Ночь

Тепло, ещё секунду назад окутывающее Бродягу, испарилось, сменившись ледяной волной, накрывшей с головой. Он резко отстранился от Фауста — собственное тело вдруг стало чужим, тяжёлым. Неловко натягивая куртку, он уставился на рацию, будто ожидая, как Молот скажет, что неудачно пошутил. Но он не произнёс ни слова больше. Фауст оставался на своём месте, недвижимый и отрешённый. По его лицу метались тени от огоньков, но выражение было равнодушным. Ни капли ужаса и отчаяния, что одолели Бродягу. Он лишь слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к отзвукам случившегося сквозь толщу стен. — Где? — с трудом выдавил Бродяга, зажимая кнопку на рации. Он не узнавал собственный голос. — На посту, — Молот затих, потом с усилием продолжил, — он... не видел меня. Он хотел убить меня. Я не смог иначе... Туман в голове начал рассеиваться, стоило Бродяге переступить порог логова слепца. Появлялись вопросы. Он уже бежал, не оглядываясь на Фауста — с ним он обязательно разберётся, но позже. И плевать, что они только что стали близки, как никогда раньше. Если Фауст причастен к смерти Луча... Бродяга не хотел думать об этом. Молот, всегда сильный и крепкий, сейчас выглядел хилым и съёжившимся. Он сидел на бетоне, держа на руках тело, пожалуй, самого родного человека. Из шеи убиенного торчала рукоять ножа, текла кровь, заливая руки и одежду Молота. Он пусто смотрел перед собой, не замечая толпящихся рядом братьев, приближающегося Бродягу, никого, — сейчас весь его мир заключался в холодеющем теле. Полденцы расположились полукругом, как остолбеневшие. Пятый сжимал кулаки, его лицо исказила ярость, смешанная с непониманием. Дубный стоял рядом, положив руку ему на плечо, но его собственные глаза были полны ужаса. Портной, неестественно бледный, уже опустился на колени рядом с телом, автоматически проверяя пульс, хотя было ясно — поздно. Его пальцы дрожали. Бродяга подошёл ближе. Он посмотрел на Луча, потом — на Молота. На лице часового отражались только всепоглощающая растерянность и глубокий страх. Бродяга опустился на корточки рядом со Славой, касаясь плеча Луча. Совсем недавно он дышал. — Расскажи мне, что случилось, — потребовал командир. Он насилу выдирал слова из собственного горла. Молот медленно поднял голову и взглянул на Бродягу. По его щекам катились редкие слёзы. — Мы стояли, как всегда, здесь. Всё было в порядке. Луч присел, уснул... или задумался о чём-то, я внимания не обратил. Потом... вдруг вскочил. Глаза... — Молот мотнул головой, отгоняя какую-то невыносимую мысль. — Глаза были не его. Пустые. Кинулся на меня с ножом. Я отбил руку... кричал ему... Он не слышал. Не видел. Не понимал. И боли совсем не чувствовал, — полденец кивнул в сторону стены, из которой торчала окровавленная арматура. — Вцепился в мою шею с такой силой... я больше ничего не смог сделать. Что теперь будет, Бродяга? Его последние слова повисли в густом воздухе. У Бродяги не было решения. Только чувство, словно сердце оплетает тёрн, остервенело впивая в него колючки. — Бред, — прошипел Пятый, вырвавшись из-под руки Дубного. Он шагнул к Молоту. — Луч? На брата? Ты что, совсем охренел, Молот?! Молот даже не вздрогнул от потока агрессии. Только тупо покачал головой, продолжая смотреть то на Луча, то на Бродягу: — В нём... как будто что-то надломилось. Портной поднялся, вытирая окровавленные руки о штаны. Его лицо было измождённым. Он тоже не мог поверить, что Луч способен наброситься на собственного брата, но хотел во всём разобраться. — Голова... — тихо сказал он Бродяге, игнорируя разбушевавшегося Пятого. — У него