Сладость грехопадения

      Всё то время, которое оставалось до ритуала, священник Тэхён провёл словно в каком-то трансе. Он в полной мере осознавал причину своего согласия, но не представлял, как можно совокупиться с парнем, да ещё и на десяток лет младшего его самого. Что уж говорить о коитусе…до него надо сначала дойди, а чтобы это сделать, у Кима должна случиться эрекция, которая обычно реагировала только на женщин: мягкие округлые изгибы, нежный запах, нежные ласковые касания — всё то, что считалось естественным. Но сейчас… сейчас всё было иначе.        — Блять…        Матерился он, омывая своё посечённое тело в массивном тазу, наполненном мутной водой из колодца. Он, как мог, отдраил свою потную пыльную кожу грубой мочалкой, инстинктивно избегая зону спины, которая пострадала от розг. Корочки запечённой крови на ранах размокли и остались на водной глади в качестве багряных нитей, походивших на разлитое вино. После всех гигиенических процедур он обязательно обработает их лечебной мазью.        — А надо ли мне…?              Батюшка Ким замер, пальцы невольно потянулись к подбородку, где грубая трёхдневная щетина шершаво колола кожу и придавала лицу неопрятную, почти мужицкую резкость. Она старила. Тэхён в зеркале ловил себя на этой мысли каждый раз, когда брился реже обычного. И в данный момент этот факт ощущался довольно остро.        «А волосы на животе? На лобке?» Резко пронеслась мысль. Он даже слегка сжал веки, будто пытаясь отогнать навязчивый образ: Чонгук. Его руки. Его взгляд. Его…реакция. — Чёрт, о чём я думаю? Резкий вздох, почти рычание. Ким резко замахал руками перед собой, будто отгонял не просто мысли, а целый рой ос, жужжащих ему в самое ухо. Позор. Бред. Он священник, чёрт возьми, а не… не… Минута. Две. Три. Посидев долгих три минуты в прострации, Тэхён встал с таза — вода хлюпнула, обрызгав прилегающую территорию в виде стола с кроватью, и направился в уборную, ступая по холодному полу босыми ступнями. Тело знобило и мелко подрагивало. Его длинный и толстый член с яркой крупной головкой, увитый плотными венами, покачивался из стороны в сторону при каждом шаге. — Где же…где лезвие, мать его?! Зубы сжались так сильно, что челюсть свело судорогой. Холод в комнате казался живым и въедливым в саму кожу. Мурашки бежали вдоль позвоночника, перескакивая с одного застарелого рубца на другой, цепляясь, как мелкие иголки.       Ким лихорадочно рылся в ящиках, швыряя содержимое на пол: пузырьки с ладаном, потрёпанные молитвенники, засохшие перья для чернил. Всё пахло затхлостью и безысходностью. — Вот… вот же оно… Голос сорвался на хриплый шёпот, когда пальцы наконец наткнулись на желанный холод металла. Новое лезвие. Острое. Чистое. Он поспешно засеменил обратно в зал почти на цыпочках. В груди колотилось что-то горячее и липкое. Стыд? Нетерпение? Или просто ужас от того, что он собирался сделать и для кого он это хочет сделать?       