Сладость грехопадения

      Тэхён пребывал в невиданном шоке, но не показывал этого, только лишь бегая расширенными зрачками по нахально посмеивающемуся лицу Чонгука, который наматывал на свой указательный палец выбившуюся прядь волос.        Казалось, всё его естество нарочито вызывающе вопило: «Да, я священник, и я мужчина. Мне любопытны в качестве партнёра такие же мужчины. И что с того?»        Он даже приподнял подбородок, будто подставляя его под незримый удар, а его взгляд — горячий, прямой, без тени стыда — словно добавлял: «Что вы мне сделаете?»       — А с первого взгляда так и не поймёшь, что ты извращ… — с какой-то ноткой омерзения начал сквозь зубы цедить батюшка Ким. Но Чонгук перебил его, отходя на шаг назад с театральным вздохом. Его пальцы отпустили прядь, и она моментально распрямилась. — Какой Вы банальный, Тэхён, — разочаровавшись, надул по-детски щёки младший священник, — Что, думаете отправить меня в больницу, чтобы опробовать электрошоковую терапию, о которой упоминали в мертвецкой? — его голос звучал почти невинно, но последнее слово он выпустил особенно чётко, наслаждаясь, как Тэхён едва заметно дрогнул, — Я же «больной», «дефектный», «ненормальный». «Недочеловек», которого надо лечить, — в последнем слове звенела сталью злость.       Киму на мгновение стало жалко Чонгука. Сколько бы он ни пытался прятаться за эпатажными интонациями и мимикой, в нём сквозило нечто надломленное — будто он и вправду прошел через все круги ада, и теперь лишь притворялся, что ему уже не больно. Но жалость тут же растворилась в кипящей ярости, поднимающейся из самой глубины груди, жгучей и неудержимой. — Я не собираюсь тащить твою наглую рожу в больницу. Не сейчас, — прошипел Тэхён, сжимая кулаки так, что кожа побелела на костяшках, — Позже, — в этом слове звучала самая настоящая угроза, — он заиграл желваками, — ….когда мы разберёмся со всей той катастрофой, что вы с Гудвином натворили. Чонгук лишь приподнял бровь, но в его глазах мелькнуло что-то — надежда? предвкушение? азарт? — Хм…интересно. Он лениво склонил голову набок, прядь волос снова упала ему на лоб, и он небрежно сдул её, смотря своими карими глазами буквально в душу старшему батюшке. — Поделитесь своими мыслями о том, что нам делать с этой ситуацией? — Для начала расскажи мне, как вы познакомились с Гудвином и при каких обстоятельствах появился на свет сверхдемон? — требовательно повысив голос, скомандовал Ким. — Что ж…рассказ предстоит долгий, — Чон обогнул батюшку Кима и плюхнулся на свою кровать, привалившись спиной о стенку и широко раскинув длинные ноги, — Присаживайтесь. Вашему ослабевшему телу, наверняка, некомфортно долго пребывать в прямоходящем положении, — почти заботливо предложил младший, похлопывая ладонью по местечку подле себя, чтобы развернувшийся к нему лицом Тэхён сел рядом. Старший батюшка не спешил оседать с Чонгуком. Ким скептическим взглядом буравил его лицо, а губы его сжались в тонкую белую полоску и брови сошлись так низко, что тень от них почти скрыла глаза — два узких уголька, горящих холодным недоверием. — Хех, — коротко усмехнулся Чон, глядя на стенания Тэхёна. Чонгук небрежно перекатил языком за щеку, наслаждаясь каждой реакцией на лице старшего. Его пальцы лениво барабанили по колену, будто отбивая такт какой-то жутковатой мелодии. — Боитесь, что надругаюсь над Вами? Ким едва уловимо напрягся и вздрогнул. — Расслабьтесь Вы, батюшка, — успокаивающе пропел Чонгук, — Когда придёт время, Вы сами будете просить, чтобы я Вас тронул. В его словах звучала не то угроза, не то обещание.       Чонгук лениво потянулся, обнажая полоску бледной кожи на животе, и вдруг прикусил нижнюю губу, словно вспомнив что-то забавное. — Может, даже возненавидите себя за это… Но просить будете. — В аду быстрее снег растает, — прошипел Тэхён, смотря на Чона, как на умалишенного, — чем я попрошу тебя о таких вещах. — О-о-о-о, а Вы в душе поэт, как я погляжу, батюшка Ким, — протянул он играючи. Цыкнув и отмахнувшись рукой от него, Тэхён аккуратно, чтобы лишний раз не травмировать поруганную спину, сел на скрипящий деревянный стул, стоящий около стола, закинув ногу на ногу и сцепив пальцы на колене. — Рассказывай наконец, — прорычал он, и в голосе его не осталось ничего, кроме холодного приказа. Тишина. Чонгук глубоко вздохнул и выпрямился. С его лица «уплыла», как лодка в речке, имевшая до этого места быть игривость, насмешливость и язвительность. — Ну что ж… — Тогда слушайте внимательно, — произнёс он тихо, и голос его звучал совсем иначе — серьёзно и твёрдо. — И не перебивайте.