тоже сильно болела голова в последние дни. Он писал мне о своих снах... О том, что голоса слышит. Я дал ему тех же таблеток, что и тебе — они должны были помочь. Бродяга встал. Внутри всё горело. Обжигала боль от потери Луча. Ярость на несправедливость Зоны заставляла сжимать кулаки до треска в костях. Ему вдруг стало бесконечно стыдно за то, что он был увлечён Фаустом, пока брат убивал брата. — Заприте этот вход. Никого не впускать, никого не выпускать, — приказал Бродяга голосом твёрдым, как сталь. Держать ровный тон было для него настоящим испытанием. — Молота... на склад. Пока под замок. Слава, осмотри и обыщи его, — он не мог назвать это арестом, но контроль был необходим. Молот покорно кивнул, позволив Дубному и Пятому осторожно взять себя под руки. — А Луч?.. — спросил кто-то из стоящих позади. — Отнести в лазарет. Аккуратно, — распорядился Бродяга. Он наклонился, сам закрыл Лучу веки. — Мы похороним его, когда... — он не договорил, засмотревшись в белые глаза, точь-в-точь как у Фауста. «Когда поймём, что произошло? Когда найдём виноватого? — пронеслось в голове. — Если это не Зона, а кто-то из вас». Бродяга выпрямился под тяжестью чужих взглядов. В них смешались страх, недоверие, горечь. Братья беспокойно перешёптывались. До Бродяги доносились обрывки фраз: «...опасность», «...и нас могут убить», «...некуда деваться». Он почувствовал, как болевая искра вспыхнула в затылке, прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание. Но боль не уходила. Толпа вдруг расступилась, пропуская на передний план Фауста. Дубный и Пятый замерли, продолжая удерживать Молота. Портной нахмурился. Бродяга повернулся в сторону слепого сталкера. Тот двигался медленно и осторожно, словно полденцы были мотыльками, которых слишком просто спугнуть. Он остановился в двух шагах перед телом, которое ещё не успели поднять. Замер над павшим, высокий и недвижимый, с бесстрастным лицом. Тогда Бродяга заметил, что его губы чуть заметно дрожат. Фауст готовился что-то сказать. — Бродяга, — голос Фауста зазвучал негромко, но слова падали, как молот на наковальню, звонко и неотвратимо, заполняя всё пространство. — Вот плоды твоего малодушия. Бродяга хотел было что-то ответить ему, вдохнуть, но слова застряли в глотке. Он лишь сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Фауст сделал шаг ближе. — Ты построил этот дом, Бродяга, — продолжил он, и каждое его слово безжалостно впивалось в сердце Бродяги. — Дом иллюзий. Дом, где думали, что можно сбежать от прошлого, просто закрыв глаза. Ты назвал его «Полдень» — яркий, ослепительный, не знающий теней. Но тени не исчезают от смены имени. Они ждут. Фауст скользнул незрячим взглядом по телу Луча. — Он верил тебе. Готов был сложить голову за твою идею. Не Зона его убила. Не наёмники, которых ты так ждёшь в гости. Его убил твой страх, Бродяга. Твоё нежелание видеть правду. Бродяга вздрогнул, как от удара. Фауст отвёл руку в сторону, указывая на стоящих рядом братьев. Но Бродяга неотрывно смотрел только на него. Следил за каждым движением, слушал каждое слово, вбиваемое проповедником в крышку его морального гроба. — Я рассказывал тебе о Монолите, — голос Фауста стал тише, но от этого только страшнее, — не из ностальгии по славному прошлому. Я говорил о силе, что не исчезает. О связи, что не рвётся. О ранах в душе, которые не затягиваются игрой в новую жизнь. Ты запретил мне говорить об этом с братьями. Ты запер правду в моём горле. Но правда, Бродяга, она как радиация — просачивается сквозь любые стены. Она находит лазейки. Во снах. В тишине. В трещинах твоего хрупкого