Ночь

Слёзы перемешивались с кровью прямо на ладонях. Раны, из которых Фауст пытался вытащить осколки стекла, неистово обжигало, так, что ему приходилось стискивать зубы и шипеть от боли. Он остался один посреди своего разрушенного логова, посреди тишины, которой на самом деле боялся сильнее смерти. — Твой свет уничтожили, — слова Фауста медленно оседали на пол вместе с пылью, которую поднял Бродяга. — Но я верю, что даже сейчас Ты ни за что не оставишь меня. Фауст, нащупав в подушечке пальца последний осколок, осторожно потянул за край, но порезался ещё глубже. Шикнув, он резко дёрнул его и зажал рану, пытаясь остановить кровь. Дотрагиваться до ладоней было невозможно, но Фауст терпел из последних сил. Он закрыл глаза и представил лицо Бродяги. Вспомнил первый поцелуй в уголок губ, подаренный ему незадолго до того, как всё начало рушиться. Бродяга... Он каждый день пытался выбрать наименьшее из двух зол, но никак не мог определиться. «Полдень», смысл, которым он наполнил свою жизнь, или Фауст, который... чуть было эту жизнь не уничтожил. Фауст знал, что Бродяга долгое время не сумеет его простить по-настоящему. В то же время он знал, что замкнуться в себе навсегда Бродяга не сможет, потому что любит. И уже совсем скоро окончательно признается в этом самому себе. Но наиболее странным ощущением для Фауста оказалось то, что он искренне сожалел обо всём, что сделал. — Я молю тебя, Монолит, направь и защити потерянного сына, — шептал Фауст, выцепив среди обломков сердцевину излучателя, угасшую навсегда. Он взял её в руки, разбитую вдребезги, и крепко сжал, пачкая своей кровью. — Бродяга — единственное, что у меня осталось. Прости его за неверный шаг, как простил его я, и позволь жить дальше. Сделай его путь светлым, изничтожь все тревоги, и пусть его «Полдень» никогда не увидит закат. Я отдал Тебе себя — свою волю и душу, прими эту жертву и в последний раз исполни то, о чём я прошу. Никогда и ни перед кем я не умалял Твоего величия, не предавал Твоей власти, не забывал света Твоего. Так пойди мне навстречу... Редкие капли срывались с его лица, оставляя на щеках влажные дорожки. Досада, змеиным клубком свернувшаяся в груди, не спешила отступать, и Фауст продолжил стоять на коленях посреди руин своей веры, не находя в себе сил подняться. — Какое жалкое зрелище. Фауст напрягся, но не обернулся. Он знал, кто остановился в дверном проёме за его спиной. Этот голос, пропитанный презрением, мог принадлежать только одному человеку. — Тебе нечего делать здесь, Дубный, — равнодушно сказал Фауст, продолжая смотреть прямо перед собой. — Это моё убежище. Семён сделал несколько шагов вперёд, попинывая берцем кирпичную крошку и другой хлам, путавшийся под ногами. — Это не убежище, а свалка, которую ты сам и возвёл, — грубо выпалил Дубный, нависая над всё ещё сидящим на коленях Фаустом. — И ты, несчастный, ползаешь на четвереньках посреди этого дерьма, разговаривая с самим собой. Ты сумасшедший. Сначала Фауст молчал. Он неспешно поднялся на ноги, развернулся и оказался лицом к лицу перед Дубным. Слепые глаза проповедника смотрели куда-то в сторону, но Семён чувствовал, как они прожигают его насквозь. — Ты пришёл ко мне не для того, чтобы понасмехаться над моей верой, — через несколько секунд напряжённой тишины произнёс Фауст. — Ты здесь из-за него. Дубный нахмурился и процедил сквозь зубы: — Не смей произносить его имя. — И почему? — в голосе Фауста появилась едва уловимая насмешка. — Потому что каждый раз, когда я делаю это, что-то внутри тебя ломается? — Ты ничего не понимаешь, — оскалился Семён. Злость закипала, но он усилием воли сдержался, чтобы не заехать Фаусту прямо