Тэхён схватил по пути маленькое старинное зеркальце с комода, потёртое по краям, с чуть мутноватым стеклом, будто затянутым дымкой времени. Оно было слишком мало для такого дела, но выбирать не приходилось. Он поставил его на стул, криво прислонив к спинке, и с тяжёлым вздохом вновь опустился в таз. Вода остыла до неприятного, вязкого холода. Поджарые бёдра обдало мурашками, и он сжал зубы от внутренней дрожи. — Гххх… Смочив ладонью подбородок, он провёл мокрыми пальцами по щетине, ощущая её жёсткость. Лезвие блеснуло в тусклом свете, коснулось кожи: первый взмах, первый узкий сбритый участок. Он водил бритвой медленно, почти невесомо, от носогубной складки вниз, к подбородку, затем к шее. В зеркале мелькало его отражение: напряжённые брови, сжатые губы, капли воды, стекающие по вискам. Каждое движение было точным, но нервным — одно неверное, и кровь выступит порезами, смешается с водой, как уже смешались его корочки с ран.       Закончив с лицом теперь гладким, почти чужим на ощупь, Ким привстал на колени прямо в тазу. Вода всколыхнулась, окатив бёдра, но он уже не замечал перепада температур. Лезвие снова блеснуло в полумраке комнаты. Он начал с живота, медленно, тщательно, словно вырезая узор на собственной коже. Дорожка от пупка до паха получилась ровной, не голой, но укороченной. Лобок он не стал лишать волос полностью: только подровнял, придав чёткую форму, будто обрамляя то, что скоро придётся раскрыть. Но яички… Тут лезвие задержалось на мгновение. Кожа здесь была тоньше, чувствительнее, и каждое движение отзывалось лёгкой дрожью и задержкой дыхания. Тэхён сбрил всё дочиста, оставив только гладкую, напряжённую нежную уязвимую плоть. — Я словно на романтическое рандеву направляюсь, а не ритуал проводить и сверхдемона убивать… Горькая усмешка искривила его теперь безупречное бледное лицо. Какая ирония. Он, священник, потратил больше времени на подготовку своего тела, чем на молитвы Господу перед лицом древнего зла. Закончив с бритьём и встав с таза, Ким накинул на спину мягкое хлопковое полотенце, ткань прилипла к мокрой коже, впитывая воду. Затем взял со стола банку с лекарством и обмакнул в неё пальцы. Ярко-зелёная мазь с резкий запахом полыни и влажной земли окутала ноздри батюшки. Скинув полотенце, он зажмурился, когда мазь коснулась ран. Жжение и боль прострелили каждую частичку тела. «Как вообще Чонгук отнесётся к таким ранам на моём теле? Ему будет противно касаться меня?» Ким задержал дыхание, вглядываясь в своё отражение в зеркале — бледное, с тенью на щеках, с слишком яркими следами мази на спине. «Он же видел меня только одетым в костюм…» А теперь? Шрамы. Следы розог. Кожа, воспалённая от жгучей мази. — Будет брезговать… — прошептал он, но голос сорвался на полуслове. Потому что вдруг представил другой вариант: Чонгук, пристально разглядывающий его раны. Его длинные пальцы, осторожные, но настойчивые, скользящие по рубцам… — Сука… — Ким стиснул зубы, но тепло уже разливалось по животу, упрямое, назойливое. — Господи, избавь мою дурную голову от таких мыслей… Голос его звучал хрипло, почти отчаянно, будто он взывал не к Богу, а к последнему оплоту собственного рассудка. Он грубо вытер остатки мази с пальцев о полотенце и резко развернулся к шкафу. Шаги его были тяжёлыми, злыми, будто он хотел растоптать эти греховные фантазии под каблуками. Шкаф встретил запахом нафталина и застоявшейся ткани. Костюм священнослужителя последний относительно чистый висел в углу, одинокий, ожидающий своего часа. — Две недели… — скривился старший батюшка, снимая его с вешалки. Ткань пахла мылом и легкой затхлостью, но это было лучшее, что у него осталось. — Хотя бы не воняет потом, — пробормотал он, натягивая рубашку. Но даже сквозь ткань он чувствовал жжение ран и стыдное тепло внизу живота.