***

      — Я приехал сюда в вашу страну и в ваш город сравнительно недавно: не прошло и месяца с тех пор, как я попал под программу обмена священниками, — начал Чонгук, его голос звучал ровно, но в глубине тона чувствовалась едва уловимая нервозность. — Несмотря на тот факт, что мне полных двадцать два года от роду, — продолжил он, и внезапно его губы дрогнули в чём-то, похожем на улыбку, но слишком горькой, чтобы быть ею, — … остаться в этом городе одному без родни и знакомых было весьма печально, ибо от них я ощущал поддержку и заботу, а тут меня кинули жить с незнакомыми молодыми людьми в место, похожее на воинскую казарму. Он замолчал, глядя куда-то мимо Тэхёна. — Как нам потом объяснили, сделано это было с целью посвящения нас в дела нынешней церкви и обучению некоторых правил и ритуалов, которых не было в моей стране… — Чон теребил пальцами свой пиджак, — Нашим наставником являлся само собой высокопреподобие Лютер, — он до боли закусил нижнюю губу, — …но о нём позже. — После недельного обучения Лютер отправил меня сюда. Выделил это жилище: оно, как раз было свободным, так как ЯКОБЫ, — нарочно ли или нет, но Чонгук сделал акцент на последнем слове, — Дуэйн, прошлый священник, погиб в битве с демоном-доппельгангером. — «Якобы»? — повторил за Чоном Тэхён, вопросительно вздёрнув бровь. — Всему своё время, — невесомо улыбнулся младший батюшка и продолжил: — Первым моим заданием стало сражение с демонами-кислотниками, о котором, Вы, Ким, уже слышали. Я получил за него свою долю известности, почёта и любви… — щёки Чонгука порозовели, а губы растянулись в тёплом смешке. — Моё жилище наводнило огромное количество людей с благодарностями на устах и угощениями в руках. И среди них оказался Гудвин с огромной корзиной булочек с клубничным джемом. Чонгук замолчал, его глаза смягчились, словно он снова видел тот момент: запах свежей выпечки, дрожащий солнечный свет из окна, и того самого человека, который стоял на пороге с улыбкой, слишком искренней для этого места. — Он мне сразу понравился, как я его увидел. — У меня не было такого, чтобы я врал самому себе по поводу своих предпочтений в партнёрах. С самого детства я засматривался на мальчиков с интересом, а девочки…девочки меня привлекали только если что в качестве подруг. Тишина. Тэхён не шелохнулся, но его брови чуть приподнялись — не в осуждении, а в чём-то другом, более сложном. — Мы познакомились поближе и начали общаться, как обычные нормальные товарищи или друзья, — продолжал Чон, — С каждым днём наши разговоры приобретали более… тесный оттенок. — Взгляды, заострённые друг на друге, оказывались дольше. — Расстояние между нашими телами — всё меньше и меньше… Чонгук горько усмехнулся. — Когда я осознал ясно тот факт, что я влюблён в Гудвина, я боялся…боялся признаться ему в этом, так как вероятность того, что он меня отвергнет или того хуже — убьёт собственными руками была весьма высокой. Младший батюшка переплёл руки на груди и вперил свой взор на лицо Тэхёна. — Я был осведомлён, что у вас в стране ненавидят геев и лесбиянок, пытают их и убивают, поэтому такое признание являлось вдвойне страшным для меня, ибо я бы не хотел оказаться в неизвестной яме разлагающимся трупом в столь раннем возрасте. — А в вашем государстве разве не так поступают? — задался вопросом Ким, выпрямившись и облокотившись спиной о спинку стула с лёгким стоном, — В любой религии мира, содомизм — смертный грех, караемый церковью. Юный священник тихо рассмеялся. — Так и было, батюшка Ким. До момента пока к нам церковь не поставили в качестве высокопреподобия молодого двадцатипятилетнего парня Болдуина. Он-то и внёс несколько новых законов в уклад церкви и отменил парочку устаревших. Таким образом пытки и казни над геями со стороны церкви прекратились. Тэхён непроизвольно дёрнул бровью — этот факт не укладывался в его картину мира. — Но, даже, если бы всё осталось, как прежде, и насилие над геями продолжалось бы, я бы презирал эту систему, — он наклонился вперёд, и вдруг его глаза стали очень грустными. — Какой смысл в той вере, которая заставляет одних людей причинять вред другим, ни