мой позывной — Шустрый, можно и по имени обращаться — Илья, — представился сталкер. — Я долгое время сотрудничал с учёными, но теперь, как вы могли понять, наши пути разошлись. Озёрский — позорная гнида, он обрёл своё влияние исключительно за счёт чужих травм и смертей. Доктор, конечно, может быть иного мнения, у них там особые отношения, — Шустрый вскользь посмотрел на старика. — Ты ведь проводник? — спросил Бродяга, глядя в его зелёные глаза. — А ты, судя по всему, бывший фанатик, — прищурился Илья, — сюда парочка твоих соратников недавно заявлялась. Они недалеко ушли, укрылись временно в железнодорожном туннеле. Совсем рядом. Подцепишь по пути, если не пошли дальше. Выкладывай, чем я помочь должен. За Бродягу продолжил Доктор: — Ты верно подметил, что мой друг пережил «переход» из «Монолита». Не буду рассказывать предысторию и тратить твоё драгоценное время. Ему и его товарищам нужен новый дом. — Вот как, — Шустрый усмехнулся, переводя взгляд то на Бродягу, то на Доктора. — Дайте подумать. Чем дальше от станции, тем лучше, ведь так? Есть одно место на примете, не обжитое, труднодоступное. Самое то для того, чтобы похоронить там монолитовские тайны. Да и самих монолитовцев, — Илья поймал на себе тяжёлый взгляд Бродяги и осёкся. — Сталкеры называют его Диким островом. Туда никто не заходит, мутантов тоже нет, только бесконечные старые цехи и склады, заваленные отходами. Сооружение крепкое, надёжное, долгие годы способное прослужить укрытием. — Значит, Дикий остров, — тихо и даже как-то мечтательно повторил Бродяга. — Как туда добраться? — Вопрос верный, потому что я вас не поведу. Простите, но не сейчас. Остров найти несложно — он находится между Кордоном, Затоном и Цементным заводом. С любого бока видно громадную антенну, которая стоит в центре, — Шустрый глянул за плечо Бродяги. К ним приближались четверо наёмников. Один шёл на шаг впереди, развязно, с недобрым взглядом. Позади него, держа наизготовку автоматы, напряжённо ступали остальные. — Ты ведь знаешь, что контракты с профессором досрочно не расторгаются, — слащаво проговорил, будто между делом, главарь наёмников. — Куда собрался? — Гром, не лезь не в своё дело, — раздражённо ответил ему Шустрый. Наёмник драматично вздохнул и пожал плечами. — Персонал имеет право покидать территорию центра исключительно по распоряжению профессора Озёрского, — отчеканил Гром каждое слово. — За нарушение следует наказание по протоколу «П-1». Напомнить, что это значит, Илюш? Шустрый смотрел на наёмника глазами попавшего в ловушку хищника. Примерно так же в первый день своей новой жизни смотрел на Доктора очнувшийся Бродяга. Сейчас он не встревал в чужой разговор, но внимательно слушал. — Сотрудник НТЦ, неоднократно нарушивший распоряжения профессора Озёрского, может быть рассмотрен в качестве... да помню я, Гром, — выдохнул Илья, косясь на Доктора. Тот ничего не предпринимал. А Бродяга хмурился, додумав в своей голове пример наказания для персонала. Мысль была совершенно безрадостная. — И что теперь? — Придётся распаковывать чемоданы, — съязвил Гром. — Могу отправить ребят на помощь. Наёмники за его спиной мерзко хохотнули. Шустрый закатил глаза: — Спасибо за великодушие, Андрей, но как-нибудь сам управлюсь, — Илья повернулся к Бродяге и шёпотом повторил информацию про расположение Дикого острова. — Прости. Он нехотя развернулся и направился назад в здание. Гром подошёл ближе к Бродяге. — Сектанты среди нас? — спросил он, улыбаясь надменно и мерзко. Бродяга хотел промолчать, но Доктор решил не оставлять этот вопрос без ответа. — Где же ты увидел сектантов? — ответил ему старик, демонстративно оглядываясь по сторонам. Андрей скривился. — Пошли вон отсюда, что ты, что твой «перепрошитый», — кисло сказал Гром. Его подчинённые покрепче перехватили оружие. — Не удивлюсь, если ближайшей ночью он «монолитнется» и прирежет тебя, как старую собаку. Доктор хмыкнул, поворачиваясь к Грому спиной. Профессор Озёрский наблюдал за удаляющимися фигурами старика и