***

             Батюшка Ким не мог больше терпеть это томительное ожидание. Нервы его звенели, как церковный колокол, а под кожей ползали мурашки, предчувствуя что-то крайне радикальное. В десять вечера, на целый час раньше назначенного времени, он уже шарил в темноте у стен церкви, проклиная каждый хруст ветки под ногами. Последний священник только что ушёл, тяжелые дубовые двери захлопнулись с глухим стуком, засов щёлкнул, и теперь он остался один. Совершенно один. Если, конечно, не считать того, кто должен был вот-вот прийти. Ким закусил губу, продолжая метаться между кустов, как загнанный зверь. — Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт… Он не мог заставить себя стоять на месте. Не мог перестать думать. — Ээээ, кто там?! Резкий, знакомый до мурашек голос врезался в тишину, и Ким вздрогнул, будто пойманный на краже. — Выходи на свет лунный, ирод клятый, а то поджарю к чертям собачьим! Прежде чем он успел ответить, тьму разорвал алый свет: пламя вспыхнулось на ладони Чонгука, осветив его лицо снизу вверх, а именно острые скулы, прищуренные глаза, оскал, больше похожий на волчий, чем на человеческий. — Чонгук?! Это я!       Тэхён вывалился из тени церковной стены, подняв руки в жесте сдачи. Лунный свет упал на его гладкое, неестественно бледное лицо, на безупречно выбритый подбородок, на слишком аккуратные складки относительно свежего костюма, будто он воистину готовился не к бою, а к свиданию. — Свои… свои… — пробормотал он, но голос предательски дрогнул, когда взгляд Чонгука скользнул вниз, останавливаясь на его лице, а затем на одеянии. — Тэхён… Вы как будто расцвели с нашей последней встречи. Голос Чонгука звучал мягко и слишком изучающе. Пламя на его ладони погасло, но в глазах остался опасный блеск, говорящий о том, что юный священник понял больше, чем сказал. — Хорошо выглядите. Тэхён почувствовал, как горят уши. — С-спасибо… Заикание? Он никогда не заикался. Ни перед демонами, ни перед паствой, ни перед самим архиереем. А сейчас… Сейчас язык будто прилип к нёбу. Чон прищурился, шагнув ближе. Лунный свет скользнул по его скулам, освещая едва заметную ухмылку. — Погодите-ка… А что Вы делаете тут так рано? Ким сглотнул, чувствуя, как капля пота скатывается по спине. — А ты… сам что тут делаешь так рано? Голос сорвался на фальцет. Чонгук рассмеялся. — Думаю, я по той же причине пришёл чуть раньше, что и Вы. Не смог высидеть банально, так что решил явиться в десять и подготовить всё своими руками. Мне не сложно. Голос звучал неестественно ровно, будто заученный текст. Юный батюшка тихо хмыкнул, прищурив один глаз: подмигивание вышло развязным, почти дерзким. — Ну раз уж мы оба такие нетерпеливые… Он развернулся на сто восемдесять градусов. — Прошу следовать за мной, батюшка Тэхён. Тэхён замер на секунду, ощущая, как что-то горячее сжимается в груди, предвкушая все события. — Я… конечно. Он шагнул следом, чувствуя, как земля под ногами будто наклоняется, уводя его вниз, в темноту, в то, от чего больше не будет спасения.

***

      Секунда за секундой, минута за минутой: время тянулось невероятно тягостно, наполняя часовню тяжелыми стонами и прерывистым дыханием. Священники, коленопреклонённые перед алтарём, выводили последние линии ритуального символа. — Ммм, вроде… вышло точь-в-точь. Чонгук приподнялся, смахивая капли пота с виска. Взгляд скользнул по только что законченному знаку, останавливаясь на одном из изгибов, слишком отточенных, чтобы быть просто рисунком. — Да… Старший батюшка медленно поднялся, отряхивая колени. Пальцы его подрагивали, когда он листал страницы той самой книги эретиков. — Несомненно, они идентичны.       