Сладость грехопадения

      Всё то время, что они шли к намеченной цели в виде церкви святого Иоанна, Тэхёна не покидала мысль, что их с Ульрихом ведут прямиком на плаху.        Хотя, рыцари, вроде бы, признали в нём не последнего человека в церкви, держались они непозволительно близко, придерживая его одной рукой за область чуть выше поясницы, а хват другой руки лежал на острых мечах, готовых в любой момент пролить багряно-красную густую кровь на брусчатку под их ногами. Батюшка Ким старался усердно этого не замечать, идя с высоко поднятой головой и отточенным шагом бравого воина.        Большинство простого люда оборачивались или искоса глядели на священника главной церкви в сопровождении охранной гвардии. Некоторые перешёптывались, и один Бог знает, о чём именно они трепались, но судя по презрительным лицам, ничего хорошего из их уст не лилось. Оно и не удивительно, ведь за последние несколько лет в их городе произошли несколько случаев плотских насильственных действий в отношении детей, в которых были замешаны священнослужители. Растлителей карали жёстко: отрезали им каждые полчаса по кусочку плоти и так до тех пор, пока преступник не умирал от болевого шока. А, чтобы «демон» в обличии человека мучался от боли как можно дольше, ему вкалывали морфий и «будили» бессознательное тело шлепками по щекам.        Один только Ульрих лучезарно улыбался, прыгая, как зайчик по земле пока его светлые волосы трепетали на ветру, словно крылья мотылька. И это объяснимо: любимый батюшка Ким заверил, что не даст в обиду, значит так оно и будет. Ведь так, верно? Ему нечего бояться.               Минут десять в тисках тел рыцарей и Тэхён с Ульрихом стояли перед огромными деревянными воротами во двор церкви, которые достигали примерно 8 ярдов в длину и 4 ярдов в ширину. Стоит отметить, что двор церкви был отделён от самой церкви четырьмя высочайшими стенами из каменных глыб, по конструкции напоминающими крепость. Сверху этих стен располагались многочисленные башни, которые помогали вести дозор за прилегающей территорией, и, в случае нападения, отражать удар супостатов. Катапульты рядом с каждой башней так же способствовали отводу врага с глаз вон.                      — Эщщщщ, Батлер, открывай ворота. Мальчишка с нами, — крикнул высокий рыцарь, запрокинув свою голову к небу. Его глаза блуждали по каменной стене на самом вверху ворот, где должны были держать круглосуточный пост пару-тройку гвардейцев для защиты от незваных гостей.        Секунду спустя в мрачном затянутом тяжёлыми тучами небе показалась мелкая головёшка в шлеме ещё одного охранника церкви, выглянувшего из-за зубцов сторожевой башни.        — А это что за хмырь с вами? — недовольно рявкнул тот, кого назвали Батлером, грубо тыча в сторону батюшки Кима толстым, обветренным пальцем. Его голос, хриплый от привычки к крепкому табаку, резал воздух, как тупой нож.        — Эх, ещё один заморыш… — сквозь зубы процедил Тэхён, бросая на гвардейца сверху колючий, как зимний ветер, взгляд. Но тому, к сожалению, не суждено было расслышать слова — они утонули в свисте ветра, рвущегося между каменных стен, да в далёком карканье ворона, кружившего над крышами.        — Хехехе, — хихикал Ульрих, прикрывая маленький рот кулачком, — Заморыш…за-мо-рыш, — пробовал на вкус новое слово блондин, смакуя его как леденец.        — Ты это…не надо его хмырём величать. Это батюшка Тэхён. Тот самый Тэхён, — крикнул в небо низкий солдат, по-прежнему держа одну из ладоней на мече. — Да мне без разницы. Кроме царевича Бёрка — никто мне не указ, — ответил таким же криком Батлер, харкнув увесистую порцию своей слюны вниз, аккурат на лоб батюшки Кима и, после, исчезнув с горизонта неба. По лбу Тэхёна скатывалась всё ниже и ниже густая липкая слюна, оставляя за собой мокрый след, который охлаждался ветром. Он до боли в костяшках сжал свои кулаки и одним из них протёр продолжающий неумолимое движение харчок. — Господь мой, дай мне терпения…много терпения… — зажмурившись, взмолился Тэхён. