Ночь

Через несколько дней в пределах Дикого острова Фауст почувствовал чужое присутствие. По подкорке мозга пробежался неуловимый, едва ощутимый импульс. За полденцами кто-то наблюдал — и глаза были всюду. Фауст искал вторженца, но никак не мог выцепить. Он постоянно перемещался, умело путал следы и определённо не хотел попадаться. Фауст выходил с базы по ночам, пока братья беспробудно спали, чтобы найти хоть какую-то зацепку. И в одну из ночей обнаружил — труп большой крысы в кустах, невредимый снаружи, но с пятном в черепе. Оно было свежим. Прошло не больше двух часов с момента, как она погибла от сильнейшего пси-удара. Существо было слишком мало и слабо, чтобы выдержать воздействие такой силы. Фауст догадывался, с кем ищет встречи, хотя сомнения не оставляли его. Одно было ясно — на его территории чужак. И он ему несказанно не рад. Пятно в мозге крысы оказалось единственной уликой, которую оставил мутант. И то, по всей видимости, случайно — не рассчитал своё влияние, что привело к мгновенной смерти. Фауст замечал пятна в птицах, лягушках, змеях, мышах-полёвках, живущих на Диком острове, но кое-что их отличало — все они оставались живыми. Фауст присел на корточки и поднял крысу за толстый голый хвост на уровень глаз. Пятно клубилось в границах маленького черепа и медленно теряло яркость, угасало. Он попытался сосредоточиться, угадать хотя бы направление, откуда грызун пришёл. Усилия оказались напрасными — никакого намёка. Он забросил трупик подальше в кусты, поднялся и осмотрелся. Вдалеке горели редкие уличные фонари станции переработки отходов. Мысль прогуляться до станции возникла как озарение. Фауст потёр переносицу и отправился в путь. У станции было тихо. По периметру перемещались два дежурных патруля — из пары человек каждый. Фауст обошёл их и юркнул ко входу на подземный уровень. Почему-то его тянуло именно туда, прямиком вниз. Никаких пятен и других признаков присутствия не было, но что-то глубоко внутри саднило, подсказывало этот путь. За последние дни он проверил подвалы Убежища, чуть не задохнулся в аномальной пещере, набил синяков, излазив все закоулки и тупики, и не обнаружил ничего, что могло бы указать на нужное место. Пришло время расширить зону поиска. Нижние уровни станции выглядели заброшенными. Полденцы складировали здесь пустые бочки из-под переработанных отходов. До того, как они пришли сюда работать, подвалы использовались для хранения старых станков и невесть откуда взявшихся древесных стройматериалов, которые давно прибрали к рукам Хорс и его помощники — из них на краю Дикого острова построили неплохую баню. Фауст в кромешной тьме наощупь плёлся по коридорам, натянув невесёлую улыбку на лицо. Он заметил незнакомца раньше, чем тот понял, что его обнаружили. Контролёр усердно подавлял собственный пси-фон, поэтому полденец так долго не мог его разыскать. — Это ты. Фауст остановился, войдя в большое помещение, заставленное стеллажами с инструментами и различным ржавым хламом, нажитым примерно до появления Зоны. Вторженец сидел в дальнем углу, прислонившись спиной к стене. У него был ослабленный вид, будто он долгое время страдал от какой-то болезни. Он отощал и ещё больше осунулся. Фауст подумал, что помнит его совершенно другим. — Нашёл, — раздался хрипловатый голос в Фаустовой голове. — Быстрее, чем я предполагал. Полденец медленно подошёл ближе, вытянув перед собой руку, чтобы ни во что не врезаться. — Мне стоило догадаться раньше, — Фауст, в отличие от собеседника, предпочитал говорить вслух. — Слишком глупо селиться рядом с Убежищем. — Твоя неуёмная вера, — перебил его контролёр, — беспокоит Зону. Она знала, что ты задумал, и видела, к чему это привело. Остановись, Фауст, пока не стало поздно. — Не вмешивайся, — равнодушно ответил Фауст. — Ты не в том положении, чтобы