между глаз. Нельзя. — Я понимаю куда больше, чем ты думаешь, — Фауст сделал шаг вперёд и Дубный инстинктивно отступил. — Ты спасал его множество раз. Был рядом, когда он учился быть собой. А потом... Фауст замолчал, наклоняя голову набок, вслушиваясь в то, как учащается сердцебиение Семёна. — А потом появился я, — закончил он. — И всё изменилось. Теперь за утешением он приходит ко мне. Он продолжает смотреть на тебя, но видит лишь верного друга, второго человека в «Полудне» после себя самого. — Но что он нашёл в тебе? — голос Семёна сорвался на шёпот, вмиг утратив всю дерзость. — Ты пришёл в его дом и начал всё рушить. Фауст ядовито ухмыльнулся. — Ты сам ответил на свой вопрос, — он протянул руку и, не глядя, коснулся плеча Семёна. Тот застыл, не в силах отступить и отвести взгляд от равнодушного лица лживого проповедника. — Я — воплощение того, от чего ты так неистово защищал его всё это время. Именно поэтому он ни за что не выберет тебя, Семён. Ты способен дать ему то, что у него в достатке, я же даю то, чего у него не было никогда. И даже если он прогонит меня, если я уйду навсегда, он никогда не забудет боль и счастье, которые я ему подарил. А ты продолжишь быть рядом, как надёжный соратник, но никогда не станешь для него чем-то большим. Дубный рьяно сбросил чужую руку со своего плеча. — Ты... — он почти приготовился заорать на Фауста, но ни одно слово не успело сорваться с губ. Семён запнулся, и Фауст этим воспользовался. — Я тебе не враг, — продолжил он, отступая назад, во мрак, где свечи уже давно догорели. — Но если я уйду, кто спасёт его? Дубный, устремив взгляд в пол, криво улыбнулся, понимая, что проиграл. — Ты никуда не уйдёшь, — он обречённо вздохнул. — Потому что он не позволит. — Да, — почти радостно отозвался Фауст из темноты. — Не позволит. И это значит только одно: тебе придётся смириться со своим положением. Когда Семён, наконец, поднял глаза, Фауста не было рядом. Только изнывающее в груди сердце и тёмные пятна крови на бетоне напоминали ему о том, что этот мучительный разговор состоялся наяву. Дубный в последний раз окинул коллектор взглядом и направился к выходу, пытаясь прогнать из головы единственную мысль, которую он, скорее всего, так и не сможет никогда высказать Бродяге: «Почему ты выбрал не меня?».

🗡️

— ...вот и настал день, когда мы с тобой, наконец, попрощаемся, — медленно сказал Озёрский, стоя у окна спиной к Грому. Тот был неизменно сосредоточен, исподлобья глядя в профессорский затылок. — Уверен, что не хочешь продлить контракт? Андрей хмыкнул. Он слишком долго был верным псом одного человека. Не хватало свободы выбирать. Не хватало терпения на вечные истерики Озёрского. У профессора было великое самомнение и слишком жалкие методы достижения целей. Он никого не щадил, а самых непокорных по протоколу «Подопытный» превращал в плоды своих нечеловеческих экспериментов. Андрей Громовец знал слишком много подробностей. Он своими глазами видел, как один из наёмников-новобранцев, Куцый, попытался бежать на третий день после прибытия и стал очередной жертвой Озёрского и его пособников. Здесь, в Зоне, профессор мог творить что угодно, и всегда оставаться безнаказанным. Гром от этого порядочно устал. — Уверен, — без сомнения отозвался наёмник. — Дело твоё, — пожал плечами Озёрский, отлипая от окна. Он повернулся к Грому и с лёгким прищуром посмотрел на него. — Чем займёшься на воле? — Идеи есть, но это не важно, — Гром, практически не моргая, смотрел учёному прямо в глаза. — Вы помните о нашей договорённости? Озёрский слащаво заулыбался. Мерзко, как умеют только те люди, которых никогда не мучает совесть. Конечно, он помнил, и, что