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Н-да, я, конечно, знал, что церковная гвардия небольшого ума, но чтобы настолько… — Ульрих выудил из своего маленького кармашка в штанах хлопковый чуть грязноватый платок и передал его батюшке Киму, сочувствующе бегая глазами по его лицу. Священник принял этот платок к себе в руки с проявившейся толикой нежности и незамедлительно вытер им остатки слюны с лица и руки. — Спасибо, Ульрих, — Ким как будто бы расцвёл, мягко улыбаясь. Всё-таки в этом рассаднике нескончаемой тьмы имелся крохотный луч света в лице этого блондина.       Батюшка Тэхён много раз жалел о том, что не может усыновить Ульриха, так как церковный сан не позволял ему иметь детей, из сиротского приюта в том числе. Поэтому он только и мог, что заботится о нём, как о подопечном из церкви, хотя и был не прочь называть его тёплым словом «сын». — Платочек можете выбросить. Ему уже ничем не поможешь, — блондин, играя нарочитое омерзение, ладошкой махнул в сторону одной из путикул — зловонных мусорных ям, куда сбрасывали отходы со всей округи. — Ну-ну, как скажешь, — батюшка ухмыльнулся и сжав платок в руках, юрким движением запястья забросил его в яму. БУУУУУУУМ…       Внезапно пространство «прострелил» глухой протяжный стон. Инстинктивно Тэхён двумя руками схватил активного блондина за плечи и прижал к себе, готовый броситься в атаку, если бы это потребовалось. Ульрих не сопротивлялся. Он лишь беспокойно оглядывался по сторонам и искал источник невидимой опасности. Затем раздался скрип, долгий и противный, как кость, выворачиваемая из сустава. Он заставлял рассудок плавится от страха чего-то страшного… неминуемого. Ржавые петли урчали, как стая голодных зверей, изморенных днями без добычи и свежей крови, а железные скобы лязгали, как цепи, на узниках тюрем. После этой какофонии гнетущих звуков набатом отбил глухой удар. Батюшка Ким облегчённо вздохнул и отпустил мальчика из рук только тогда, когда понял, что все эти звуки издавали ворота, ведущие во двор. Видимо, Батлер постарался их открыть. Деревянная дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель могли протиснуться пару человек. Оттуда сквозил пронзительный колючий ветер, который, казалось, был ещё холоднее, чем снаружи.       Место это должно являться обителью света и благополучия, но Тэхён поймал себя на мысли, что веет оттуда отнюдь не чем-то светлым и добрым, а чем-то страдальческим и тёмным. На то имелась своя причина. — АААААААААААААААААААААААААААА…             Словно в подтверждении своих мыслей, по ушам батюшки и его спутников резанул утробный детский крик, переполненный жгучей болью и агонией. — …твою ж…они уже начали? — батюшка Ким ошалело посмотрел куда-то в небо, вслушиваясь и попутно беря Ульриха в охапку сильных рук, поближе к груди. — Эй, вы куда? — удивленные рыцари подле них изумлённо пропели хором, когда Тэхён без слов рванул с блондином через щель в двери навстречу источнику столь душещипательного звука.       Попадая в церковный двор, первое, что встречает Тэхёна с Ульрихом — запах, но не ладана и благовоний. Горький дым костров смешивается с приторно-сладковатой вонью разлагающейся плоти и едким, ни на что не похожим, запахом крови, въевшейся в каменные плиты стен и пола. По всей территории двора располагаются разного рода орудия наказаний и пыток. Некоторые из них уже давно изрядно проржавели, но это не мешает им справляться со своей первостепенной задачей, а именно доставлять неимоверную дикую нечеловеческую боль и нести безжалостную смерть.        Священник Ким прекрасно был осведомлён о предназначении каждого из этих орудий, а вот Ульриха он хотел оградить от таких знаний, поэтому заботливо прикрыл тому глаза одной своей ладонью, удерживая его тельце второй. Вот батюшка пробегает «Железную Деву». Она представляет собой высокий, узкий саркофаг, украшенный ликом святой с улыбой демона. Внутри — лес заостренных гвоздей. Дверь открывается с тихим стоном, манит войти. Когда створки смыкаются, стальные зубы впиваются в тело, но не убивают — лишь целуют, ласкают, прокалывают, оставляя жертву истекать в темноте, но жить… пока не решат иначе. Тэхёну пришлось один раз в жизни присутствовать на казни, совершенной с помощью «Железной Девы». Жертвой стала пятнадцатилетняя девочка, сокрывшая своего брата, который частично превратился в демона, в сарае родителей. Лютер посчитал, что она пошла против воли Бога, не соизволив сообщить в церковь о появлении в семье демона, поэтому незамедлительно казнил её. У батюшки