Сладость грехопадения

      Сердце отстукивало бешеный, хаотичный ритм, словно пытаясь вырваться из груди. Каждый удар отдавался глухим гулом в висках и сильной дрожью по всему телу. В глазах не было света — только сплошная тьма, пронизанная странными, плавающими спиралями и вспышками фосфоресцирующей ряби. Они мерцали, как далёкие звёзды, сквозь толщу океана. Тело… Существовало ли оно? Он не чувствовал ни рук, ни ног. Только всепоглощающий, нестерпимый жар. Он пылал и плавил изнутри, будто его вены были наполнены не кровью, а расплавленным железом. Единственное смутное желание, проплывавшее в этом аду — нырнуть во что-то холодное, хоть в ту самую вонючую речушку под мостом, лишь бы сбить этот огонь.       — Тыдыц… Жаркое тело внезапно подбросило вверх и тут же шлёпнулось на что-то твёрдое и тряское. Мышцы свело судорогой, а дыхание спёрло. — Тыгыдыц… Снова подброс. Ухаб. Он лежал на чём-то деревянном, дышал пылью и какой-то травой…может, это сено? — Вы…ожете ехать…ратнее? — прозвучал обрывками откуда-то сверху настойчивый, молодой голос, пробивающийся сквозь гул в ушах. Тишина. Затем усталый, сдавленный вздох и скрип дерева. — …тараюсь, батюшка… Гук. Он пытался изо всех сил открыть веки, на которые как будто бы повесили пуд соли, и старания его были вознаграждены: мир медленно начал проясняться.       Тьма отступила, сменившись слепящим светом одной маленькой свечи в центре деревянного пространства. Тряска. Телега. Он лежал на телеге, заваленный сеном. А на козле сидел какой-то незнакомый мужчина и правил лошадью. И самое главное — адский жар начал отступать, сменяясь простой, невыносимой ломотой во всём теле. Он был жив. Священник Ким Тэхён чудом был жив.       Зрачки медленно блуждали по ночному небу. Бесчисленные звёзды сияли холодным, но удивительно мягким светом, притягивая к себе всё внимание. На мгновение Тэхёну показалось, что он попал на страницу какого-то любовного романа, а не в свой собственный готический, пропитанный кровью и ужасом кошмар. Затем его взгляд, всё ещё затуманенный и несфокусированный, медленно пополз вверх, к фигуре, сидящей на скамье. Чон Чонгук. Юноша восседал, слегка сгорбившись, всё его внимание было полностью поглощено тёмной дорогой, убегающей вперёд, в ночь. Лунный свет, чистый и серебристый, заливал молодой профиль, делая бледную кожу почти фарфоровой, сияющей на фоне чёрного полотна ночи. Он казался одновременно хрупким и бесконечно уставшим. Тени подчёркивали круги под глазами, а губы были плотно сжаты в тонкую, напряжённую линию. Он не замечал, что Ким проснулся. Он просто взирал на дорогу, и в этом незамысловатом действии было что-то глубоко мирное и бесконечно одинокое. Тишину нарушал лишь стук копыт по утрамбованной земле да скрип колёс. Воздух был холодным и чистым, пахнущим полынью и ночной свежестью — полная противоположность смраду крови и серы, который Тэхён помнил последними. — Куда… куда мы едем? — голос старшего прозвучал обессиленно и разбито. Он чуть повернул голову, ощущая, как дерево телеги неприятно впивается в спину. — Тэхён?! — Чонгук вздрогнул и мигом бросился к лежащему батюшке, припав коленями на скрипучее дерево настила, — Вы как себя чувствуете? — Жив и хорошо, — скупо, почти грубо отрезал Ким, отталкиваясь ладонями от пола телеги. Мускулы горели огнём, каждый сустав скрипел от натуги. — Давайте я Вам помогу, — замешкавшись, Чон протянул руки, чтобы поддержать его под локоть. — Не надо меня трогать, Чонгук, — Тэхён резко выставил вперёд ладонь в чётком, отстраняющем жесте, — Я сам. — …да-да, конечно, — юный батюшка съёжился. Он виновато опустил взгляд и отполз обратно на своё место, сгорбив плечи.       Прощать Ким его не собирался. Никогда. Этот мальчишка своим эгоизмом, своей слепой жаждой мести обрёк на смерть десятки людей. Из-за него сам Ким оказался на краю. И этот ритуал… этот мерзкий, унизительный ритуал в стенах обители, который даже не сработал как следует… Погодите.       