удивительно, планировал даже сдержать своё обещание. — Разумеется, — кивнул профессор. — Илья и те двое — как их там, Серёжа Сокол и Вимм? — уйдут вместе с тобой. Жаль, Рысь не пережила ту вылазку. Собралась бы отличная группа из блестящих бойцов и талантливого проводника. Андрея словно прошибло током. Его глаза округлились и одичали в одно мгновение, и Озёрский, конечно же, заметил это. — Мне бесконечно жаль, Андрей, — профессор попытался смягчить момент. — Я знаю о ваших взаимоотношениях, о том, что вы были очень близки. Если бы возможно было повернуть время вспять... — Не нужно, — оборвал его Гром, вернув самообладание. Он дышал глубоко и медленно, понимая, что Озёрский давит на больное не просто так. — Рысь в прошлом. Профессор обошёл свой стол и встал напротив наёмника, задрав голову — он был куда ниже, но не отличался робостью перед теми, кто был сильнее. Добродушно потрепал Громовца по плечу. — Что ж, тогда забирай ребят и иди своей дорогой, — Озёрский сделал паузу, прищурился сквозь очки, готовясь сказать что-то ещё. Окинул взглядом стеллажи с бесконечным множеством документов. — Но не забывай, что если хоть одна моя тайна будет раскрыта, я об этом узнаю и убью тебя. На месте Грома любой другой оппонент наверняка испугался бы. Но Андрея угрозы профессора лишь забавляли. Пугать смертью человека, прошедшего мясорубку Зоны, давно позабывшего, кто он на самом деле, было опрометчиво. Слишком хорошо Гром знал своего экс-хозяина, чтобы воспринимать его всерьёз. — А вы не забывайте, профессор, что с этого дня Шустрый, Вимм и Сокол — моя команда, — отчеканил Гром в ответ на заявление Озёрского. — Долги они отработают, оставаясь свободными людьми. Не вздумайте натравливать на них «орлят». Если я узнаю о подобных намерениях, я обязательно доберусь до вас. Озёрский заливисто рассмеялся. Он думал, что находится в безопасности здесь, в своей крепости с высокими стенами, защищённой десятками опытных солдат. После инцидента с Куцым и бессмысленной гибели Рыси, он запретил нанимать наёмников-новичков. Повышался градус его запросов, исследования становились масштабнее и страшнее, и охрана подбиралась соответствующая. Гром попал к Озёрскому с группой новобранцев, но быстро освоился и проявил лучшие качества — хладнокровие, лояльность, дисциплинированность и тактическую гибкость. Это и помогло ему выжить в Зоне, которая похоронила многих его товарищей. — Вы больше мне не нужны, — смахнув проступившую слезу, ответил Озёрский. — Замена нашлась быстро, не переживай. Я предусмотрительный. Андрей натянуто улыбнулся. — Пора, — коротко бросил он, отсалютовал двумя пальцами и вышел из кабинета, оставляя профессора наедине с его амбициями. Мысли беспокойно метались по черепной коробке. Пройдя по коридору, Гром остановился у самой дальней двери и замер, прислушиваясь. Было тихо. Андрей постучался, но никто не отозвался, хотя он знал, что тот, кого он ищет, находится внутри. Он постучал сильнее. — Открывай! — рявкнул он, так и не дождавшись реакции на стук. Сначала за дверью коротко, но грязно выругались. Потом послышались шаги, ключ в замочной скважине неохотно прокрутился дважды. Дверь открылась. В проёме Гром увидел взъерошенного и сонного Илью, а позади него — душную и неуютную комнатёнку. — Собирай вещи, — коротко приказал Громовец. — Иди ты на хер, — отрезал Шустрый, совершенно не воспринимая слова вторженца. — Я не обязан по два раза повторять. Собирай шмотьё и поехали отсюда, — Андрей поставил ногу в проём, чтобы Илья не захлопнул дверь перед его носом. Но Шустрый больно пнул его в голень. — Пошёл вон, издеватель, — буркнул Илья, запирая дверь. Гром, растирая ногу после