что-то решать. Контролёр неуклюже поднялся со своего места и приковылял к нему. Он встал перед Фаустом и с трудом поднял голову, заглядывая в пустоту его глаз. У него самого были такие же, только с заметными серыми зрачками. — Я не решаю, — продолжил он, теребя скрюченными пальцами разодранную штанину. — Прошу одуматься. Фауст проигнорировал его слова. — Я оставил тебя в живых только потому, что ты пообещал никогда не возвращаться, — Фауст разочарованно покачал головой. Контролёр продолжал сверлить его пристальным взглядом. — Знаю, что будет, Фауст, — он протянул поднятую ладонь, не надеясь, что Фауст ответит тем же. Но тот, погодя, всё-таки прикоснулся к ней. — Можешь не напоминать об этом. — Чужих ошибок не исправить, — устало произнёс Фауст. Он хотел сказать что-то ещё, но голос контролёра зазвучал у него в голове быстрее, чем удалось снова открыть рот. — Теперь важно не наделать собственных. Фауст опустил голову и прижался своим лбом к чужому. Стало спокойно. В присутствии «Объекта 106» всегда спокойно. Ещё тогда, в далёком прошлом, когда Отец свёл их для очередного эксперимента, Фауст понял, что хочет держаться к нему ближе. Беспомощность «сто шестого» и его собственная сила идеально сочетались между собой. Они уравновешивали друг друга. За время, проведённое в неволе, между мутантами образовалась крепкая связь. Потом, правда, их пути разошлись при обстоятельствах, которые контролёр считал неправильными, а Фауст — наоборот. — И всё-таки, — Фауст оторвался от него первым. — Ты пришёл умереть. Но это не единственная причина. Я не могу понять... — Расскажи Бродяге, кто ты на самом деле. Если действительно хочешь быть с ним. — Ни за что. — Тогда это сделают другие. Фауст хмыкнул. — Ты думаешь, что держишь всё под контролем, — продолжил мутант. — На самом деле ниточки уже порвались. Бродяга догадается, что чувства фальшивы. Его на эту мысль очень скоро натолкнут. Я представляю, как глубоко он разочаруется в тебе, в себе и в своей жизни... Фауст закрыл глаза, не перебивая его. Он почувствовал, как внутренности болезненно сжимаются от мысли, что он всё это время намеренно обманывал сам себя. Фауст искренне любил Бродягу и «Объект 106» знал это. Ещё он знал, что ответная любовь Бродяги к Фаусту похожа на мираж, как знал, что миражи всегда становятся пустотой. — Зачем ты мучаешь его? — Я не мучаю, — Фауст опустил глаза. — Он сказал, что выбрал меня. — Ты заставил его это сказать. — Нет. Он отпирался от правды. Фауст осознавал, это было правдой, — что он с самой первой встречи искусно подтачивал сознание Бродяги, внушая ему то, чего хотел сам. Ему было наплевать на всё, в том числе и на свободу выбора любимого человека. В этом плане Дубный превосходил его, и думать об этом было омерзительно. Бродяга никогда не полюбил бы его по-настоящему. Наверное, он вообще никого бы не полюбил. — Ты потерял себя, — продолжил контролёр. — Но ты по-прежнему сын Зоны. — Я — сын Монолита, — поправил Фауст, помрачнев. Они были похожи не только своей природой, но и верой. Правда, один верил в неживой Монолит, а другой — в живую Зону. — Монолит умер, теперь уже навсегда, — возразил «сто шестой». — Осталось смириться с тем, что ты больше никогда не услышишь Его голос. Учись слышать свой. Слышать свой. Фауст молчал, наклонив голову. В этот момент он понял, что всё ещё касается пальцами ладони контролёра, и резко отдёрнул руку, словно та вмиг раскалилась и обожгла его. — Ты совершенно прав, — прошептал он, — ведь теперь я — Его голос. Монолит продолжает жить во мне. И в тех, кто стыдливо прячет Его начало под знаменем «Полудня». Нельзя убить Бога, как нельзя убить небо над нашими головами. — Одумайся, Фауст, — взмолился контролёр в его голове. — Ты совершишь непоправимое. Зона не... — Где была твоя Зона, когда из меня делали