Мысль ударила как обухом. Если ритуал не удался, как они оба остались живы? Как они оказались в этой повозке? Он же помнил… помнил, как кости ломались о камень, как тьма накрывала с головой, как его окутал последний поцелуй… — Ты… расскажи, что случилось после того… как меня сверхдемон приложил о стенку? — старший с тихим стоном окончательно поднялся в сидячее положение, ощущая, как боль плетью проходит по каждой артерии. Он начал медленно осматривать себя, ощупывая грудь, рёбра, живот. — Блять… — дыхание перехватило, — И почему на мне нет никаких ран? Я точно помню, что я уже был нежильцом. На теле и правда не было ни ран, ни шрамов, ни даже синяков. Только чистая, целая кожа под порванной одеждой, будто всё, что случилось, было лишь дурным сном. Но боль — реальная, глубокая — кричала обратное. Он уставился на юного батюшку, требуя ответа безмолвным, тяжёлым взглядом. — …Я… не сейчас. Давайте не сейчас, — Чон потупил взгляд, пальцами судорожно сжимая край пиджака. Голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу, — Я не думаю, что сейчас самое время говорить о таких вещах. Тэхён молчал, очами буравя Чонгука, словно пытаясь вырвать правду силой. В глазах старшего священника лопнули капилляры, делая их красными, безжалостными и с некоторой стороны демоническими. — Ты не рассказал мне всей правды в первый раз. Не рассказываешь и во второй. Ты неисправим. Молодой священник сглотнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Он резко мотнул головой в сторону извозчика, который делал вид, что не слушает, но его напряжённая спина и наклонённое ухо выдавали жгучее любопытство. — Я… я обещаю, что поведаю вам всё до капли, — прошептал он, отчаянно пытаясь вложить в эти слова максимальную искренность, — Но только тогда, когда мы вернёмся обратно в наши лачуги, — он умоляюще скользнул по лицу Тэхёна взглядом, затем снова указал легким кивком головы на извозчика, — Нам не нужны лишние глаза и уши. Между ними повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь скрипом колёс и ржанием лошадей. Ким не отводил взгляда с лика Чона, ища ложь. Но в конце концов он лишь сдавленно выдохнул, откинувшись назад к сену.       — …Едем хоть куда — сказать можешь? — пренебрежительно бросил старший батюшка, уставившись на длинную ночную дорогу, нарочито не глядя на младшего, с тоном полным скрытого раздражения и недоверия. — К Бёрку путь держим, — тихо, но чётко ответил тот, не отрывая взора от тёмного полотна дороги. — …К Бёрку? — Тэхён резко повернул голову с неподдельным изумлением, смешанным с тревогой, — Это значит, сверхдемон… — Повержен, — Чон безэмоционально перебил его. Он коротким, резким движением кивнул куда-то в сторону, — Посмотрите в правый бок. Ким, движимый внезапным любопытством и остатками неверия, наклонился к краю телеги и отодвинул уголок какого-то грязного серого брезента. Там, в придорожной пыли, среди колючей травы, волочилось нечто большое и тёмное. Это была голова сверхдемона. Её стеклянные глаза, тусклые и пустые, смотрели в ночное небо. Изодранная кожа, почерневшая от запёкшейся крови, слипалась с грязью. Из полуоткрытой пасти, полной сломанных клыков, ещё сочилась чёрная, густая жижа. От неё веяло слабым, но отчётливым смрадом тления и серы. Тэхён отшатнулся, резко отпустив брезент, сразу побледнев кожей. Он медленно перевёл взгляд на профиль Чонгука, на его сгорбленные, но напряжённые плечи. Впервые за этот вечер в кимовых глазах, помимо гнева и обиды, промелькнуло нечто иное — шок и смутное, не укладывающееся в голове понимание того, что этот юнец, этот «ненавистный мальчишка», сделал то, что не смогли они все вместе. И теперь вёз трофей, как охотник, возвращающийся с добычей. Он не сказал больше ни слова. Просто откинулся назад, в тень, и уставился в темноту, но теперь его молчание было иным — тяжёлым, полным новых, неотвеченных вопросов.