Кима до конца жизни отпечатался в глазах образ той маленькой девочки, которая бесстрашно вошла в этот «саркофаг» и не издав ни единого крика, скончалась в нём в течении пяти часов после того, как туда попала. Видимо, она праведной верою верила в то, что она поступила правильно, защищая свою родню…своего брата. В двух метрах от «Девы» стоит «Кресло мучений». Сотни заржавленных игл торчат из сиденья. По классике жертву раздевают, усаживают, привязывают. С каждым движением — новый укол, новая рана. А если упорствует — под креслом зажигают угли, и шипы раскаляются докрасна. Кожа шипит, кровь испаряется, а запах горелого мяса смешивается с восторженным дыханием зрителей в виде Лютера и его охранной гвардии. Ещё в двух метрах располагается «Колыбель Иуды». Это пирамида из чёрного дерева или железа, заточенная под одинокий шип на вершине. Осуждённого опускают на него, медленно, чтобы острие вошло ровно в одно из интимных отверстий в теле человека: влагалище или анус. Вес тела делает остальное. Кости таза расходятся, плоть рвётся, но смерть приходит не сразу — только после часов балансирования между небом и адом, где каждый вздох — новое погружение в стальную пустоту. На таких обычно пытали изменников, растлителей и содомитов. Тэхён сжал челюсти так сильно, что в висках застучало. «Не орудия пыток — театральные декорации», — пронеслось в его голове. Лютер превратил боль в извращённое представление, где каждый стон, каждая слеза — часть спектакля для избранной публики.       Он решил больше ни на что не отвлекаться, и как можно быстрее пересечь огромную территорию двора, добираясь до эшафота, на котором столпились в ряд маленькие, обнажённые по пояс, дети. Каждый из мальчиков взахлёб плакал и звал «Мамочку», хотя матерей у них не имелось отродясь. Некоторые из детей осели на пол, и отрешённо впившись ногтями в голову, ждали своей судьбы быть выстеганными толстыми чёрными розгами. Тэхён резко остановился в трёх шагах от эшафота. В горле встал ком. — Эй, что вы тут устроили? — разъярённо обратился Ким к гвардейцу, который не щадя рук, стегал одного из ребятёнков розгой по спине. Судя по кровавому месиву из плоти, получил малец ударов пятнадцать-двадцать. Он даже уже не кричал: его голова безжизненно свесилась вниз, а рот бормотал что-то бессвязное, пока он инстинктивно, как тряпичная кукла, пытался устоять на ватных ногах. — Людовит… — Ульрих откинул со своего лица ладонь священника и упёрся слезившимися глазами в то, что напоминало бывшее улыбчивое детское лицо его друга из приюта. — Ооо, батюшка Тэхён, — гвардеец приветственно улыбнулся, перестав стегать ребёнка, — Мы, видите ли, их так воспитываем. В нашем городе, как я слыхивал, гомосексуалисты треклятые появились. Один из них сразу демоном был убиен — слава Господу! — поэтому высокопреподобие Лютер наказал всем пацанам розгами урок преподать, чтоб женщин только любили и не смотрели на других мальчиков с содомисткими умыслами, — гвардеец, видимо, решив, что с парня достаточно, одной рукой поднял его и передал второму охраннику, чтобы тот отнёс его, как Тэхён рассудил, в лазарет. — Куда они его увели? Он будет жить? — не унимался в руках Ульрих, шепча вопросы в воздух. — Вам не кажется, что это абсурд, а, ребята? — пылая алой яростью, негодовал Тэхён, — Какой содомизм… Эти дети…всего лишь дети из приюта. Им бы в деревянных коней играть да писать в ямки на скорость, а вы их стегаете, как скот какой-то с полей, — лицо Кима стало багряно-красным, а лоб наморщинился от сурового сощура глаз. — Извините, батюшка, но это приказ и приказ справедливый, так что будьте добры отдайте мальчика, ну, того, который у вас в руках, — рыцарь с розгой глазами указал на тело блондина в руках Тэхёна, — … и уходите отсюда, раз не можете наблюдать за «воспитательным процессом», — он махнул свободной ладонью третьему рыцарю по левую руку от себя, чтобы тот забрал Ульриха из рук батюшки. — Попробуйте только подойти…я не отдам его вам, — Ким прижал голову ребёнка к своей груди и судорожно пытался придумать за несколько секунд план побега. Единственным, что пришло в голову, стал среднего размера крест в кармане брюк, имевший одну «фальшивую сторону», при открытии которой на свет показывался острый блестящий кол. Этим колом не