чудовище? Фауст вложил в этот вопрос, казалось, всю боль, накопленную за последние годы. «Объект 106» не ответил, только отдалился. Он почувствовал, как эмоции Фауста, которые тот подавлял с начала их разговора, захватывают его сознание. — Я знаю, что наплёл тебе Доктор, — продолжил Фауст с нажимом. — Зона живая и чувствует всё. Это правда, но ей нет до меня никакого дела. Разве сопереживающая мать не попробует защитить своего сына от смерти? Воистину Зона не любит своих детей. Ты не смог принять дар, который тебе вручили. А я принял. Я понял: боль, через которую нас заставили пройти, была очищением. Я терпел, пока ты выл и проклинал всех, включая самого себя. Фауст сделал шаг вперёд и положил ладонь на плечо контролёра. Тот потупил взгляд и сжал кулаки. — Бродяга — свободный человек, а не твоя игрушка... — Я люблю его, — перебил Фауст, и голос его впервые дрогнул. — Я. Его. Люблю. — Ты любишь свою власть над ним, — безжалостно отрезал «Объект 106». — Это неправильно, Фауст. Фауст сжал зубы так, что желваки заходили под кожей. Он чувствовал, как внутри поднимается волна, та самая, что обычно предшествует удару. Он попытался сдержать её, но контролёр не давал ему сосредоточиться. — Посмотри на себя, — продолжил мутант. Теперь его голос звучал почти ласково. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты разрушишь и Бродягу — медленно, день за днём, пока от него не останется пустая оболочка, покорно кивающая в ответ любым твоим словам. Остановись, я прошу тебя. Я умоляю тебя. Он вытянул уродливую руку и дотронулся двумя пальцами до Фаустова виска. Тот не успел отреагировать. В следующую секунду в его голове возникла белая вспышка. Контролёр ворвался в сознание Фауста напролом. В голове полденца пронеслись образы — обрывочные, невыносимо болезненные: лабораторный бокс, жгучий белый свет, безразличное лицо Отца, объясняющего ассистентам параметры воздействия на «Объект 122»; дурманящее свечение Монолита, легионы в чёрно-белом камуфляже, падающие тела, проклинающие фанатиков сквозь предсмертные вопли; горящий костёр, первый поцелуй, подаренный ему Бродягой, немыслимый, невозможный жар момента их близости в ночь, когда Молот убил Луча. Фауст закричал — беззвучно, потому что голос ему не принадлежал. Сородич копался в его голове, как в куче мусора, выискивая то, что считал неправильным, чтобы уничтожить. Он мог сравнить ощущения с тем, как прямо в мозг медленно, но с нажимом вставляют сотню раскалённых игл. Острая, многогранная боль, от которой никуда не деться. — Убер-рись… — прошипел Фауст, пытаясь отдёрнуться, но тело его не слушалось. Оно застыло, парализованное вторжением, только пальцы мелко дрожали. Контролёр не повиновался. Фауст старался вытеснить его из собственной головы. Образы сменялись перед глазами пятнистым вихрем — мутант видел всё то, что Фаусту довелось пережить за последние годы. Он искал уязвимости, заглядывая в самые потаённые углы, в которых слепец прятал воспоминания от самого себя. Фауст собрал в кулак остатки воли и представил бесконечный тёмный лес, пытаясь заточить вторженца в этой иллюзии. На какой-то считанный миг у него получилось: контролёр прекратил истязания, но лишь для того, чтобы освободиться — яростный пси-импульс в глубине подсознания разрушил непрочную Фаустову клетку. Тогда включился инстинкт. Пси-волна вырвалась неконтролируемо, словно поток огня из активированной «жарки». Он не направлял её, не формировал, не рассчитывал силу. Это был неосознанный, но в то же время безжалостный удар насмерть. «Объект 106» захрипел и повалился ничком. Фауст почувствовал, как чужая хватка на его сознании ослабла и в разум вернулась былая лёгкость. Тут же он осознал, что голова кружится. Он рухнул на колени, хватая ртом спёртый подвальный воздух, и только через несколько