в чём неповинным людям, которые немного отличаются от большинства? Ответьте мне на этот вопрос, Тэхён. Тишина снова упала между ними, тяжёлая, как железо. Тэхён не отвечал, хотя его мозг бурлил и лихорадочно впитывал новую мысль для обдумывания. — Так и знал… Вам, думаю, нужно больше времени на раздумывание, — в который раз усмехнулся Чонгук, ладонью приглаживая свои волосы. — Что ж…продолжим на чём остановились… — Долго находится в переживаниях об этих чувствах мне не пришлось: Гудвин, несмотря на свой ангельский вид, оказался тем ещё двигателем, наполненным чистой энергией, поэтому в один из вечеров, у меня дома, когда мы сидели прямо на этой вот кровати, — Чон огладил ладонью место на простыни подле себя, по тёплому сощурив свои оленьи глаза, — Он без предисловий глубоко с чувством поцеловал меня, да так, что у меня перехватило дыхание. И мы провели первую нашу ночь вместе. Он замолчал, его взгляд уплыл куда-то вдаль, будто он вновь ощущал те прикосновения, тот жар, тот восторг, который они подарили друг другу.       Тэхён не шелохнулся, но его глаза были прикованы к Чонгуку, впитывая каждое слово, каждую эмоцию, что сквозила в его голосе. — Это было… Чонгук вдруг рассмеялся, тихо, счастливо, как ребёнок, вспоминая самый лучший день в своей жизни. — Это было прекрасно. — У меня имелась парочка партнёров до него, но ни один из них не был таким чутким, нежным и понимающим… Чон тяжело вздохнул, потирая рукой лоб. — Звучит слишком сказочно, если не знать, к чему такая «любовь» привела, — акцентируя внимание на слове «любовь», Тэхён пренебрежительно бросил Чонгуку, — И сколько ваши плотские утехи продолжались? — Так интересны «содомисткие похождения»? — вернувшись к своему прежнему игривому настроению, младший священник заливисто хихикнул. Ким скривился. — Возможно в твоей больной фантазии так оно и выглядит, но на самом деле мне нужно понять насколько силён порождённый сверхдемон. Зрачки Чонгука взметнулись куда-то в верхний правый угол, как и его татуированные пальцы на левой руке. — Так-с… Мы занимались с Гудвином любовью практически каждый день на протяжении трёх недель, — юный батюшка загибал пальцы походу мыслей, будто подсчитывая свои грехи, — Иногда и по нескольку раз за ночь… — Я понял. Можешь больше не продолжать, — Тэхён резко оборвал его с отвращением на лице, — У меня из головы не выходит один вопрос…почему ты не почувствовал, что внутри твоего любовника растёт сверхдемон? — озадаченно вопрошал старший священник, жестикулируя руками в непонимании. Тишина. Глаза Чонгука потухли, а спина сгорбилась. На лицо упала тень печали. — Я…я не знаю… — безэмоционально ответил он, — Я долго размышлял над этим вопросом, но у меня нет на него ответа. Юный священник изо всех сил сдерживал накатывающие слёзы, стоически глотая тяжёлый ком в горле, что было отчётливо видно по его вздымающемуся Адамову яблоку на шее. — И теперь из-за моей невнимательности, единственное, что осталось у меня от Гудвина, так это эти два парных кулона, — Чон коротко кивнул в сторону украшений, лежащих на комоде, — …подаренных им за два дня до собственной смерти. Тэхён, несмотря на толику омерзения, замер наблюдая, как Чонгук сжимается под грузом вины. — Когда я узнал, что Гудвина убил неизвестный демон, и есть предположение, что был это отнюдь не рядовой ирод, а сверхдемон, — продолжал Чонгук, эмоции которого уже перешли от печали на серьёзный уверенный лад, — …я сразу направился к Лютеру и попросил направить меня расследовать данное дело вместе с Вами. — Так значит байка про «набраться опыта» тоже оказалась ложью? — Тэхён хмыкнул, — Тогда почему Лютер тебе всё-таки позволил присоединиться ко мне в борьбе со сверхдемоном? Опять тяжёлый вздох в звенящую тишину. — …Думаю, Вы, Тэхён, и помыслить не можете о том, чтобы борец с содомизмом и защитник традиционных ценностей как-то пытался оказать знаки внимания человеку своего пола, но… — Чон замолчал, его губы искривились в оскале, который был слишком резким, слишком злым, чтобы называться улыбкой, — …Лютер именно такой человек. Тэхён застыл, его глаза расширились, рот приоткрылся, но