удара, дождался, пока боль поутихнет, и громко сказал: — У тебя час. Не будешь готов к четырём — пеняй сам на себя. Он поковылял на улицу. Шустрый залез на облупившийся подоконник и закурил, выпуская дым в открытую форточку. За окном уже несколько дней стояла густая жара. Илья увидел, как Гром вышел из здания НТЦ и перекинулся с Виммом парой фраз на площадке. Наёмник скрылся меньше, чем через минуту, а Андрей, метнув взгляд вверх, на окно комнаты Шустрого, остался на месте. Вскоре к нему подъехала зелёная «Нива», с водительского места выскользнул Вимм, а с пассажирского — Сергей Соколов, он же Сокол или просто Серый. В голове вдруг что-то перемкнуло. Илья поспешил докурить, подавился дымом, раскашлялся так, что глаза заслезились. Он схватил с табурета полупустой рюкзак и принялся набивать его всем, что попадалось под руку. Одежда, что поцелее, мясные снеки, консервы, пара любимых ножей, фляжка с выгравированным природным мотивом, бестолковые книжки, которые он потихоньку таскал у Озёрского, чтобы коротать время в своей конуре, коробки с патронами и прочие мелочи, которые казались ему важными. Рюкзак заполнился под завязку. Шустрый, сморгнув сонливость, выглянул в окно. Гром сидел на капоте «Нивы» и ждал. Вокруг него наматывал круги Вимм. Иногда он останавливался и наёмники о чём-то коротко переговаривались. Андрей пожимал плечами и нервно постукивал пальцами по капоту. Отведённое время было практически на исходе, когда в комнату снова постучался Гром. Не дожидаясь, пока Илья откроет, он сказал: — Выбирай свободу, Илюша. Возможно, это твой единственный шанс. Шустрый распахнул дверь. Гром стоял на пороге и сурово смотрел на него. — Свободу? — переспросил Илья. — Озёрский ни за что... Гром бесцеремонно приложил указательный палец к его губам, заставляя заткнуться. Илья отпрянул, отмахнувшись. — Я всё решил за Озёрского, — процедил Андрей. — Мы уезжаем. Шустрому не нужны были объяснения, он уже обо всём догадался. Но одного понять не мог — зачем он потребовался Грому, который терпеть его не может? Безусловно, Илья был отличным проводником и тонко чувствовал Зону, но Андрей вряд ли стал бы терпеть его в своей компании только по этой причине. Он решился спросить. — Я-то тебе зачем? Сливался бы со своими ребятами, а меня оставил. Здесь еда, вода, работа, выспаться можно почти с комфортом, — он отступил на пару шагов, пропуская Андрея в комнату, потому что тот глупо мялся на пороге. Гром прикрыл за собой дверь и какое-то время стоял молча, глядя куда-то сквозь Шустрого. А потом ответил честно, как есть: — Ты напоминаешь мою напарницу. Такой же свободолюбивый и безрассудный, какой была она. А ещё ты прекрасная ищейка. И очень любишь деньги. Еда и вода у нас будут. Работы — навалом. Последнего не обещаю, спать придётся, порой, где попало, но, думаю, ты привыкнешь. Шустрый выслушал его почти внимательно. Ему одновременно и нравилась, и не нравилась идея покинуть насиженное, проверенное годами место, ради туманных перспектив. Но Гром всегда был надёжным лидером. Вытаскивал товарищей с того света. Илья знал некоторые истории про его похождения и не хотел впутываться в очередную, но отступать было поздно. И невозможно. — И какой у нас план? Гром понял, что это значит «я согласен», и расплылся в кривоватой ухмылке. На самом деле никакого плана не было, но он наболтал Илье, что у него уже есть контракт. Илья поверил. Он не мог не поверить человеку, от которого теперь зависела его жизнь. Пропуская Илью на выход, Андрей с толикой разочарования взглянул на груду пустых бутылок в углу. Он знал, что в перерывах между сопровождением малахитовцев Шустрый топил свои печали в