составляло труда пробить демоническое сердце, а раз демоническое сердце можно им было изничтожить, то людское и подавно. Времени ничтожно не хватало, чтобы решиться на какие бы то ни было действия. Гвардеец подбирался всё ближе и ближе. Его рука вот-вот тронет невинное тело мальчика, чтобы забрать и поиздеваться над ним. Блондину грозит опасность, а Тэхён стоит, как вкопанный в землю, и не может даже двинуться. Лицо батюшки побелело, как художественный холст, а пальцы рук судорожно дрожали. «Почему, Тэхён, ты так легко разбираешься с тварями демоническими, они же в сто крат сильнее тебя и страшнее…а тут ничего не можешь сделать?» «Всё-таки изгонять и убивать демонов не то же самое, что убивать людей…» — размышлял про себя батюшка. Гвардеец уже стоял буквально в паре сантиметров от Кима и протягивал вперёд руки, требуя передать Ульриха в них, как в воздухе послышалось: — Михай, отойди от них на минутку, — разнёсся басистый до боли знакомый ненавистный голос. За спиной охранника, выйдя, по-видимому, со второго запасного входа из церкви, появился высокопреподобие Лютер своей персоной. Он стоял опёршись правой рукой о дубовую трость и ехидно улыбался, показывая свету свои белоснежные зубы. Левой рукой архиерей почёсывал волоски в седой бороде. Услышав голос Лютера подошедший охранник, как прокажённый, отскочил от Тэхёна с Ульрихом, освобождая дорогу. — Не думал я, конечно, что один из моих самых почётных священников пойдёт против моих приказов, — сказал архиерей, глядя Киму в глаза, — твой отец был бы в полной ярости от твоего повед… — не успел закончить Лютер, как его перебил Ким с напором в голосе: — Я бы не хотел, чтобы из Вашего рта, даже вскользь, упоминалась личность моего отца. Это во-первых, — на шее священника вздулась сетка крупных вен, а лицо раскраснелось. Лютер с замешательством на него глядел. Казалось, он не ожидал, что ему, самому архиерею, будут перечить и возмущаться. — …а во-вторых, — продолжал уже более хладнокровно Тэхён, — Что Вам сделали эти дети? Они невинны и безгреховны. Хотите воспитать их «правильно»? Так проведите устную лекцию, восхвалите Бога в их глазах, донесите смысл заповедей, объясните, что хорошо, а что плохо. Зачем проводить этот фарс с розгами? Вы делаете из них недееспособных, как духовно, так и физически, своим «воспитанием». Телесные наказания никак не могут благоприятно повлиять на человека, они наоборот: только плодят боль, страх и агонию в душе, — восклицал Ким. Ульрих в его руках беспокойно ёрзал. — Не Вам меня учить, батюшка Тэхён, — зло выплюнул Лютер. На архиерейском лице читалась ярость и неприятие, — Физические пытки являются неотъемлемой частью воспитательного процесса. Дети… они ведь не понимают слов; они понимают только «наглядный пример»…шрамы, высеченные на их юных телах на протяжении всей жизни будут вопить об усвоенном «уроке» в отличии от каких-нибудь лекций, которые они забудут через пять минут… Вы, понимаете теперь, Тэхён? — Одно я понимаю точно: власть затмила Ваши глаза, и вы не видите очевидных вещей, — батюшка Ким хитро так разулыбался, чувствуя, что вывел Лютера из себя. Тот побагровел, на его лбу вздулись жили, а бельмо на глазу, казалось, налилось кровью. Он молча прожигал глазами дыру во лбу Тэхёна, точно представляя, как накажет батюшку за непослушание. Доля секунды и высокопреподобие, зажёгшись какой-то идеей, кивнул сам себе и просветлел. — Думаю, Вам тоже не мешало бы преподать урок… — архиерей произнёс это со сладострастной медлительностью, белым пальцем делая знак охраннику. Тот, как тень, вновь материализовался рядом с Тэхёном, — Ваша вина, батюшка, куда значительнее, чем кажется. Раз в вашей пастве расцвёл грех содомский, раз вы проглядели рождение сверхдемона… — глаза архиерея блестели мокрым блеском, а пальцы нервно теребили седую бороду, будто он был непослушным мальчишкой, пойманным на шалости, — То именно с Вас стоило и начинать «воспитательный процесс». — Что… — не успел Ким осознать всю плачевность ситуации, как гвардеец, несмотря на его статус, схватил Ульриха за тунику и грубо потянул, как какой-то мешок с картошкой, к себе в руки. — Отстаньте от меня, ироды! — блондин пинался и кричал, захлёбываясь в своих словах, — Вы ещё хуже демонов! — Сукин сын, убери от него свои руки! — вскрикивал, не стесняясь в выражениях Тэхён, с кулаками готовый отстоять свою и ульрихову честь.       