ни единого звука не вырвалось наружу. Его рука непроизвольно сжала собственное колено до побелевших костяшек. — На протяжении всех наших лекций… Чонгук медленно поднялся, его движения были плавными, как у хищника, но в глазах горел холодный, нечеловеческий огонь. — …у высокопреподобия была дурная привычка «случайно» касаться меня и гладить. Сначала — плечо. Потом — спина. Затем — бедро. Он сделал шаг вперёд, а Тэхён отшатнулся корпусом назад. — А в тот день, когда я пришёл просить разрешения помочь вам, чтобы убить этого клятого сверхдемона, погубившего моего Гудвина… Его рука медленно потянулась к собственному воротнику, расстёгивая верхнюю пуговицу, обнажая бледную кожу шеи и синяк, тёмный, как греховное падение, в форме отпечатка пальцев. — …он потребовал плату. Тэхён больше не дышал, его глаза были прикованы к этой метке, свидетельству того, что Лютер лицемерный кусок падшего дерьма. — Впрочем, — он пожал плечами, застёгивая воротник, скрывая синяк, — я знал на что иду, и ради кого я это делаю.       Батюшка Ким лихорадочно бегал глазами по халупе, что-то усиленно обдумывая. В его очах читалось замешательство, презрение, ярость, грусть и ненависть. Калейдоскоп всех эмоций ярко пестрел в нём, поднимая из глубин сердца что-то нехорошее…злое…мстительное… В голове всплыл его папа, добрейшей души человек, который погиб из-за этого ублюдка. Теперь перед ним стоит Чонгук, над которым Лютер надругался. А сколько архиерей лишил жизни простого люда — даже и помыслить страшно. В который раз Тэхён пальцами вцепился в переносицу с силой её то ли массируя, то ли пытаясь стереть на ней кожу. С минуту таких махинаций и старший батюшка поднял свой взгляд к стоящему в свете ламп красивому молодому юноше. — …У тебя есть план? Что мы должны делать? — севшим хриплым голосом спросил Ким. — Хе… — чонгуковы глаза зажглись светом, не сулящим ничего хорошо, — Ваш план с аудиенцией к Бёрку мне правда понравился, но в нём есть пару «НО». Я хотел как раз Вам о них поведать, правда Вы были заняты рысканием в моих ящиках. Тень усмешки скользнула по его губам, но исчезла так же быстро, как и появилась. Чонгук подошёл к столу и наклонился к нему, опираясь ладонями в столешницу. Свет лампы отбросил на него резкие тени, сделав взгляд ещё более пронизывающим. — Я весь во внимании, — Ким принялся слушать, превратившись в «губку», впитывавшую каждое слово. — Как я уже говорил… — Чон провёл пальцем по пыльной поверхности стола, оставляя чёткую черту, — … к Бёрку не попадёшь без письма с описанием проблемы, которую стоит решить. Он поднял глаза, поймав взгляд кимовых глаз. — И оно может идти к нему вплоть до недели. Но это полбеды. Самое плохое для нас, так это то, что сам Бёрк не читает письма: этим занимается его мачеха — Йоханна, которая по совместительству является двоюродной сестрой нашего ненавистного Лютера, — последнее слово он выдохнул с такой яростью, что воздух вокруг, казалось, дрогнул. Старший батюшка уже и не думал, что его что-то сможет удивить в рассказе Чона после всего услышанного, но младший снова превзошёл все ожидания. — …откуда ты это знаешь? — Тэхён вопросительно свёл брови, а губы его сжались в одну сплошную тонкую линию. Глаза, обычно такие уверенные, теперь выдавали смятение — как будто почва уходила из-под ног. Развернувшись резко на каблуках на сто восемьдесят градусов, младший батюшка подошёл к кровати. Присев, он поддел татуированной рукой старый матрас, приподнимая его. Левая рука исчезла где-то в глубине, и по тому, как напряглись мышцы его плеча, было ясно — он что-то искал. — Что ты ищешь? — озадачился священник Ким. Рука Чона наконец нашла то, что искала. Металл блеснул в тусклом свете комнаты, когда он вытащил из-под матраса несколько листов пергамента, исписанных мелким почерком. — Читайте… — младший батюшка швырнул бумаги Тэхёну на колени, а сам встал, попутно поправляя побеспокоенный матрас. Недоверчиво поглядев на младшего батюшку, кимов взгляд перешёл на старые бумаги. — Не может быть… Голос Тэхёна прозвучал глухо, будто эхо в пустом склепе. Его пальцы сжали пергамент так сильно, что хрупкая