мира. И когда она вырывается... — Фауст сделал паузу, его лицо исказилось на мгновение чем-то, похожим на боль. — Она калечит. Она убивает. Она сводит с ума верных тебе людей. И заставляет брата поднимать оружие на брата. Проповедник снова шагнул вперёд, сократив дистанцию до минимума. Бродяга почувствовал его дыхание на своем лице. — Ты думал, что держишь всё под контролем? — в словах зазвучала горькая усмешка. — Ты ошибался. Ты не контролировал даже себя. Ты бежал. От прошлого. От силы, что живёт в каждом из нас. И Луч, — Фауст кивнул в сторону покойника, — он — первая жертва твоего тщеславия, твоей трусости, твоей лжи самому себе и всем нам. Фауст поднял руку. Не для удара. Он медленно, с небывалой нежностью, коснулся двумя пальцами виска Бродяги там, где пульсировала знакомая, изматывающая боль — его вечная спутница. — Всё, что ты ощущаешь, Бродяга... Это не последствия «перехода». Это осознание того, что ты знаешь. Знаешь, что я прав. Ты боялся правды. Столько лет! Бродяга ещё никогда не чувствовал себя таким грязным. И обречённым. Он вновь открыл рот, чтобы попробовать оправдаться, но в горло будто затолкали плотный ком ваты, который не пропускал ни слова. Он немощно окинул взглядом братьев, что стояли вокруг, но увидел только ряд пустых, искажённых лиц. Никого не узнать. Всего лишь очередной кошмар, из которого нужно выбраться. Бродяга с усилием закрыл глаза и снова посмотрел на лицо говорящего — перед ним был уже не Фауст, а кто-то неизвестный, с размытыми очертаниями. Пространство за долю секунды погрузилось во тьму. Бродяга вытянул ладонь — она должна была коснуться человека, стоящего в полушаге, но на его месте никого не было. — Ты бежал от прошлого... — искажённый голос — теперь точно не Фауста — продолжал отдаваться далёким эхом в его голове. — От самого себя. Бродяга вздрогнул всем телом, резко сел на койке. Темнота. Плотная, почти осязаемая. Только слабый свет пыльной аварийной лампочки пробивался в помещение из коридора Убежища, очерчивая контуры стола, стула, ящика для снаряжения. Бродяга дышал. Глубоко, судорожно, ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Сердце колотилось бешено и болезненно. По спине и груди струился липкий холодный пот. Он ощупал себя дрожащими руками — точно проснулся. Провёл пальцами по лицу, пытаясь стереть следы ужаса. Облегчение накатило резко, сладкое и дурманящее, смешанное с остатками адреналина. Он почти рассмеялся — тихим, нервным смешком. Безумие. Просто проклятый сон — плод переутомления, стресса, вечной головной боли, и... всех этих чёртовых сложных чувств, которые изо дня в день разжигал в нём Фауст. Бродяга посмотрел на свои руки. Они были чисты. Ни капли крови. Но почему-то ему казалось, что он чувствует её тягучую теплоту между пальцев. И слова неизвестного человека, вынесшего приговор, звучали в его голове с новой, жуткой силой. Ужас закончился. Но его тень, липкая и неотвязная, раскинулась прямо за спиной. Бродяга почти не помнил, что происходило после того, как он ушёл, раздав всем поручения. Из памяти будто выдернули кусок. Но раз в Убежище работает аварийное освещение, значит, сейчас в Зоне властвует ночь. — Не спится? — знакомый, предельно спокойный голос послышался из самого тёмного уголка казармы. Это был Фауст. Его Фауст. — Я представляю, что ты сейчас чувствуешь. Когда кошмар намертво цепляется в края разума... Это страшно. — Я плохо помню остаток дня, словно по голове хорошенько приложили... Что ты здесь делаешь? — Бродяга спустил с кровати ноги, принялся обуваться. Хотелось выйти на улицу, вдохнуть свежий ночной