Он был отнюдь не слабым в физическом плане священником. Ким посещал курсы по рукопашному бою и занимался развитием своей физической силы в церковных гимнасиях — специально оборудованных залах при монастырях, где тренировались не только тело, но и дух. Эти древние традиции физического совершенствования, сохранившиеся со времен античных палестр, позволяли ему сейчас уверенно стоять в боевой стойке, рассчитывая либо отбиться, либо затянуть время для побега. Но не успел Ким прикинуть, как же ему отвоевать тельце Ульриха и покинуть стены церковного двора, как сзади он почувствовал грубую хватку чужих мощных рук. Толстые предплечья, словно стальные капканы, сомкнулись вокруг его торса, лишая свободы движений… — Только попробуйте что-то сотворить с Ульрихом. Вам это с рук не сойдёт! Клянусь Господом Богом, Вы, Лютер, ответите своей головой за всё! — истерил Тэхён, извиваясь, как змея, в руках переростка-гвардейца, который поднял его в воздух, закинув на массивное плечо и поволок аккурат к эшафоту, где стегали детей до этого момента. — Батюшка Тэхён, спасите! Вы же говорили, что разберётесь с Лютером! — кричал где-то в левой стороне Ульрих надрывным голосом. — Да заткнись ты, бастард! — судя по хлёсткому шлепку, блондина ударили по лицу, после чего он перестал кричать в руках охранника. Священник сделал вывод, что сознание Ульриха отключилось, что являлось с одной стороны положительной новостью, так как Ким не хотел, чтобы он видел то, что будет происходит позднее. — Гниды вы эдакие! Не прощу! — как израненный зверь, вопил Тэхён, пока его не швырнули плашмя на деревянный помост, который при близком рассмотрении оказался залит каплями невинной детской крови. — Батюшка Ким! — кто-то из ребят воспитанников сиротского приюта церкви, видимо, узнал его, и пытался окликнуть дрожащим севшим голосом. — Ребята, я… — не успел Тэхён совершить попытку встать на колени, как грубая рука вдавила его плечи в липкие от крови доски. Дерево воняло медью и потом, а под пальцами скользило — то ли от крови, то ли от чьих-то давних слёз, а может сразу от всего вместе. — Заткнись! — рявкнул сверху голос и внезапно удар розог хлестнул по спине, вырывая сдавленный стон. Тэхён дёрнулся, но его прижали, как скот на заклании. Первый удар являлся не столь болезненным, сколько неожиданным. «Когда охранник успел взять в руки розгу?» — этот вопрос звучал в голове Кима каких-то жалких пары секунд, пока его не ударили вновь прямо по пояснице. — Архг … — священника выгнуло дугой. По его телу прошёлся только второй удар, а спина уже горела, как ошпаренная кипятком и саднила неимоверно. Тэхён ловил периферийным замутнённым зрением испуганные детские лица его воспитанников. Он серьёзно надеялся и верил, что сможет их защитить, но реальность оказалась больнее и жёстче. Теперь они видели его вот таким: униженным, окровавленным, бессильным. — Батюшка, встаньте! — кто-то крикнул, но голос тут же оборвался — то ли от чужой пощёчины, то ли от страха. Тэхён попытался поднять своё тело вновь сквозь агонию страданий, но в тот же миг новый удар обжёг рёбра, заставив тело согнуться в немой судороге. — Горите…горите все в… — слова тонули в хрипе, но он всё равно бормотал их, словно заклинание, — Горите все в Аду.       Розги продолжали свистеть в воздухе, и сложно было сказать, сколько на самом деле пришлось перетерпеть ударов Тэхёну. Его пиджак с рубашкой стали мало похожими на предметы одежды: теперь это были лишь клочья ткани, прилипшие к ранам, пропитанные кровью и потом. Каждый новый удар отрывал их куски, обнажая мясо, уже не белое, а багровое, иссечённое до неузнаваемости. Ким уже давно перестал издавать какие-либо звуки. Его сознание меркло и готово было отключиться, оставив на милость судьбе события, которые произошли с ним, но Лютер, улыбающийся садистическим оскалом поодаль, заставлял кровь кипеть от ярости и ненависти. — С батюшки Кима достаточно. Думаю, он усвоил «урок» до конца своей жизни, — голос архиерея прозвучал сладко, словно мёд. Он сделал ленивый жест ладонью, и рука охранника замерла вместе с розгой. Тишина. Только прерывистое, хриплое дыхание Тэхёна нарушало её. Его тело, изуродованное