секунд понял, что вокруг и внутри него — мёртвая тишина. — Ты... здесь? — позвал Фауст. Никто не ответил. Он протянул руку, нащупал в темноте тело контролёра и перевернул его на спину. Оно ещё было тёплым, но как-то неправильно — остывающим, как печь, из которой выгребли последние угли. Фауст коснулся его лица, провёл ладонью по бугристой коже на щеке, по закрытым векам. Из носа «Объекта 106» сочилась кровь. Густая, горячая, она стекала по широкой верхней губе, по щеке, капала на пол. Фауст замер. Он не хотел этого. Он защищался от правды, которую контролёр намеревался ему оставить. Не рассчитывал силу, потому что не умел её рассчитывать — его никогда этому не учили. Его учили только подавлять, вести за собой, и... разрушать. — Я же говорил тебе, — прошептал Фауст, обращаясь к мёртвому телу перед собой. Губы его дрожали. — Я же говорил… не вмешивайся. В черепе мутанта расплывалось пятно. Точно такое же, как у крысы, найденной Фаустом по пути, только оно было огромным и плотным. «Объект 106» ненамного уступал ему по силе, но всё же Фауст был совершеннее. Всё просто — ему удалось остаться человеком. Удалось же? «Я не чудовище. Не чудовище, — мысленно повторял он, пока по щекам текли слёзы. — Прости меня, Саша. Прости, Бродяга». Фауст взял ладонь мутанта в свои руки и крепко сжал. Он зачем-то вспомнил их первую встречу. Свет в лаборатории никогда не гас. Он лился отовсюду — с потолочных панелей, из операционных ламп, с мониторов медицинского оборудования — яркий и безжалостный. Он выжигал тени, не оставляя ни единого угла, где можно было бы спрятаться от чужих взглядов. Фауст долго не мог привыкнуть к этому свету — от него ужасно болели глаза. Фауст — тогда ещё не Фауст, а просто «Объект 122» — сидел на краю узкой койки в своей камере. Всё вокруг — белоснежное, единственное цветное пятно — он сам: тёмные волосы, бледная кожа, карие глаза, в которых ещё теплилось что-то, что профессор Двупалов в своих заметках сухо обозначал как «признаки остаточной самоидентификации». Камера была его миром около полугода. С того самого момента, как он очнулся после операции — с распухшей, обритой головой, с металлическим привкусом во рту и чудовищной, разрывающей череп болью. Она потом ушла, сменившись тишиной. Не обычной тишиной, когда вокруг просто ничего не звучит, а особенной, когда вдруг начинаешь слышать то, чего слышать не должен. «Мысли. Я слышу их мысли, — думал он про себя. — Им страшно. Им любопытно. Они испытывают отвращение ко мне». Он осознал это не сразу. Сначала ему казалось, что он сходит с ума — обрывки чужих фраз, образов, эмоций врывались в его сознание, наслаивались друг на друга. Ассистентка, менявшая капельницу, думала о том, что снова забыла провести ревизию медикаментов. Охранник за дверью представлял, как вечером напьётся с сослуживцами. Лаборант, бравший кровь, смотрел на него и думал, что не завидует его судьбе. Фауст слышал всё подряд. Но прошло какое-то время, и он научился самоконтролю. Не сразу, не идеально — но ураган чужих мыслей уже не врывался в его голову. Он мог выбирать, кого слушать, а кого — нет. И в тот день, сидя на койке и глядя в белую стену перед собой, он слушал только одного человека. Профессора Двупалова. Он стоял за толстым бронестеклом смотровой комнаты и пристально следил за «Объектом 122» с тем особым выражением, какое бывает у художника, взирающего на своё незавершённое полотно. Удовлетворение, смешанное с холодным, расчётливым предвкушением. Он был невысок, сутул, носил очки в тонкой металлической оправе, и вся его внешность — тёмные волосы, аккуратные густые усы, безупречно выглаженный лабораторный халат — кричала о принадлежности к миру чистой науки. Но Фауст, слушавший его мысли из-за стекла, знал: за этим фасадом скрывается нечто иное. «Совершенство, — думал