Бродяги из окна своего кабинета, а командир охраны и остальные наёмники провожали их взглядами с проходной. — Может, фас? — предложил один из наёмников. Андрей покачал головой: — Пусть уходят. Озёрский сказал отпустить. — А что за протокол «П-1» такой? — через пару минут молчания спросил второй наёмник. — «Подопытный». Оставайся хорошим мальчиком, чтобы никогда не узнать подробности, — улыбнулся ему Гром и почти ласково потрепал по плечу. — Ещё одна выходка — и Шустрый станет новым образцом. Всем только кажется, что терпение профессора не имеет границ. Возвращайтесь на свои посты. Бродяга и Доктор долго шли молча по дороге от «Малахита» на юг. Вскоре по правую руку показался обрыв холма и уходящий в него туннель с железной дорогой. В противоположном конце не виднелся дневной свет, а вход преграждали теснящиеся гравитационные аномалии. Внутри угадывались очертания небольшого железнодорожного состава. Бродяга приблизился к арке туннеля и Доктор окликнул его. — Дай я посмотрю, — старик подошёл к аномальному заслону и походил туда-сюда рядом, всматриваясь в колебания воздуха. — По тому краю можно протиснуться. Но ты уверен, что они залезли туда? Бродяга растерянно посмотрел на спутника и пожал плечами: — Во мне нет уверенности, но есть надежда, — ответил он. — Мы проверим, и если их там нет, то вернёмся домой. Доктор кивнул. Он прижался к стене туннеля спиной и боком медленно протиснулся внутрь. Бродяга последовал его примеру. Оказавшись внутри, он сразу скривился — в ноздри ударил запах гнили и разложения. Монолитовец осмотрелся и увидел, что на путях лежит труп. Брюхо разворочено и изъедено, потемневшие кишки, облепленные мухами, разбросаны по сторонам. К горлу сразу же подкатила тошнота — зрелище напомнило ему картину гибели Зарницы. — Идём, — сдерживая рвотные позывы, сказал Бродяга. Они прошли мимо обезображенного тела вглубь. Бродяга хотел взять в руки оружие, но Доктор, находясь рядом, никогда не позволял ему делать это. Мутанты обычно обходили их стороной, а люди, даже недружелюбно настроенные, отпускали. Постоянно Бродяга сталкивался с тем, как умело Доктор использует своё природное обаяние, или другую неведомую силу, и каждый раз удивлялся, как в первый. Он так не умел. Только потому, что ему повезло однажды поддаться зову Монолита. Вообще, Бродяге ещё многому предстояло научиться в новой жизни — прощать, мстить, в конце концов, жить. Последнее казалось ему в этом месте невозможным. Доктор скользнул в ржавые двери состава, освещая путь налобным фонариком. В начало развороченного вагона был стаскан различный мусор: деревянные доски, железки, пружины, разноцветные провода и даже ржавый разводной ключ. Все предметы были сложены в неведомую конструкцию, напоминающую кривую пирамиду. Доктор пнул её ногой, и всё со звоном разлетелось по сторонам. Фонарь он тут же выключил. В противоположном конце вагона ударили чем-то тяжёлым по металлу. Послышался злобный шепелявый шёпот: — Ты что творишь? — Оружие на пол, медленно поднимите руки... — раздался второй голос, клокочущий и неуверенный. — Мы практически безоружны, — отозвался Доктор. Он не лгал, но очевидно перепуганные сталкеры поверить в такое не могли. — Бродяга, брось им винтовку. Бродяга послушался. Он снял с плеча СВД, медленно опустил на пол и подтолкнул вперёд мыском сапога: — Это всё. — А твоё оружие? — шепелявый явно обращался к Доктору. — Мне оно не нужно. Меня называют Доктором, — пояснил старик. — Мы с моим спутником не собираемся вредить вам, не бойтесь. Можете выйти, и мы спокойно поговорим. Сталкеры помедлили с ответами и действиями, но нехотя выползли из импровизированного укрытия. Доктор снова включил фонарь. Перед ним стояли двое мужчин в монолитовской броне: высокий и статный, с длинными волосами и густой бородой, и маленький, щуплый и сгорбленный, практически полностью лысый. — Это вы несколько дней назад пришли на «Малахит»? — спросил Бродяга, выглядывая на них из-за плеча Доктора. — Я слышал, что вас выпроводили. — Мы, — ответил