до неузнаваемости, лежало неподвижно, но пальцы всё ещё судорожно сжимались в кулаки — бессознательный рефлекс, последняя попытка воспротивиться происходящему. — Отнесите его в лазарет, обработайте раны и переоденьте в новый костюм церковнослужителя, — скомандовал Лютер, лицо которого приняло серьёзное выражение, словно он отдавал бюрократические наставления, — Но прежде чем идти… — высокопреподобие саркастически усмехнулось, смакуя взахлёб свою власть — …приведите в чувство этого мальца…как его… Ульриха? И выстегайте его на глазах нашего почтенного батюшки. Гвардеец, держащий Ульриха, тут же швырнул тело блондина на помост рядом с Тэхёном. Ведро ледяной воды выплеснулось на лицо — Ульрих закашлялся, забился в судорогах, глаза дико забегали. Тэхёна словно посадили на электрический стул, он застонал, попытался судорожно двинуться, но его тело не слушалось. — Тэхён, что с Вами?! — Ульрих, увидевший батюшку всего истерзанного и кровоточащего, с взволнованным выражением лица хотел было встать и подбежать помочь своему наставнику, но неумолимый удар розги раскатистым громом проредил спину маленького мальчика своей разрушающей мощью. — Аааааааа… — блондин вскрикнул по-детски, высоко и нестерпимо. Тело дёрнулось, как в припадке, а маленькие несуразные пальчики впились в доски помоста. Тэхён не оставлял попыток приподняться. Его руки дрожали, ноги не слушались, но взгляд — горящий, безумный — был прикован к Ульриху. — Не трогайте…пожалуйста… — шептал, как молитву, искусанными губами Ким. Слова вырывались хрипом, едва слышным, но Лютер, кажется, прекрасно был осведомлён об их содержании. Его губы растянулись в улыбке. Ульрих жмурился до искр в глазах, крика уже не было — только тихий, прерывистый стон на очередную порцию ударов розги. — Нет… — бормотал Тэхён, — Нет… — казалось, что ещё чуть-чуть и священник сойдёт с ума. — Хватит с него, — через ударов десять по мальчику вдруг произнёс Лютер со счастливой улыбкой на глазах, давая какой-то жест пальцами гвардейцу рядом с Тэхёном, который продолжал, как заведённый тараторить «Нет». Последнее, что Ким почувствовал, был сильнейший удар по голове чем-то тяжёлым и полнейшую тьму, которая приняла его с распростёртыми объятиями.

***

      — Гаааах… воды…воды…. — Тэхён вынырнул из чёрной пустоты прямиком в яркое пространство неясного происхождения вокруг него. Он еле разлепил глаза, и его атаковал резкий, как лезвие, луч света. Голова дико раскалывалась, как будто бы её нещадно молотили молотами с горных рудников. Горло отчаянно требовало хоть какой-то жидкости, а само тело… Ким попробовал пошевелить рукой и мгновенно застонал. Всё тело горело, будто его кожу содрали, а мышцы пропитали раскалёнными иглами. — Где я? Тэхён глазами попытался оглядеться. Он лежал на медицинской койке в белой комнате. В пространстве витал запах медицинских лекарств. Похоже на церковный лазарет. — Значит не помер…хоть что-то радует, — хрипло просипел Ким. — Батюшка Ким, вы только не двигайтесь, — заботливо произнёс нежный женский голос откуда-то слева. — …Что? Кто вы? — встрепенулся Тэхён, судорожно цепляя глазами какой-либо силуэт в ярком свету. — Я сиделка. Беатрис. За вами присматриваю, — ответил голос неизвестной. — Беатрис… Ульрих…что с ним? — периодически шипя от боли, вымученно спросил Ким. — Жив. В тяжёлом состоянии, но живой. Можете его навестить, но только дня через два, — Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается что-то мокрое. Слёзы? Пот? Кровь? Он облегчённо вздохнул, как будто бы один из камней упал с его души. — Дайте…дайте воды, пожалуйста… — прохрипел обезвоженный Ким. Губы, потрескавшиеся от жажды и засохшей крови, шевелились с трудом. Монахиня вздохнула, но поднесла к его губам кружку. Вода коснулась губ, и он жадно, как зверь, стал глотать, не обращая внимания на боль. Испив до конца кувшин жизненного напитка, Тэхён, как будто бы что-то для себя решив, твёрдо сказал: — Мне надо идти. Можете принести мне, пожалуйста, новый костюм церковного служителя? Сиделка секунд десять ничего не отвечала, давая себе время переварить просьбу. — Но батюшка, ваши раны… Вы чуть не умерли, поэтому Вам надо бы… — Принесите костюм, — повысил голос Ким. Что-то в этих словах заставило сиделку отступить, ведь сказаны они были с железной волей и непоколебимостью. Девушка молча встала и вышла с помещения, оставив батюшку одного.       