***

      К дворцу царевича они подкатили, когда уже светало. Небо на востоке разгоралось персиковым и сиреневым, а по его своду, словно стаи перелётных птиц, медленно и величаво плыли белые облака причудливой формы. Воздух был свеж и прохладен, пахнул дымком из дальних труб и влажной землёй.       Большую часть пути Ким провёл в полудрёме. Его болезненное сознание то увязало в липкой, беспокойной мути, то выныривало от резкой тряски, когда колёса наскакивали на очередной ухаб. Каждый кочок отзывался глухой болью во всём теле. А ещё этот жар — внутренний, назойливый, будто в жилах вместо крови текла кипящая лава. Он винил во всём схватку с сверхдемоном и тот сокрушительный удар, что отбросил его к стене. Мысль о том, что его воскресила та самая, ненавистная демоническая кровь, даже не приходила ему в голову.       Чонгук же всю дорогу не сомкнул глаз. Он сидел, уставившись в темень ночи, пустым и остекленевшим взглядом, будто гипнотизировал саму тьму, пытаясь найти в ней ответы на не заданные вопросы. Лишь под утро, когда силы окончательно оставили его, он сдался под бремнем усталости. Он не лёг, а скорее рухнул на скамью, прикрыв глаза тяжёлыми веками. Но и тогда его сон был тревожным и поверхностным. Юный батюшка то и дело вздрагивал, его веки приподнимались, и тусклый, усталый взгляд скользил к неподвижной фигуре Тэхёна, будто проверяя, на месте ли он, цел ли. И лишь убедившись, он снова с усилием закрывал глаза, погружаясь в беспокойное забытьё ещё на несколько минут. Два священника подъехали ко дворцу в этом зыбком, разбитом молчании — один между сном и бодрствованием, другой — между жизнью и смертью, которую он уже успел познать.       — Чем могу быть полезен, господин… — начал гвардеец у внушительных кирпичных ворот. Стены дворца уходили вглубь горного леса, теряясь в утренней дымке. — Ким Тэхён, — старший батюшка выпрямился, стараясь скрыть слабость, — Меня зовут Ким Тэхён, а это… — он указал большим пальцем за спину, где Чонгук нервно переминался с ноги на ногу, избегая взглядов, — …мой помощник, Чонгук. Мы батюшки этого уезда. — Я вас понял, преподобный Тэхён, — гвардеец вежливо склонил голову в легком поклоне, — Так чем я могу Вам помочь? — Нам нужна аудиенция у царевича Бёрка, — Тэхён говорил чуть запыхавшись, непроизвольно прижимая ладонь к боку, где всё ещё пылали зачатки внутреннего жара, — Срочно. — С Вами всё в порядке? — стражник нахмурился, заметив, как тот хватается за бок, — Может, вам вызвать врача? — Нет-нет, мне нужна аудиенция и ничего более, — Ким чуть повысил голос с неким раздражением. — Хммм… а вы писали уважаемому Бёрку письмо загодя? — гвардеец покачал головой, губы поджав в тонкую линию, — Без этого, увы, никак… — Мы не… — начал старший, но его перебил Чонгук, внезапно сделавший шаг вперед: — Слушайте сюда, — голос юноши прозвучал тихо, но с такой ледяной, неестественной уверенностью, что оба собеседника невольно замолчали. Его глаза, налитые кровью от бессонницы, горели странным огнём, — Передайте дорогому царевичу, что мы вдвоём с батюшкой Ким Тэхёном недавно отправили обратно в адское пекло сверхдемона, о котором из-за своего непрофессионализма Вам не доложил архиерей Лютер, — он подошёл вплотную к стражнику, не моргнув и глазом, — И, естественно, мы привезли доказательства этого события. — …Что?! Сверхдемон?! — гвардеец