самогоне. Гром покачал головой, выдохнул и закрыл дверь, следя за Ильёй, который уже умчался вперёд. Он почувствовал, как под рёбрами заныло. Ощущение было ему знакомо — то же самое он испытывал, когда думал про Рысь. Рыси давно не было рядом, но всё это время её ненавязчиво заменял Илья. Гром запер дверь, оставил ключ в скважине и нагнал Шустрого. Илья уже спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и эта торопливая походка была Андрею до жути знакома. Рысь всегда двигалась так же. Летела, будто каждая секунда промедления могла стоить жизни. Андрей вспомнил, как однажды она вернулась в лагерь после разведки, сорвала с лица маску, отбросила мокрые волосы со лба и начала тараторить: «Там западня, кровососы, но мы успеем, если рванём прямо сейчас». Тогда Гром ей верил, потому что она никогда не ошибалась в главном — жить надо сейчас, а не потом. Илья был слишком похож на неё. Гром часто замечал: он никогда не желал подчиняться, уважал свободу других и получал за это от Озёрского. Шустрого сдерживали обстоятельства — на самом деле его невозможно было приручить. Гром догнал его на первом этаже, положил на плечо руку. Илья обернулся, в глазах проблеснула настороженность. Андрей хотел что-то сказать, но Шустрый и в этот момент решил соответствовать своему прозвищу. — Как её звали? — выпалил он ни с того ни с сего. — Рысь, — помедлив, ответил Гром. — И что с ней стало? Андрей нахмурился, сжал пальцы на ремне автомата. — Она не умела ждать, — наконец сказал он. — И однажды... ждать пришлось мне. Шустрый не стал расспрашивать дальше, только кивнул, мол, понимает, какую Гром испытывает боль, и двинулся дальше. Он обязательно узнает, как погибла Рысь, что Гром к ней чувствовал и почему на самом деле забрал его с собой, но позже. У самого выхода Илья обернулся и бросил Андрею через плечо: — Я постараюсь не заставлять тебя ждать. Гром не вникнул в сказанное, только смотрел, как Шустрый выходит на залитую солнцем улицу, щурится, закуривает на ходу, — и вдруг осознал, что впервые за много лет ему не хочется вспоминать былое. Черты Рыси обнаружились в человеке, который никогда её не знал. И Андрей, сам от себя не ожидая, мысленно поблагодарил Зону за то, что помогла ему уговорить Илью сделать правильный выбор. Минули долгие годы. У группы, в целом, дела шли неплохо — всегда были заказы уровня «найди — принеси», порой проскальзывали помасштабнее, но особо крупных ставок на них никто не делал. Илья привык к обществу Грома, и лишь иногда, когда тот был не в духе, старался вести себя, словно его не существует. Порой это было трудно, но дальше словесных перепалок не заходило. А однажды Гром вспыхнул настолько, что даже Вимм и Сокол, знавшие его куда дольше и ближе, чем Илья, ошалели. Наёмники обустроились в одной из заброшенных деревень на окраине Свалки, чтобы перевести дух после нелёгкой передряги. Такой она стала по вине Шустрого, который вопреки приказу Грома не соваться, первым открыл огонь по группе бродяг. Они ждали кого-то другого, но приняли команду Грома за цель. Шустрый, заметив, как двое обходят машину, не выдержал и пальнул. Завязался бой, в котором Вимма по касательной ранило в руку, а Серый чудом не поймал пулю головой. Гром благополучно вывел всех из перестрелки, но был в бешенстве из-за того, что Шустрый чуть не погубил его товарищей. У него был другой план — атаковать не в лоб, а со спины, но Илья всё испортил. Они растопили уцелевшую печь в одном из домов. Вимм перевязывал руку, Сокол молча чистил автомат, изредка поглядывая на командира. Тот стоял у окна и всматривался в темноту ночи. Снаружи было спокойно — в заросшем палисаднике стрекотали