Символ, раскинувшийся перед ними, был чудовищно сложен и многослоен. Внешние кольца усеяли заострённые шипы, чёрные, будто выкованные из душ злых людей. Они впивались в воздух, создавая невидимый частокол, тобишь защиту от враждебных сущностей, что могли почуять ритуал и ринуться на его срыв. Далее — пентаграмма. Перевёрнутая, пронзённая по центру вертикальной стрелой, она разрывала саму идею зла, подчиняя его своей геометрии. Контуры её пульсировали, будто живая рана на полу часовни. По краям руна Альгиз, острые линии, напоминающие поднятые клыки. Оборона. Предупреждение. А в центре — Турисаз. Молот. Разрушение. Он давил на пространство, искривляя его, готовый размозжить всё, что посмеет приблизиться. И всё это оплетала цепь. Тонкая, но неразрывная, она обвивала символ, как удав добычу. Последний барьер. Последняя ловушка. — Если сверхдемон слишком близко к нам приблизится… — Чонгук провёл пальцем по цепи на рисунке, — Это свяжет его. Лишит движения. И даст нам шанс не помереть. Тэхён молча кивнул. — Волнуетесь? Вопрос Чонгука прозвучал неожиданно, расколов наступившую тишину в церкви. Тэхён оказался в ступоре на мгновение, глаза расширились ведь он не ожидал такой прямоты. — Я?.. Да, если честно. Признание поразительно легко сорвалось с его губ. — Но ради жизней других людей я готов рискнуть. Чонгук хмыкнул, поравнявшись с ним. — Ха… А вы считаете, что люди заслуживают такого великого поступка самопожертвования с вашей стороны, Тэхён? Он шагнул ближе. — Такие, как Лютер, к примеру… Губы искривились в улыбке без тепла. — …заслуживают только сырое место в земле обетованной. — Не все такие, — повысив голос, практически прокричал старший батюшка. Чонгук только лишь сухо рассмеялся. — А Вы наивный. — Нет, я просто более оптимистичный. Тэхён сделал паузу, губы его дрогнули, прежде чем он продолжил. — Я верю, что хорошие люди, коих всё же больше, заслуживают жизни. Его голос звучал тихо, но упрямо, будто он отказывался отпускать эту веру даже сейчас, после «знакомства» с людской тьмой. Чон приподнял бровь, а уголок рта дёрнулся в лёгкой усмешке. — Так же я считаю, что и ты, Чонгук, должен прожить долгую и счастливую жизнь. Тэхён посмотрел прямо на него с чистой искренностью в очах. — Ведь ты мне видишься отнюдь недурным парнем… Он замялся, скула дёрнулась, слова давались неимоверно тяжело. — …несмотря на свою… свою любовь к мужеложеству. — Я польщён, батюшка Ким. Юный батюшка начал медленно расхаживать из стороны в сторону, его шаги звучали глухо по каменному полу. Тень от его фигуры ломалась на белых стенах, становясь то длиннее, то короче. — Но… Он остановился, повернулся к Тэхёну, буравя того тёмным взглядом. — У меня имеются чуть больше грехов, чем просто одно мужеложество. Губы растянулись в печальном оскале. — И, если бы вы о них узнали… Он понизил голос практически до шёпота. — …то так бы не думали. Тэхён смотрел на него, не отводя глаз, в коих не было страха, а только стойкая решительность в собственных словах. — Возможно, так оно и есть. Он сделал паузу, перевёл дыхание. — Но на данный момент моё мнение таково. Чон резко отвёл свой взор куда-то на правую стенку, где были выложены изображение святых покровителей церкви из цветного стекла, и призадумался. Секунд десять продолжались его думы, после чего он что-то, видимо, для себя решив, легонько кивнул головой. Тишина.       — Вы какое оружие с собой взяли? Вопрос Чона прозвучал довольно неожиданно и резко. Его глаза впились в лицо Тэхёна, выискивая малейшие изменения в выражении. Тэхён задумался на мгновение, после чего его лицо просветлело от приятных воспоминаний. — Где-то лет семь тому назад… Он начал медленно, будто перебирая старые, дорогие сердцу образы. — Мне подарил один кузнец за спасение своей дочери из лап демона маленькое копьё. Чонгук насупился, глаза сузились, он явно не ожидал такого ответа. Ким достал что-то из внутреннего кармана пиджака: небольшой, завёрнутый в тёмную ткань предмет. Младший наклонился вперёд, пытаясь разглядеть, но Тэхён приподнял ладони, приблизив их к губам. И начал шептать. Слова лились странным, гортанным языком: древним, забытым, полным власти. Воздух заколебался, свечи погасли на мгновение, а тени на стенах заметались, будто испугавшись. Чонгук окаменел, ощущая, как мурашки побежали по спине. Он никогда не слышал таких заклинаний и такого языка, что выбивало из колеи.       