профессор, делая пометки в журнале. Его пальцы, тонкие и сухие, чуть подрагивали от возбуждения, которое он тщательно скрывал от ассистентов. — Никаких внешних мутаций. Кожа чистая. Пропорции лица сохранены. Если не знать, что у него в голове, можно принять за обычного человека. Идеальное оружие. Никто не заподозрит, пока не станет слишком поздно». Фауст чуть склонил голову, продолжая смотреть в стену, но внутренне он улыбнулся. Профессор гордился им, считал своим триумфом. И это было… приятно. Странно, но приятно. Дверь в смотровую открылась, и вошёл ассистент — молодой человек по фамилии Щерба, нервный, вечно потеющий, с бегающими глазами. Фауст не любил его больше всех. В мыслях Щербы не было ни научного интереса, ни профессионального безразличия — только липкий страх и что-то ещё, гадкое, похожее на смесь брезгливости и нетерпения. «Сидит, крыса. Красивый, сука. Слишком красивый для того, что у него внутри. Вот бы…» Фауст оборвал его мысль, не дослушав. — Профессор, — заговорил Щерба вслух, и голос его дрогнул, выдавая внутреннее напряжение. — «Объект 106» доставлен в экспериментальный блок. Показатели стабильны, но… — Но? — Двупалов даже не обернулся, продолжая изучать «Объект 122» через стекло. — Внешние мутации прогрессируют, — Щерба сглотнул. — Черепная коробка увеличилась ещё на три процента за последнюю неделю. Кожные покровы… в общем, он выглядит хуже, чем мы предполагали. — Это ожидаемо, — отмахнулся профессор. — «Сто шестой» — не более, чем материал для сравнения. Контрольная группа, если хотите. Мы должны понимать, как работает чистая имплементация и как — с коррекцией внешних проявлений, — он наконец оторвался от бумаг и посмотрел на ассистента поверх очков. — Подготовьте камеру взаимодействия. Сегодня мы сведём их впервые. Щерба побледнел. — Вы уверены, профессор? «Сто двадцать второй» демонстрирует высокий уровень пси-активности, но он никогда не контактировал с другим образцом. Последствия могут быть… — Последствия — это и есть цель эксперимента, — холодно перебил Двупалов. — Выполняйте. Фауст почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Не от страха — от предвкушения. «Другой контролёр. Такой же, как я? Или другой?» Он выпрямился на койке и впервые за долгое время посмотрел прямо в смотровое окно, за которым стоял профессор. Тот, заметив это движение, чуть приподнял бровь и сделал очередную запись: «Объект проявляет реакцию на вербальные стимулы, связанные с другими образцами. Любопытно». Фауста ввели первым. Он шёл сам, босиком по холодному полу, в простой серой робе с нашитым на груди номером: 122. Конвоиры — двое охранников в полной экипировке, с оружием наизготовку — держались позади, но мысли выдавали их с головой. «Спокойный. Слишком спокойный. Жуткий, бля». «Говорят, он может заставить человека убить себя. Только подумает — и всё». Фауст мог бы. Теоретически. Он чувствовал в себе такую силу, свернувшуюся где-то в глубине сознания, как спящая змея. Но он не пробовал. Пока не пробовал. Его оставили в камере одного и заперли дверь. Он подошёл к стеклянной перегородке, коснулся её ладонью. Холодная и толстая. Но не помеха для того, что он умел. Через полминуты с другой стороны послышался шум. Металлическая дверь открылась, и в камеру напротив втолкнули нечто. Фауст замер. Существо ростом ниже Фауста, сгорбленное, с неестественно большой, бугристой головой, покрытой редкими пучками волос. Кожа его была серой, местами обвисшей, усеянной рубцами и язвами. Одежда — такая же серая роба, но на размер меньше, трещавшая по швам на сутулой спине. На груди — цифра 106. Он двигался неуклюже, переваливаясь с ноги на ногу, словно каждое движение причиняло ему боль. Охранники, сопровождавшие его, не скрывали отвращения — один даже зажал нос пальцами, хотя ничем не