воздух, успокоиться. Взять с собой Фауста и поговорить — он не знал, о чём именно, но желание было сильным. — Присматривал за тобой, потом дремал, — мягко ответил Фауст. — Ты потерял сознание на крыше. Дубный нашёл тебя, братья отнесли в лазарет, Портной привёл в чувства и отправил отдыхать. Ты ужасно устал, Бродяга. Тебе что-то снилось? Бродяга с силой сжал челюсти, зубы неприятно скрипнули. Перед глазами пронёсся эпизод из сновидения — как Фауст осуждает его за гибель Луча. В ушах зазвенело. — Ты наговорил мне ужасных вещей, — Бродяга смял пальцами ткань на камуфляжных брюках. — О том, что я виноват в смерти Луча, что все эти годы я убегал от правды. Знаешь, Фауст, эти слова напомнили мне о том, что ты уже говорил мне раньше, когда только пришёл на Дикий остров. Фауст разочарованно вздохнул. Он подошёл и сел на койку, протянул руку, не глядя нащупал ладонь Бродяги. Переплёл пальцы. Прикосновение было твёрдым и успокаивающим, слишком важным для Бродяги после пережитого, пусть только во сне. — Сны — как кривые зеркала, Бродяга, — начал Фауст задумчиво. — Они показывают не то, что есть, а то, чего мы боимся, чего стыдимся. Ты ответственен за всех. За прошлое. За настоящее. За каждую трещину на стенах Убежища. Твоё сознание просто воплотило все твои страхи, — он слегка сжал руку, словно показывая этим Бродяге, что всегда будет рядом. — Но я — не твой судья. Бродяга расслабил ладонь, позволив теплу Фауста проникнуть под кожу. Страх отступал, заменяясь странным облегчением: — А кто ты? — спросил он тихо, почти шёпотом. Фауст улыбнулся. Его слепые глаза, казалось, ещё больше смягчились в тусклом свете аварийной лампочки. — Тот, кто стоит рядом, кто видит твою силу. Кто знает вес твоего груза и не спешит его снять, потому что он — часть тебя. Тот, кто готов разделять его. День за днём. Шаг за шагом, — он повернулся к Бродяге лицом. — Я — тот, кто выбрал быть здесь. С тобой. Не вопреки, а из-за. Он отпустил руку Бродяги, но только для того, чтобы обеими ладонями осторожно коснуться его лица. Пальцы скользнули по скулам, по линии челюсти, по вискам. Прикосновения были исследующими, нежными, как будто Фауст заново изучал его очертания. Бродяга закрыл глаза. — Ты не виноват в смерти Луча, — прошептал Фауст, его голос звучал совсем близко, тёплый и родной. — И не виноват в том, что мир неидеален. Монолит... — он произнес слово задумчиво. — Он был. Он — часть истории. Часть нас. Как шрам — не вырезать и не забыть. Но Он — не компас. Не будущее. Будущее — вот оно, — Фауст слегка надавил ладонями на виски Бродяги. — Здесь. В этой боли, которую ты терпишь. В силе, с которой ты встаёшь каждое утро. В стенах, которые ты защищаешь. В руках братьев, которые верят в тебя, даже когда ты сам в себя не веришь. Мы строим не храм прошлому, а убежище для живых. Здесь и сейчас. Вместе. И это — единственная истина, которая имеет значение. Это говорил совершенно другой Фауст. Не его озлобленная, мучающая тень из Бродягиного кошмара, а он сам, ласковый и настоящий, живой. Бродяга не мог допустить и мысли о том, что человек, сидящий рядом, однажды захочет ему навредить. И понимать это было так странно после всех его жестоких слов, которые уже подстёрлись из памяти, но иногда, в моменты запредельной тоски, всплывали в непрерывном потоке мыслей. Семён Дубный всегда говорил, что прошлому самое место в прошлом — и Бродяга пытался бескорыстно в это верить, поэтому гнал воспоминания прочь из своей головы. — Пойдём со мной, — предложил Бродяга, нехотя убирая руки Фауста со своего лица. — Хочу на волю. Они медленно вышли из