ему лысый. — Очнулись, или, как это сказать... с неделю назад, вдвоём, на каком-то болоте, и пошли куда глаза глядят. Вышли к этой их крепости, а там охрана — у-ух! Привели под прицелом к какому-то дедку, он что-то нам говорил, уж не вспомню, ну а потом мы всё о себе, что вспомнили, рассказали. Как из болота друг друга за шкирку вытаскивали, как пошли по старой дороге, как от кабана отбивались... и как до их базы дошли. Попросились пару ночей переждать, оклематься, прийти в себя маленько — учёный этот сначала помялся, вроде даже и согласился, а потом резко погнал нас прочь. Дал немного провизии, патронов два магазина, и всё. Мы перед Выбросом сюда забрались, а потом смотрим — выхода и нет, всё в вихрях этих. Страшно сгинуть. А как вы прошли?.. — Аккуратно по краю пройти на улицу можно. Моё имя — Бродяга, и я один из вас. Мы с Доктором собираем братьев в Рыжем лесу. И скоро у нас появится новый дом, на юго-востоке Зоны, на Диком острове. Идём с нами. Мы вас не бросим, — воодушевлённо сказал Бродяга, встав вровень с Доктором. Сталкеры переглянулись, коротко пошептались о чём-то и, видимо, не придумав альтернативы, согласились. Доктор окинул взглядом разбросанный по вагону хлам, который десятью минутами ранее был частью причудливой конструкции: — А что это вы такое построили тут? Бородатый переступил с ноги на ногу и попытался объяснить: — Затесался в башке какой-то фрагмент из прошлого... такие конструкции были пирамидные. Не помню, зачем нужны были и на кой чёрт сейчас такую собрал. Надеялся на что-то, видимо. Не сработало. Доктор многозначительно хмыкнул, словно что-то понял. Но никто не догадался спросить. Старик благополучно вывел группу из туннеля. Бродяга шёл замыкающим, смотрел поочерёдно на затылки новообретённых товарищей, и на душе ощущал невыносимую лёгкость, словно ему удалось одним рывком и ударом повергнуть ужас, смерть и саму Зону. Сегодня он нашёл Липу и Змеёныша. Многих ещё предстояло отыскать, но и с дюжиной славных бойцов можно было начать строить новое будущее на Диком острове. Бродяга уже принял решение отправиться туда в ближайшие дни. Без разведки, напрямик, — ему думалось, что Зона может запросто отнять этот великий шанс, как отняла шансы на жизнь у павших братьев и у всех тех, кто с Бродягой уже никогда не встретится. Ветерок, лёгкий и игривый, трепал листья на деревьях, а сквозь груз стальных облаков, как символ надежды, пробивался слабый луч солнца.

🗡️

Над Диким островом снова сгустилось напряжение. С разведки вернулась группа Арне — бойцы тащили командира с двумя пулями в бедре и колене прямиком с Цементного завода. Ими его наградили наёмники в ходе неудавшихся переговоров. Слава Портной изо всех сил принялся залечивать ранения полденца, но никаких позитивных прогнозов Бродяге не давал. В последнее время он вообще старался избегать с ним любых разговоров, стал более замкнутым и тихим. Только жаловался на постоянно усиливающуюся головную боль. И Фауст стал часто пропадать. Бродяга изредка видел его, бродящего по коридорам Убежища, но не находил времени остановиться и поговорить. Он ясно чувствовал, что приближается война. Теперь, когда наёмники дали понять, что мириться в случае чего они не станут, Бродяга с особым энтузиазмом взялся за укрепление Дикого острова. Хорс днями и ночами пропадал в своей мастерской. Выходил только для сна и чтобы забрать положенный паёк из столовой, и быстро возвращался обратно. Никто не знал, чем он там занят, но никто и не лез с расспросами. Он тоже вёл себя далеко не как обычно, не шутил, на людях почти не появлялся. Многие полденцы изменились, большинство — наиболее близкие к Бродяге, его помощники, самые важные люди в Убежище. Но командир словно не замечал этого, или замечал, но все свои тревожные мысли, закрадывающиеся в голову, списывал на всеобщее беспокойство. Фауст проводил часы в техническом туннеле. Прилежащие помещения и сам туннель были не востребованы, никто сюда не заглядывал и слепого сталкера не беспокоил. Поначалу