В руках старшего священника, как по мановению волшебной палочки, появилось копьё. Оно было небольшим, но совершенным: позолоченное древко, искусно выгравированное узорами, которые переливались при свете. Но больше всего поражало остриё. Оно светилось тусклым, бурым свечением, будто засохшая кровь. Чонгук не смог сдержать резкий вдох удивления. Тэхён же смотрел на оружие с тихой грустью, будто вспоминая что-то давно утраченное. — И, как сказал кузнец… Речь его затрепетала. — «Батюшка Тэхён, это копьё вам поможет в тот момент, когда вы будете думать, что всё кончено». — Оно… поразительное. Голос Чонгука сорвался на непривычной ноте что-то между восхищением и первобытным страхом. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда волны энергии от копья ударили в него, заставляя кожу покрываться мурашками. — Я не знаю, какая магия в него вложена… Он медленно провёл языком по пересохшим губам, глазами не отрываясь от буроватого свечения острия. — Но энергетика исходит просто бешеная. — Надеюсь, наши шансы на выживание с ним вырастут хотя бы на один процент. Тэхён нервно усмехнулся, поворачивая копьё в руках так, что бурое свечение на мгновение осветило его усталое лицо. Чонгук застыл, затем неохотно провёл рукой по скрытому внутреннему карману своего пиджака. — А у тебя что за пазухой? — настаивал Тэхён, заметив его колебание, — Ты же упоминал, что заказывал оружие у местного кузнеца. Молчание. Затем тихий звук сминаемой ткани. Чонгук вытащил что-то, завёрнутое в чёрный шёлк. Его пальцы развернули материал с некой медлительностью. Это был клинок, но не простой. Он казался слишком тонким, почти прозрачным, будто выкованным из льда или застывшего лунного света. По всей длине лезвия пульсировали фиолетовые прожилки, напоминающие вены. — Это… — Чонгук глотнул, его голос внезапно осип, — …не совсем оружие. — Тогда что? — Тюрьма. Он поднял глаза на Тэхёна, и в них горел странный огонь. — Чтобы запереть сверхдемона. — Стоп…а такая вообще существует? Глаза Кима сужаются, а руки крепче сжимают копьё. — Да, на обратном обороте книги эретиков, как раз говориться о ней: что надо сделать, чтобы она заработала и как она, собственно, работает. — Посвяти, пожалуйста, меня вкратце в детали, Чонгук. Забурив руку в карман, юный батюшка достаёт оттуда часы — старинные, серебряные, с треснувшим стеклом. Стрелки беспощадно приближаются к роковой отметке. — Боюсь, я уже не успею. До двенадцати остаётся пять минут. Поэтому просто доверьтесь мне. Чонгук поднимает взгляд, его глаза поныне бывшие неуверенными загорелись лихорадочным блеском. — Нам пора начинать наш ритуал. — Неужели время пролетело так быстро? Голос Тэхёна сорвался на высокой ноте, его лицо побледнело до мертвенной белизны, словно вся кровь разом отхлынула от кожи. Но Чон уже двигался к нему. Его пальцы впились в древко копья, вырывая его из рук Кима с неожиданной силой. — Что ты делаешь, Чонгук?! — Готовлюсь. Ответ прозвучал сухо. Юный батюшка шагнул к алтарю, его тень растянулась по полу, сливаясь с очертаниями символа. Два предмета копьё и клинок легли в деревянную выемку. Потом же... Пальцы скользнули к пуговицам пиджака. Первая — со щелчком. Вторая. Третья. Пиджак приземлился под ноги Чона.       Рубашка последовала за пиджаком, мягко шлёпнувшись на пол и оголив сухое, поджарое тело с чётко прорисованными мышцами, как у древнегреческой скульптуры, с гладкими, упругими волокнами, выточенными годами лишений и тяжёлой работы. Нежная тонкая шея с уже немного побледневшими синяками и острые молочные ключицы притягивали к себе всё внимание, а плоский живот, с напряжёнными вертикальными мышцами, трепетал при каждом вздохе. Пышные бёдра, переходили в жилистые ноги, а руки с рельефными бицепсами и чётко выделяющимися венами, напрягались при каждом движении, наливаясь кровью. Татуировки чёрные и аскетичные, подчёркивали эстетику его юного тела. Тэхён словно прирос к одному месту, его глаза скользили по каждому изгибу, каждой мышце. Губы пересохли, а сердце забилось, как сумасшедшее. — А Вы что стоите? Голос Чонгука вывел Кима из забытья. — Раздевайтесь. Вы же не хотите, чтобы наша одежда испачкалась по ходу ритуала? Он усмехнулся, подмигнув левым глазом. — Или Вы предпочитаете, когда Вас раздевают? Я могу помочь. Тэхён сглотнул. — Нет…нет, я сам. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к своему пиджаку. Первый щелчок пуговицы прозвучал оглушительно громко в тишине церкви.