ночные букашки и шелестела сухими листьями мелкая аномалия, вдалеке размеренно шумела река. Шустрый сидел на корточках у стены и что-то крутил в руках. — Ну, — нарушил тишину Серый, пытаясь разрядить обстановку. — Могло быть хуже. — Могло, — Гром резко повернулся. — Ты мог лежать с пулей в башке из-за того, что наш «гений тактики» решил, что умнее всех. Илья поднял голову, но промолчал. — Ты что, онемел? — Гром шагнул к нему. — Раньше ты всегда находил, что ответить. — А смысл? — безразлично отозвался Шустрый. — Я виноват, все это понимают. — Виноват? — Гром наклонился, заглядывая в невозмутимое лицо напротив. — Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы они успели сгруппироваться? Мы бы полегли там. Из-за того, что тебе показалось, что ты чувствуешь обстановку лучше меня. — Я видел, что они обходят, — Шустрый не отвёл взгляда. — Если бы я не выстрелил, они бы первыми нас сняли. — А если бы они были мирными? — А они не были мирными, — Илья усмехнулся. — Ты сам всё видел. Гром выпрямился, прошёлся по комнате. Наёмники замерли, стараясь не привлекать внимания. — Знаешь, в чём твоя проблема? — Андрей остановился напротив Ильи. — Ты не доверяешь мне. Ты думаешь, что я медлю, и поэтому ты должен решать за меня. — Я доверяю тебе, — Шустрый встал. — Но иногда ты пытаешься тянуть время, когда его нет. — Время есть всегда, но ты вечно торопишься и лезешь вперёд, а потом мы расхлёбываем, — Андрей держал себя в руках из последних сил. Шустрый откровенно раздражал его своими попытками выпендриться. — Все живы, — Илья не отступал. — Вимм ранен, — проскрежетал Андрей. — Царапина, — Шустрый пожал плечами. — Сокол мог погибнуть, — лицо Грома потемнело. — Он жив, блядь! — выкрикнул Шустрый, вскидывая ладони в сторону сидящих на полу наёмников. — Мы все живы! А могли сдохнуть, если бы ты подольше позанимался хернёй. Гром резко выбросил руку, схватил Шустрого за грудки и прижал к стене. Тот неприятно стукнулся затылком о бревно, шикнул и поморщился от тупой боли. Вимм вскочил, но Серый дёрнул его за рукав, возвращая обратно. — Ты, — Андрей шипел, глядя на Илью в упор. — Ты хоть представляешь, что я чувствую, когда ты лезешь под пули? Когда я слышу выстрелы и не понимаю, жив ты или нет?! — А ты думаешь, я не чувствую того же, когда это же делаешь ты?! — Шустрый продолжил орать на Грома, совершенно не сдерживаясь в своём уязвимом положении. — Я твой командир, моё дело — принимать решения! — выпалил Гром прямо ему в лицо. — А моё, и их, кстати, дело, — Илья стрельнул глазами в сторону наёмников, — прикрывать тебя, даже если ты об этом не просишь. Ты, идиот, не думаешь о том, что с нами будет, если ты умрёшь! Хочешь, скажу?! Мы останемся без тебя, Андрей, а потом просто сдохнем поодиночке, потому что другого пути не будет. Я прибьюсь к Террикону, погрязну в долгах, сопьюсь, и меня застрелят. Твои друзья вернутся в наёмничий лагерь, но сразу столкнутся с гостеприимством местных выблядков, которые прикончат их за предательство. Вот и всё, блядь, finita la commedia! Ты этого добиваешься? Гром промолчал, не ослабляя хватку. Его глаза были застланы пеленой, и он едва мог разглядеть эмоции на лице висящего прямо перед ним Шустрого. — Ах, да, знаешь, что ещё? — Илья продолжил язвить, хотя давалось это в его позиции с трудом. Он понизил голос, переходя на угрожающий полушёпот. — Ты ждёшь, что я буду делать то же, что делала твоя дорогая, любимая Рысь! А я не буду, потому что я — не она, Андрей. Я уже догадался, зачем ты тогда вызволил меня из «Малахита» — чтобы под боком суетилось живое напоминание о напарнице, которую ты не смог уберечь. Мы же, блядь, с ней так похожи! «Она