он приходил сюда, чтобы попросту побыть наедине с собой. Расставил всюду множество свечей. Огоньки заставляли мрак клубиться у стен, создавая мистическую атмосферу. Тишину нарушали лишь завывания ветра в глубинах коллектора и капли дождевой воды, накрапывающие с прохудившейся крыши в непогоду. Затем Фауст принёс в своё логово добытый группой Грома излучатель и начал стаскивать различный хлам — радиодетали, несколько старых приёмников, осциллограф, паллеты, доски, мотки проволоки. И день изо дня усердно сооружал конструкцию из своего прошлого — импровизированную антенну. Несмотря на сомнительные составные части, она получилась надёжной. В один из дней Фауст позвал к себе Хорса, который притащил устройство, над которым работал всё это время. Вместе они подключили к этому передатчику излучатель, и провели кабели к системе питания Убежища. Потом Фауст выпроводил Хорса восвояси, оставшись один на один с собой. Через некоторое время пришёл Бродяга. Он окинул взглядом антенну, паутину проводов, неизвестные устройства, и омрачился. — Фауст... вот ты где, — окликнул его Бродяга через запертую решётку. Фауст сидел на коленях перед сооружением, на постеленном старом покрывале, закрыв глаза — лицо его, высвеченное капризно пляшущими огоньками свечей, не выражало ни единой эмоции. — Пустишь меня к себе? Фауст развернулся медленно и слепо уставился в сторону, откуда послышался Бродягин голос. — Входи, — полушёпотом произнёс он. Бродяга недоверчиво покосился на замок, висящий на обратной стороне решётки, но толкнул ладонью — и она легко поддалась. — Ты всё ещё не доверяешь мне, — продолжил Фауст, словно заметил тень сомнения на чужом лице. — Напрасно. Бродяга шагнул внутрь. Полумрак, гонимый свечами, тут же сомкнулся за его спиной. Он бегло проскользил взглядом по хаосу из металла и огня, и остановил его на сидящей фигуре в центре помещения. Фауст... что бы ни происходило в жизни «Полудня», только он всегда смотрел в прошлое. И Бродяга об этом прекрасно знал. Но ничего не делал. Фауст поднялся с места и подошёл почти вплотную к вошедшему. Поднёс ладонь к его щеке, но не коснулся, глядя куда-то через Бродягино плечо, вниз, в сторону. Далеко. — Что это такое? — спросил Бродяга, ощущая, как рёбра сжимает тревога. Фауст отдалился на шаг, устремляя взор слепых глаз на его лицо. — Моя отдушина, — коротко ответил Фауст. Его слепота никогда не была помехой, чтобы чувствовать. И он чувствовал Бродягу. Смятение, страх, учащающийся пульс, так прекрасно резонирующий с его собственным ледяным спокойствием. — Мы столько раз говорили, что не нужно вносить разлад на Дикий остров... — сказал Бродяга, и слова его были наполнены глубоким разочарованием. Он прекрасно знал, что перед ним за сооружение и для чего использовалось в «Монолите». — Но ты ослушался. Фауст обернулся и взглянул на пик антенны, устремлённый ввысь, под мрачный свод помещения, пытаясь там найти нужные слова. Он обошёл сооружение кругом, словно что-то высматривая внутри, остановился за спиной Бродяги. — Когда твои люди победят наёмников, постарайся вспомнить обо мне. Может, скажешь «спасибо», — он подошёл вплотную и бесцеремонно уткнулся носом в Бродягину шею. Необыкновенное тепло окутало Бродягу. Не от свечей. Оно вспыхнуло глубоко внутри, в самой его сущности. Мысли начали путаться, терять очертания, а тревога, как морская волна, отступала прочь, оставляя после себя сладкую, одурманивающую слабость. Фауст... это всё его влияние. Его незримая сила. Его тьма и его чёртов свет. Разум Бродяги погружался в мутную пучину, где не было Зоны, не было прошлого, не было имени. Только ощущение падения, только Фауст, его голос и... Из морока Бродягу выдернуло касание. Холодные пальцы на его горячей щеке. Только Фауст, его голос и прикосновения. Больше Бродяге ничего не было нужно, но... сам он так считал, или?.. — Тебе никогда не заглянуть в ту бездну одиночества, куда постоянно смотрю я, — вдруг сказал Фауст. Мысли Бродяги на мгновение прояснились, но тут