бумага затрещала по краям. Перед глазами плыли строки, написанные неровным, торопливым почерком — будто автор спешил, боясь, что его прервут. В пергаменте записи были сделаны от первого лица бывшим священником Дуэйном. Он рассказывал о том, что долгое время его беспокоило совершенно безумное поведение Лютера, который выписывал наказания и казни за каждую, даже маленькую провинность. «За неправильно повязанный пояс — десять ударов плетью. За опоздание на молитву — сутки в ледяном подвале. За украденное яблоко — отсечение пальца.» Старший священник почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он знал эти указы. Сам подписывал некоторые из них, думая, что так надо. Так же в разговоре Дуэйна с одним из мальчиков из церковного приюта выяснилось, что высокопреподобие неоднократно оказывало «вызывающие знаки внимания» в виде «случайного» похлопывания по бёдрам и ягодицам, «нечаянного» касания за паховую область и настойчивой просьбы остаться наедине с ним после лекций. На вопрос: «почему он никому об этом не рассказывал?» мальчик ответил, что боялся казни за рассказанную правду. Опечаленный и озлобленный таким беспределом в стенах священной Господней обители, Дуэйн написал письмо к царевичу Бёрку, в котором призвал того отозвать от дел церкви Лютера, разобраться в его преступлениях и, после чего, судить его по всей строгости церковного закона. На следующий день после этого письма в обитель приехала сама принцесса Йоханна, его мачеха с экстренным визитом. Случайно подслушав их разговор с Лютером за колонной церковного двора, Дуэйну стало известно, что письмо это до Бёрка не дошло. Йоханна его показала архиерею, а затем порвала и сожгла в пламени свечи, приказав тому «уладить» дело с негодным священником, который его написал. Испугавшись того, что слово «уладить» из уст принцессы имело совершенно другое…более угрожающее значение, Дуэйн решил покинуть стены города, и уехать в Западное государство. На этом записи на бумаге кончаются. Судя по дате в правом нижнем углу, сделана последняя из них была за день до его смерти якобы в лапах демонах. — … — Тэхён молча поднял глаза с пергамента на Чонгука, который терпеливо ждал его, вертясь, как ребёнок, на месте. — …где ты нашёл эти рукописи? — Я парень любопытный, поэтому, как сюда заселился, сразу начал рыскать по углам в поисках чего-нибудь интересного. Поэтому найти их под одной из отошедших половиц в туалете не составило никакого труда. Он рассмеялся, но смех был беззвучным, лишь плечи слегка тряслись. — Видимо, Дуэйн думал, что последнее место, где Лютер станет искать улики — это дыра с вонючей водой. Дрожащие пальцы Тэхёна разжались и пергамент полетел на пол, медленно, но верно приземляясь на него. — …так значит…мы в полном тупике? — старший батюшка пространно смотрел сквозь Чона, как будто того и не существовало вовсе. Его голос звучал глухо, словно через толщу ледяной воды. — Почему же… — хитро оскалившись, как лисица в лесу, Чонгук покачиваясь, подошёл ближе к Тэхёну, — …нам всего-то надо убить сверхдемона. Пауза. — И с его трупом поехать прямиком к дворцу Бёрка. Он щёлкнул пальцами прямо перед носом Тэхёна, словно пытаясь вытащить его из ступора. — Всё-таки такие события с убийством столь могущественного существа — редкость, и поэтому нас обязаны принять с аудиенцией без письма. Без… Он наклонился к самому уху Тэхёна и прошептал: — Йоханны… — Ещё никому не удавалось убить сверхдемона… — Ким как будто бы вышедший из оцепенения вздрогнул, и сразу скосил свои глаза на запретно-близкое лицо младшего Чона. — Им не удавалось, а нам двоим удастся. — Есть один способ…один ритуал… Чонгук отпрянул от лица старшего и развернулся к нему спиной. Тэхён видел, как его плечи напряглись — будто он готовился бросить что-то тяжёлое между ними. — Какой ритуал? Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Чонгук обернулся. И в его глазах Ким увидел то самое — мрачное, ненасытное любопытство, смешанное с чем-то… «голодным». — Боюсь, его содержание Вам не сильно понравится. Он провёл языком по зубам, будто пробуя на вкус следующий слова. — Но разве у нас есть выбор?