Тэхён собирался, как он и планировал изначально, к Чонгуку. Было бы восхитительно, если бы младший батюшка всё-таки нарыл информацию по изгнанию сверхдемона, и они бы с этой информацией поехали бы с аудиенцией к царевичу Бёрку. В прочем, даже без каких-либо данных, Ким собирался при поддержке Чонгука, как свидетеля, отправиться к царевичу, чтобы донести о рождении сверхдемона и о чудовищном поведении Лютера и его шайки гвардейцев. Ким медленно опустил ноги с койки, стиснув зубы от боли. Каждое движение отзывалось огнём в мышцах, каждый вдох напоминал о том, что его тело — теперь избитое и поруганное. Взгляд пал на среднего размера настенное зеркало напротив. Отражение рисовало совсем не радужную картину перед ним: лицо осунулось и побледнело, под глазами распростёрлись чёрного цвета мешки, сухие губы слегка кровоточили. Всё туловище было перевязано плотными бинтами. Ким поймал себя на мысли, что он походил чем-то на египетскую мумию, правда вместо саркофага пребывал он в четырёх стенах лазарета. Тэхён коснулся пальцами своего отражения, будто проверяя, реально ли оно. Они скользнули по нему, оставляя слабый след. — Эх … — вздохнул устало Ким. В это время ручка двери дёрнулась со звучным щелчком, и она отворилась. Сиделка вернулась с аккуратно сложенным костюмом, который любезно протянула батюшке Киму. Сверху на нём покоились его предметы из карманов прошлого одеяния: крест и найденный кулон. — …Спасибо, — лёгким кивком головы в знак благодарности принял Тэхён одежду с рук девушки. Она ничего не ответив, молча ушла, оставив Кима переодеваться. Священник одевался медленно, преодолевая саднящую боль. Он, как мог, сдерживал рвущийся наружу стон агонии, но получалось из ряда вон плохо: одно резкое движение и всё тело простреливала волна рези, которая напрягала все мышцы и заставляла рот самопроизвольно изогнуться в скулеже. Кое-как натянув костюм, Тэхён обнаружил, что тот сидел на нём чуть свободнее, чем раньше — он похудел. Но чёрная ткань всё так же строго облегала плечи, подчёркивая церковный сан носителя. Когда последняя деталь была на месте, он подошёл к двери, остановился на мгновение и оглянулся. Лазарет. Койка, пропитанная его кровью. Он победит сверхдемона и спустит Лютера с небес на Землю. Обязательно так и будет. С таким решительным настроем батюшка Тэхён покинул лазарет и отправился навстречу своему плану.

***

      — Господь ты мой… — не успел священник Ким покинуть стены церкви, как улица подкинула ему неприятную картину. На дубе, располагающемся около третьего входа в церковь, висел на конопляной верёвке пекарь Эдвин уже безжизненным грузом. Всегда добрый пухленький пекарь, который не скупился и оставлял для сироток приюта на пару булок сдобы больше, теперь качался на верёвке, как жуткая пародия на рождественскую игрушку. Лицо посинело, язык отёк и вывалился изо рта, а ступни босых ног неестественно вывернулись. Подойдя поближе Ким заметил рядом Бартоломео, который то ли смеялся, то ли плакал, уперев лицо в ладони. Его плечи дрожали. Батюшка окликнул доктора: — Зачем вы рассказали ему про Гудвина? Он ведь повесился, из-за того, что узнал о том, что его брат был содомитом. Я знал, что так произойдёт и попросил вас молчать, — с железом в голосе цедил Тэхён. — Я…я просил Лютера, чтобы он ни о чём не рассказывал Эдвину… Он обещал, что будет молчать. Но…но не сдержал слово… — чуть ли не рыдая, шептал Бартоломео. Казалось, он потерял ещё больше волос с последней их встречи в мертвецкой. — Это вас не оправдывает. Вы могли бы соврать Лютеру про род сверхдемона, — прожигал Ким взглядом доктора, — Если смотреть правде в глаза, то Эдвин покончил с жизнью хоть и косвенно, но из-за Вас. И, Вы, это прекрасно осознаёте, — сухо, как факт, констатировал Тэхён. — …что? — глаза Бартоломео округлились, а рот приоткрылся в немом вопросе. Он стоял какое-то время в таком состоянии, фильтруя сказанное, и когда он осознал происходящее, его пальцы вцепились в редкие волосы. — Что я наделал? Что я наделал? — шептал под нос, как молитву, патологоанатом, — Батюшка, что мне делать? — Бартоломео неожиданно вцепился в плечи Тэхёна и начал лихорадочно его трясти. Вырвавшись из плотного хвата рук доктора, Ким чуть подсел, чтобы оказаться на одном уровне с Бартоломео и пристально посмотрел тому в глаза. — Молитесь. Молитесь о том, чтобы Эдвин вас простил, — коротко ответил Тэхён. Его голос был тихим, но в нём не осталось ни капли снисхождения — только холодная, безжалостная правда. — … — глаза Бартоломео забегали из стороны в сторону. Он отшатнулся от священника, оглядел покачивающийся труп Эдвина, останавливаясь на лице подозрительно долго и устремился в церковь, оставляя Кима и труп Эдвина позади.                    