же снова стали пеплом. Он смотрел на Фаустово лицо, бледное, с морщинками, ползущими в стороны от уголков слепых глаз. — Знаю, у тебя полно забот, но, пожалуйста, побудь со мной сейчас. Хоть немного, — не просьба, а моление. Фауст осторожно взял Бродягу за руку и медленно потянул за собой, на старое покрывало перед антенной. Бродяга сел перед ним, дыша глубоко, сосредоточенно. Внизу живота разгоралось пламя. Время не ощущалось, словно он вывалился из его бесконечного потока. Бродяга закрыл глаза. Его рука легла на шею Фауста, пальцы вцепились в необыкновенно мягкие волосы у затылка. Он наклонился. Первое прикосновение к Фаустовым губам было неуверенным, вопросительным. Но Фауст, конечно, ответил — сперва легко, ненавязчиво, потом с нарастающей жаждой. Он руками обвил Бродягу, вцепился в куртку, прижимая к себе с силой, ломающей все границы. — Я буду с тобой столько, сколько захочешь... — признался Бродяга в перерыве между очередным поцелуем. Фауст улыбнулся в ответ, увлекая его в новый, ещё более глубокий. Он не сомневался в его словах. Одежда стала помехой. Фауст впопыхах стянул с себя футболку, а с Бродяги — куртку. Руки Бродяги, сильные и умелые, расстегивали ремни, тянули молнии на остальной одежде с нетерпением, в котором не было похоти, лишь необходимость. Необходимость ощутить чужую — родную? — кожу. Жар. Жизнь. Фауст накрыл Бродягу своим телом, ощущая напряжение мышц, бешеный стук сердца, отдававшийся в его собственной груди. Его губы опустились на шею Бродяги, перешли на ключицу, грудь. Касания были влажными, исследующими, нежными. Он слышал прерывистое дыхание любовника, чувствовал, как его тело выгибается навстречу каждому прикосновению, как кожа покрывается мурашками. — Фауст... — прошептал Бродяга, и в голосе его звучали мольба, благодарность, потерянность. — Я здесь, — ответил Фауст голосом, хриплым от сдерживаемых эмоций. Его рука скользнула вниз, по животу, к бедру, туда, где напряжение было почти невыносимым. Прикосновение заставило Бродягу резко вдохнуть, всем телом податься вперед. Его пальцы впились в спину Фауста. В их движениях не было спешки, не было игры. Только нарастающий накал, потребность в преодолении последнего рубежа одиночества. Все действия Фауста были осторожными, готовящими, но неотступными. Бродяга закусил губу, его тело напряглось, приняв боль первого вторжения как неизбежную плату. Но она быстро сменилась другим — заполненностью, ощущением невероятной близости. Он обвил ногами Фаустовы бёдра, притягивая его ближе. Движение началось. Медленное, глубокое, исследующее. Бродяга закинул голову, обнажив горло. Его губы были полуоткрыты, дыхание срывалось на низких стонах, смешанных с именем Фауста. Слёзы — не от боли, а от переполняющего, невыносимо приятного чувства — проступили на его глазах и покатились по вискам. Фауст видел эти слезы в мерцающем свете свечей. Он наклонился, ловя их губами, целуя мокрые дорожки на коже. Его ритм участился, стал менее контролируемым. Стоны Бродяги, его пальцы, впивающиеся в плечи, запах их тел, — всё слилось в безудержный вихрь. Он чувствовал, как Бродяга приближается к краю, как его тело судорожно сжимается. — Я с тобой... — прохрипел Фауст в последний раз, прежде чем волна накрыла и его, выбив глухой рык из груди. Он погряз в наслаждении, вжимаясь в Бродягу особенно сильно. Всё закончилось. Бродяга, всё ещё пытаясь совладать с накатившими ощущениями, с трудом поднялся. Его тело помнило каждое прикосновение с болезненной чёткостью. Разум, пытаясь собрать осколки, натыкался лишь на обрывки чувственных видений. Свечи мерцали, отражаясь в слепых глазах Фауста. Бродяга пристально смотрел в них — он не знал, что будет с ними завтра. Не знал, о чём думал Фауст. Не знал, чего хочет сам. Он придвинулся ближе, положив голову на грудь Фаусту, чувствуя под щекой биение его сердца — ровного, живого, настоящего. Покой, хрупкий, как стекло, нарушил голос из валяющейся неподалёку рации: — Командир, приём, на связи Молот. Я убил Луча.