пахло. «Урод. Господи, какой же урод. Зачем они оставили его в живых?» Фауст услышал эту мысль — и что-то внутри него неприятно сжалось. Он никогда не видел «Объект 106» раньше, не знал его истории, не испытывал к нему ничего — но чужая брезгливость, направленная на это существо, вдруг показалась ему… неправильной. Дверь за «сто шестым» закрылась. Он остался стоять посреди камеры, опустив голову, не глядя на Фауста. Из динамиков под потолком донёсся металлический, лишённый интонаций голос профессора Двупалова: — «Объект 122». «Объект 106». Эксперимент номер один. Цель — установление первичного контакта между образцами. Вам разрешено взаимодействовать. Использование способностей не ограничивается. Наблюдатели фиксируют все параметры. Тишина. «Сто шестой» не двигался. Фауст тоже. А потом он решился. Не по приказу профессора, не из праздного любопытства — а потому что что-то внутри него, какая-то глухая, непонятная потребность, толкнула его вперёд. Фауст потянулся сознанием к существу за стеклом — осторожно, как протягивают руку к незнакомому псу. Он ожидал чего угодно, вплоть до неконтролируемой агрессии, до смертельного пси-удара. Но то, с чем он столкнулся, заставило его изумиться. «Холодно. Мне холодно. И страшно. Почему они смотрят на меня так? Что я сделал? Я не хотел становиться таким. Я не просил. Пожалуйста, пусть это прекратится. Пожалуйста, пусть я умру». Фауст отшатнулся. Не физически — он недвижимо стоял посреди помещения, опустив руки вдоль тела — ментально. Он не ожидал, что за обезображенной внешностью скрывается… это. Не бессвязный шум повреждённого разума, а отчаянные, живые мысли. «Объект 106» оставался человеком. Сломанным, изуродованным, но человеком. И он боялся. Так же, как боялся Фауст в первые дни после имплементации. Так же, как боялся бы любой, кого вырвали из нормальной жизни, чьё сознание пересобрали, а после — заперли в стеклянной клетке. «Ты слышишь меня». Мысль «сто шестого» была робкой, неуверенной, словно он сам не верил, что кто-то может его услышать. Он неуверенно поднял голову, и Фауст впервые увидел его лицо — перекошенное, с одним глазом больше другого, с провалившимся носом и неестественно толстыми губами. В его глазах плескалось столько тоски, что у «Объекта 122» перехватило дыхание. «Да, — ответил он, и это была его первая осознанная телепатическая передача. — Я слышу тебя». «Сто шестой» вздрогнул всем телом. По его щеке потекла одинокая слеза. «Ты первый, кто ответил. Они все только смотрят и пишут. Смотрят и пишут. А ты… ты заговорил со мной». Фауст почувствовал, как к его собственному горлу подступает ком. Он не знал, что ответить. Он сам был таким же — образцом, строчкой в журнале наблюдений. Но у него было то, чего не было у «сто шестого»: человеческое лицо. Вполне красивое. Лицо, которое позволяло профессору Двупалову называть его «совершенством». «Как тебя зовут?» — спросил он, хотя знал, что у них нет имён. Только номера. «Сто шестой» переступил с ноги на ногу. Его мысли на мгновение смешались, превратились в неразборчивый шум, а потом из этого шума выплыл робкий ответ: «Саша. Меня звали Сашей. Кажется. Я почти не помню». Фауст закрыл глаза. Саша. У него было имя. У него была жизнь до лаборатории, которую отняли. «Я запомню, — пообещал Фауст, сам не понимая, зачем. — Я запомню твоё имя». За бронестеклом смотровой комнаты профессор Двупалов склонился над приборами, фиксирующими пси-активность. Стрелки самописцев бешено дёргались, вычерчивая хаотичные кривые. Ассистент Щерба стоял рядом, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. — Профессор, — прошептал он, — показатели «сто двадцать второго» зашкаливают. Мы никогда не регистрировали такой активности. Если он… — Тихо, — оборвал его Двупалов, не отрывая взгляда от стекла. Его глаза горели нездоровым