всегда улыбалась при стрельбе, потому что пули так быстрее настигали цель»! Она сдохла! Сдохла, Андрей! Меня тошнит от постоянного «Рысь то, Рысь это», словно я... Андрей не дал Илье договорить — и так позволил вылить на себя слишком много грязи. Он подорвался, как зверь, которого попытались убить, но только ранили. В глазах вспыхнуло что-то такое, что заставило Шустрого на мгновение пожалеть о каждом сказанном слове, но отступать было некуда. — Заткнись, — Гром тряхнул Шустрого за ворот, снова ударив затылком о стену. — Заткнись, я сказал! — А ты заставь, — с прежним вызовом отозвался Илья, хотя в глазах потемнело от боли. — Она была идеальной, да? Не то что я, вечно путающийся под ногами. Ты поэтому меня рядом с собой держишь, чтобы было на ком злость срывать? Гром зарычал. Он отпустил куртку, шагнул назад, и Шустрый, освобождённый, не удержался — сполз по стене, сжал кулаки, готовясь к удару. Но Гром не ударил. Его рука метнулась к поясу, а через мгновение в тусклом свете огня блеснуло лезвие. — Андрей, — сказал Шустрый, глядя на нож. Голос его не дрогнул. — Ты серьёзно? Гром не ответил. Он навис над ним, тяжело дыша. Лезвие описывало в воздухе нервные круги. Потом он резко опустился на корточки, оказавшись с Шустрым лицом к лицу, и приставил нож к его щеке. Холод металла обжёг кожу. — Ну, давай, — заулыбался Илья, — сделай это. Вот только не думаю, что тебе станет легче, если ты меня прирежешь. Хотя... не попробуешь — не узнаешь. Гром слушал его, и ярость не отступала. — Прости, — выдохнул он. И в тот же миг всадил нож в деревянную стену, в опасной близости от головы Шустрого. Лезвие вошло в трухлявое бревно с глухим хрустом. Гром поднялся на ноги и отступил на шаг. Шустрый замер, скосив глаза на рукоять ножа, торчащую у самого виска. Потом медленно перевёл взгляд на Андрея. — Ублюдок, — сказал он. — Знаю, — Гром отвернулся. Илья выдернул нож из стены и бросил Андрею под ноги, поднимаясь, а потом вылетел из дома и злобно хлопнул за собой дверью. Вимм и Сокол сделали вид, что чем-то заняты, чтобы Гром не сорвался и на них по какой-нибудь неочевидной причине. Андрей остался стоять посреди комнаты, глядя в пол и пытаясь задавить клокочущую в груди злобу. Он чувствовал себя потерянно и паршиво, и не совсем понимал, что делать дальше. Шустрый одним махом вывалил на него всю свою боль, не боясь ответной реакции. Андрей, конечно, увидел по проблеску страха в глазах, что ножа Шустрый не ожидал, но оценил стойкость, с которой он продержался. Гром выпрямился, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть с него мерзкий осадок после ссоры. Потом подошёл к двери, толкнул её и вышел на крыльцо. Шустрый сидел на ступеньках, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку посреди черноты. Ночь была тёмная, хоть глаз выколи — луна и звёзды спрятались за грузными тучами. Гром постоял на крыльце, глядя на затылок Шустрого. Сказать что-то? Уйти обратно? Он не знал, что сделать. Гнев ещё не отступил, чуть что — он мог бы завестись по-новой и, возможно, сотворить что-то непоправимое. — Замёрзнешь, — сказал Гром, сделав усилие, чтобы голос прозвучал равнодушно. — Не твоя забота, — ответил Шустрый, не поворачиваясь. Гром спустился на ступеньку ниже, сел рядом, оставив между ними небольшое расстояние. Достал сигарету, прикурил, протянул Илье. Тот не взял. Тогда Гром затянулся сам и выпустил облако дыма в тёмное небо. Он ещё недолго помолчал, прежде чем решился рассказать Шустрому о том, что так долго держал в закромах души. — Я понял, тебе не нравится, когда я говорю про Рысь, но, пожалуйста, просто послушай меня сейчас. Это важно, — попросил Андрей, повернувшись