Убежища, миновав бодрствующего у двери Фому. Он исподлобья глянул на слепого сталкера и отвернулся, ничего не сказав. Улица встретила Бродягу с Фаустом напряжённым спокойствием. Небо затянуло плотной пеленой низких, рваных туч. Воздух висел неподвижно, тяжелый, насыщенный запахами прелой травы и тины. Полденцы вышли на холм, с которого открывался вид на тёмную реку, и расположились на месте, где состоялся их самый откровенный разговор. Фауст поднял лицо к небу, к скрывающейся за облаками луне. Он подобрал ноги, обхватив колени руками, съёжился. В этой позе он выглядел не одним из секретов Зоны, а всего лишь уставшим, очень одиноким человеком. — Мы пережили столько потерь и боли, — после долгого молчания начал Фауст. — Хватит на десяток жизней вперёд. — Ты веришь в жизнь после смерти? — с неподдельным интересом спросил Бродяга, крутя в руках сухую веточку. — Уж чего, а смерти в Зоне точно не существует, — спокойно ответил слепец, повернув голову в сторону Бродяги. — Я уже умирал однажды. Бродяга замер. Фауст поднялся со своего места, спустился на пару шагов вниз, к воде. Направил взгляд в сторону чернеющего на другом берегу леса. — Ты боишься её, — сказал он вдруг. Голос был низким, сливающимся с ночными шорохами. — Смерти. Словно внемля словам Фауста, на противоположном берегу в последний раз надрывно завыла какая-то тварь, разрываемая на куски другими хищниками. — Слышишь? — спросил Фауст. Бродяга кивнул в ответ. — И думаешь, что это её конец? Нет, — пальцы сталкера сжались в воздухе, будто поймали незримую нить. — Энергия. Чистая, дикая, вырвавшаяся из сломанной оболочки. Она не исчезнет. В Зоне ничто не умирает. Всё лишь… меняет форму. В лесу, за стволами старых деревьев, вспыхнул и тут же потух слабый зелёный огонёк. За ним — ещё один, и ещё, и в какой-то момент зажёгся целый десяток. Они мерцали, и в их свете было нечто бесконечно завораживающее. Бродяга смотрел на них и слушал речи Фауста, в которые было тяжело поверить. Но он очень хотел. Фауст замолчал, дав словам, словно пеплу, осесть на кромку сознания Бродяги. В реке неподалёку плеснула крупная рыба — или что-то, что когда-то рыбой было. Ночь слушала. — Умереть здесь — значит просто перестать быть собой, — закончил мысль Фауст. Он стоял уже у самой границы воды, спиной к Бродяге, недвижимый и слишком спокойный. «Перестать быть собой...» — отозвалось в голове Бродяги. Он вспомнил пустые глаза Луча, лежащего в последних объятиях Молота. Сердце сжалось. — И всё же, Фауст... Твоими усилиями осколок прошлого проник в наш дом, — Бродяга говорил медленно, вдумчиво, тщательно подбирая слова. — Я хочу доверять тебе, но сейчас это опасно. Опасно для «Полудня», опасно для тебя самого. Братья ждут от меня объяснений. Они ещё не видели, что ты собрал в коллекторе, но вечно скрывать это невозможно. Кто-то зайдёт и вспомнит. Догадается. И что тогда? Что ты будешь делать? Фауст обернулся через плечо, долго простоял так, осмысливая заданные вопросы, а потом с прохладой ответил ему: — Ты пытаешься уличить меня в предательстве, Бродяга, — он растягивал каждое слово, — ожидаемо. Ведь на Диком острове я был для тебя угрозой с первого дня. — Я не это имел в виду... Он хотел что-то проговорить и дальше, но Фауст перебил его: — Ты имел в виду то, что имел. Я слеп, а не глух, Бродяга. Раз я опасен для тебя — прогони. Сам я не уйду, но твой приказ будет исполнен. Только скажи: «Фауст, убирайся прочь» — и на Диком острове я не появлюсь больше никогда. Не будет угрозы ни для тебя, ни для братьев. — Разве я смогу прогнать тебя, Фауст? Ты стал для меня смыслом, — задумчиво