блеском, который появлялся только в моменты настоящих открытий. — Они установили контакт. Вы понимаете, Щерба? Контакт. Без приказов, без стимуляции, без внешнего воздействия. Он сам потянулся к другому образцу. Это прорыв. — Но «сто шестой»... он же бракованный, — Щерба нервно облизнул губы. — Если «Объект 122» переймёт его дефекты... — Не переймёт, — отрезал профессор. — Он не станет хуже. А вот «сто шестой»... — он сделал паузу, и в его мыслях Фауст, сам того не желая, уловил холодный, расчётливый интерес. «Если "сто двадцать второй" сможет влиять на "сто шестого", это откроет новые возможности. Управление через посредника. Дистанционное подавление. Или даже… дистанционная ликвидация». Фауст вздрогнул. Он услышал это. Услышал и понял: профессор не видел перед собой живых, мыслящих существ. Вообще. Они были инструментами — перспективным и бесподобным, и безнадёжным, но пока ещё полезным. И он, Фауст, только что дал профессору именно то, чего тот хотел — доказательство, что инструменты могут работать слаженно. А «сто шестой» — Саша — по-прежнему смотрел на него через стекло, и в его мыслях, словно мелкая рыбёшка в измельчавшем ручье, плескалась наивная надежда. «Ты не оставишь меня? Мы ещё поговорим?» Фауст медленно кивнул. «Поговорим». Он не мог представить тогда, что это обещание станет первым звеном в цепи, которая много лет спустя приведёт их обоих в тёмный подвал станции переработки отходов, где один будет умолять другого остановиться, а другой — не сможет. Но это будет потом. А сейчас он просто смотрел на уродливого мутанта за стеклом и впервые за почти две сотни дней чувствовал что-то, отдалённо похожее на... нет, не на жалость. На родство. Профессор Двупалов захлопнул журнал наблюдений и повернулся к Щербе: — Увеличьте частоту контактов. Я хочу видеть, как будет развиваться их связь. И подготовьте протокол на случай, если «сто двадцать второй» попытается... скажем, превысить полномочия. — Протокол? — Щерба непонимающе нахмурился. — Да, — кивнул профессор. — «Подавитель», над которым работали Чубко и Хвалин. Если наше совершенство решит, что оно больше не нуждается в создателе, у нас должен быть способ напомнить ему, кто главный. Фауст услышал и это. Он не подал виду, но запомнил. Запомнил холод в голосе профессора, страх в мыслях Щербы, проблеск светлой мечты в глазах мутанта. И поклялся себе, что однажды всё изменится. Но это «однажды» наступило совсем не так, как он представлял. Прошло около часа, пока Фауст проживал момент собственной слабости. Успокоившись, он вернул себе отчуждённый вид, поднялся с холодного пола и побрёл в сторону выхода. Избавляться от тела контролёра он не стал. Оно так и осталось лежать посреди склада. Единственное существо, знающее и помнящее Фауста настоящим, когда он был просто образцом без желаний и чувств, слилось воедино с Зоной, которую бесконечно любило. Фауст сдержал обещание — все эти годы он помнил его имя. Но это не спасло Сашу. Не спасло его самого. — И всё же Доктор дал тебе ужасное прозвище, — он криво усмехнулся в пустоту, обернувшись через плечо у самой двери. На поверхности его встретил холодный предрассветный воздух. Небо на востоке только начинало сереть, размывая последние звёзды. Дикий остров спал. Даже часовые, дежурившие у входа в Убежище, клевали носами, привалившись к стенке, — Фауст чувствовал их вялое, сонное сознание. Он проскользнул мимо бесшумной тенью. В голове всё ещё раздавался голос «Объекта 106» — не тот, реальный, звучавший в подвале станции, а другой, из прошлого: «Ты первый, кто ответил». Фауст тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нужно вернуться в Убежище, лечь на койку, закрыть глаза и притвориться, что ничего не произошло. Что руки его чисты, а совесть — спокойна. Быть живым — не значит быть счастливым.