к Илье. Тот никак не отреагировал, но не ушёл. — Нам спустили задачу — проверить один из цехов завода «Янтарь», мол, там засели монолитовцы. Мы пошли — я, Рысь и ещё двое. Нашли их в подвале. Они уже не были монолитовцами в том смысле, в каком мы их знали. Они очнулись. Не помнили, кто они, были до смерти напуганы. Сидели в углу, дрожали, смотрели на нас такими глазами... У одного изо рта и носа шла кровь, другой раскачивался и бормотал что-то про Монолит. Рысь попросила не стрелять, потому что они безоружны, а я не слушал, держал их на прицеле. Она опустила автомат, подошла к ним, протянула руку, пообещала не причинять вреда... А они не поняли. Один из них — тот, с кровью, — выхватил кусок трубы и ударил её по голове. Она умерла на месте, а я перестрелял их всех, даже тех, кто остался стоять и плакать, умоляя не убивать. Шустрый медленно повернул голову, посмотрел на Грома. — Я похоронил её там же, за заводом, и поклялся, что буду убивать монолитовцев везде, где увижу, всех без разбора. Я мстил за неё, пока не встретил других. Позже, уже с Виммом в напарниках. В лаборатории на Радаре. Они были такими же потерянными, как и те пятеро. Прижимались друг к другу, дрожали... меня это не останавливало, но то, что произошло в этот момент, разрушило всё. Это было наваждение — я почувствовал, будто Рысь рядом. Услышал, как она звонко смеётся и говорит прямо у меня в голове: «Не важно, что было в их прошлом. Важно то, кем они станут в будущем». Я впервые, кажется, прислушался к ней... Монолитовцев мы отпустили. Илья разочарованно качнул головой: — Наёмница, которая считала, что люди имеют право на второй шанс... неудивительно, что её судьба сложилась именно так. Но что-то в этом, наверное, и правда есть. Андрей ничего не ответил. Он с самого начала знал, что Шустрый никак не отреагирует, но чувствовал, что именно сейчас стоит всё ему рассказать. Он ведь так давно хотел услышать эту историю. Шустрый не проронил ни слова больше и Гром погрузился в свои мысли. Они почти растворились в полуночной тишине, не обращая внимания на присутствие друг друга в полуметре. А потом Гром вытащил из внутреннего кармана потрёпанную фотографию и поджёг. Илья увидел, как вспыхнул уголок снимка с портретом женщины, которую он никогда не знал, но о которой слышал так много, что она казалась живой. Гром держал фотографию, пока огонь не подкрался к пальцам. Остатки снимка упали на землю и догорели, став серой пылью. Когда ветерок подхватил пепел и унёс его в темноту, Шустрый сказал: — Надеюсь, после всего, что произошло сегодня, ты, наконец, поймёшь, что не нужно цепляться за прошлое. Он поднялся с места и вернулся в дом. Наёмники уже спали, привалившись друг к другу на лежанке, поближе к тёплой печи. На столе стояли четыре кружки — две пустые, две с остывшим чаем. Илья взял одну, залпом опустошил и устроился на ветхом матрасе в углу. Сон не шёл. Через какое-то время он услышал, как Гром подпирает дверь изнутри, как скрипят половицы от его шагов, и только тогда смог расслабиться и уснуть. Позже Гром взялся за заказ Фауста, с которым успел поработать в прошлом. Шустрый почувствовал что-то неладное и неправильное, но не смог переубедить Андрея не привозить на Дикий остров монолитовские игрушки. Это привело к локальной трагедии, о которой он так и не узнал. Андрей говорил, что они никогда больше не вернутся в Убежище, но Илья ему не верил. Зона непредсказуема, и Шустрый понимал это, как никто другой. Всё случилось вскоре после того, как Дубный спел братьям свою песню. Андрей Громовец получил короткое сообщение: «Здравствуй, Гром. Это Семён Дубный, группа "Полдень". Мне нужна твоя помощь».