проговорил Бродяга. Он чувствовал Фаустовы провокации и старался не поддаваться им, но обида прокрадывалась в его сердце. — А Дикий остров стал для тебя домом. Из дома не гонят прочь без причины, по крайней мере, я так не поступаю. Я прошу лишь об одном — будь осторожен, береги себя и своих братьев. Не навреди им. — О, Монолит, — прошептал Фауст, но Бродяга услышал его и тяжело вздохнул. — Ты никогда не поверишь мне. — Пока я не узнаю, что заставило Луча напасть на Молота, а Молота — убить Луча, я не смогу доверять никому в пределах Периметра, — пояснил Бродяга. В голосе сквозила печаль, которую, казалось, уже ничем не вытравить. — Прости меня, Фауст. Слишком много стрелок указывает на тебя. — Мне жаль, что в нашей ситуации доверие однобоко, — горько усмехнулся Фауст. — И все слова, сказанные мною сегодня, ничего не значат. Выходит, я для тебя не смысл, а пустое место. Прямо говоришь мне о недоверии, даже не пытаясь замаскировать свои мысли. Ты думаешь, что мне не бывает больно? Ошибаешься. А ведь кому, как не тебе, знать, что самую сильную боль способны причинить только близкие! Бродяга не был готов проигрывать битву мировоззрений. Он с усилием вдохнул ночной воздух, прикрыл глаза, отсчитывая в уме до десяти, чтобы сбросить напряжение и взять себя в руки. Вдруг он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не метафорически — кочка под ним, размякшая в своей глубине от недавних дождей, поползла. Он инстинктивно шагнул назад, а Фауст, услышав хлюпающий звук, резко обернулся. Слепота не помешала ему почувствовать опасность. Он рванулся вперед, к Бродяге, чья нога уже провалилась в размокший пласт. Его рука впилась в предплечье полденца с серьёзным упорством, а тот, теряя равновесие, инстинктивно ухватился за него в ответ. На миг они замерли в немыслимом объятии на самом краю. Фауст начал соскальзывать, но Бродяга уже нашёл точку опоры для второй ноги и изо всех сил рванулся наверх, увлекая его за собой. Они рухнули на твёрдую землю в двух шагах от обрыва. Бродяга лежал на спине, чувствуя, как колотится сердце. Фауст был рядом, на груди, его руки по-прежнему крепко сжимали куртку Бродяги. — Ты мог упасть вместе со мной, — сказал Бродяга, едва отдышавшись. — Зачем? Фауст отполз на полшага, присел, закрыл глаза и ответил: — Уцепился за нелепую попытку доказать самому себе, что я не тот монстр, каким ты видишь меня в своих кошмарах. Он поднялся, отряхивая грязь с колен. Встал, чуть пошатываясь, обратил лицо к чёрной воде. В лесу напротив погасли последние зелёные огоньки. Приближался серый рассвет. — Ты во всём прав, Бродяга, — тихо начал Фауст. — Стрелки указывают на меня. Иногда Луч звал меня к себе, и я делился с ним воспоминаниями о Монолите. О том, как Он зовет, как заполняет пустоту внутри меня. Я думал... — он горько усмехнулся, — думал, что нашёл, наконец, родственную душу. Луч не мог разговаривать, но мы общались — я говорил, он писал свои мысли в старой зелёной тетради. Он рассказал мне о том, что тоже слышит Его голос. О том, что во снах видит Его свет, и ощущает безудержную тоску, причин которой понять не может. Но я знал, почему так происходит, Бродяга... — И рассказал ему, — закончил за него Бродяга. — Ты не убивал его, Фауст. Руку на него поднял Молот. Но ты... посеял семя. Семя той силы, что свела его с ума. Забыть об этом я не смогу. Фауст кивнул, не поворачивая головы. — И что ты теперь сделаешь? — спросил он устало. — Запрёшь меня за решёткой? Выгонишь на верную смерть? Прикончишь здесь и сейчас, пока никто не видит? — Постараюсь понять тебя, Фауст. Понять тебя.