Тэхён не стал его останавливать. Он стоял неподвижно, наблюдая, как фигура растворяется в сумраке церкви.              «Сегодня я спас его жизнь своим наставлением», — подумал священник. Но в глубине души он уже знал — это не спасение. Это лишь отсрочка перед лицом того правосудия, которое рано или поздно настигнет Бартоломео.                     Оставив размышление о докторе, Тэхён вперил взгляд на висящего Эдвина.        — Погодите…а что это там написано у него на животе? — озадачился Ким, когда разглядел что-то написанное красными буквами на туловище.        Сощурив взор он прочитал по слогам:        — Содомитов брат…        — Тьфу, ты развелось этих извращенцев, — причитала какая-то бабка, перетаскивающая мешок с картошкой, — Наплодилось этих гомосеков… Хорошо хоть один сдох. И его родственничек за ним отправился.        Старуха, сгорбленная под тяжестью мешка, бросала ядовитые взгляды на висящее тело. Её морщинистое лицо искривилось в брезгливой гримасе.        Тэхён медленно повернул голову. Его взгляд — ледяной, бездонный — остановился на старухе. Она не сразу заметила, продолжая ворчать, пока не почувствовала тяжесть этого молчаливого внимания.        — Что? …что? — она попятилась, вдруг осознав, что говорит в присутствии священника.        Тэхён не ответил. Он лишь шагнул вперёд, и старуха инстинктивно прижала мешок к груди, как щит.        — Батюшка…оно само вырвалось…        Но он уже прошёл мимо, не удостоив её ни словом, ни взглядом. Его шаги гулко отдавались по мостовой. Всё-таки большинство людей ни чем не отличаются от демонов.

***

      Небольшая прогулка через мост и вот Тэхён стоит перед намеченной целью в виде халупки ещё более древней, чем его домик. Покатая крыша сквозит от больших пробоин; дверь лачуги так же несёт в себе пару отверстий, которые пропускают через себя прохладный воздух. Каменные основания стен местами потрескались и откололись друг от друга. Батюшка Ким несмело постучался в дверь хибары ровно три раза, ожидая какой-либо реакции. Когда оной не последовало, он, прокашлявшись, сурово позвал: — Чонгук, ты дома? Открой дверь, это я, Тэхён.       После этих слов за дверью послышался топот ног. Затем резкий щелчок, похожий на выстрел ружья. Дверь отворилась и из-за неё выглянул Чонгук. На его переносице красовались чёрные очки, которых Тэхён до этого не видел, а на голове в разные стороны торчали выбившиеся прядки волос. И снова батюшка Ким ушёл в размышления о том, что этот парень, Чон, изящнее даже, чем царевич Бёрк. — Тэхён? — Чонгук скривился, поправляя очки, — Что с вами? — испуганно пролепетал, — Вы выглядите… Он не договорил, но его взгляд скользнул по бледному лицу и измождённой фигуре. — …Как будто Вас переехал дилижанс, — закончил Чон. Лицо Тэхёна впервые за пару лет осветилось улыбкой, которая после переросла в смех. Слёзы выступили в уголках глаз, а перевязанные рёбра заныли от непривычной нагрузки. — …я не могу, — он схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Смех перешёл в истерический приступ, смешанный с болью и облегчением. Чонгук ошарашенно моргнул. — У Вас приступ истерического смеха. Значит случилось что-то выходящее за грань. Голос Чонгука стал тише, твёрже. Он шагнул вперёд, схватил Тэхёна за плечи. — Дышите. Тэхён задыхался между приступами смеха, слёзы катились по щекам, но теперь в них не было ни капли веселья — только истерика, только боль, только сломанные нервы. Спустя два или три вдоха и выдоха, Чонгук силком втащил слегка успокоившегося Кима к себе в лачугу, закрыв дверь. Он усадил старшего батюшку к себе на старенькую кровать и мягко попросил: — Расскажите мне всё, что с Вами произошло. Пожалуйста, Тэхён.