отшатнулся с неверием на лике, — Этого не может быть! — Если не верите, то посмотрите сами, — Чон резким кивком указал на грубый брезент, наброшенный на задок телеги. На его краю проступало тёмное, маслянистое пятно, — Не бойтесь. Теперь-то он вас точно не укусит. Караульный заколебался. Его взгляд метнулся от истощённого, но полного решимости лица Чонгука к непроницаемому лику Тэхёна, а затем к зловещему свёртку у повозки. Протокол и письма внезапно показались смехотворными перед лицом такого заявления. Он резко выпрямился, посерьёзнев. — Ожидайте здесь. Я доложу его высочеству, — и он, не сказав больше ни слова, развернулся и быстрым шагом скрылся в тени массивных ворот.       Ким тяжело вздохнув, развернулся к Чонгуку с лицом, искаженным гримасой боли и презрения. — Манеры покинули тебя вместе с честностью, да, Чонгук? — он язвительно оскалился, но в следующее мгновение его собственное лицо побелело, — Гхмммм… — глухой стон вырвался из его груди. Острая, сверлящая боль в виске заставила пошатнуться и машинально опуститься на одно колено, уперевшись ладонью в холодную землю. — Не делайте резких движений! — юный священник бросился к нему с испуганным кличем наперевес, — Давайте я Вас понесу? — он протянул руку. — Не… нет, не надо, — Тэхён с силой растирал висок, будто пытаясь вдавить боль обратно. Он отшатнулся от протянутой руки, словно от огня, — Я думаю, что чётко обозначил тебе, что не нуждаюсь в помощи от такого человека, как ты, — каждое слово было отточенным лезвием, полным ядовитой едкости. — Но… — начал было Чонгук, в глазах которого тлела обида и беспомощность.       В этот момент в проёме ворот, запыхавшись, видимо от бега, появился вернувшийся гвардеец. Он вытянулся по струнке, стараясь перевести дух. — Преподобные Тэхён и Чонгук… — он выдохнул, почти кланяясь, — Скорее заходите во дворец. Его величество Бёрк ждёт вас. Эти слова повисли в напряжённом воздухе, на мгновение остановив всё: и боль Кима, и отчаяние Чонгука. Приглашение было произнесено. Дорога открыта. Тэхён с усилием поднялся, до конца выпрямляясь и стараясь скрыть дрожь в ногах. Он бросил на Чона последний тяжёлый взгляд, полный уверенности в своих словах, и пошёл вперёд, мимо гвардейца, в зияющую тень дворцовых ворот. Младший на секунду оторопел, и его протянутая рука медленно опустилась. Затем, стиснув зубы, он последовал за старшим, готовый войти в логово власти, к которому они так долго стремились.

***

      Дворец встретил их гнетущей помпезностью. Высокие мраморные колонны, казалось, упирались в самое небо, но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что они всего лишь держат массивный куполообразный потолок, расписанный пышными фресками, изображавшими славные, кровавые и давно забытые победы. Воздух пах пылью, воском и властью. Из центрального зала, где они стояли, расходилось множество длинных коридоров, уходящих в полумрак. Одни вели в покои, другие — в залы для собраний, третьи — в королевские тюрьмы. Каждый поворот таил в себе неизвестность. Любой другой на их месте застыл бы в немом благоговении, охая и ахая. Но батюшки Тэхён и Чонгук лишь медленно тащились за караульным, ведь их взгляды были устремлены внутрь себя. Их не интересовало величие — лишь скорейшее разрешение всей этой каши со сверхдемоном, чудовищным поведением Лютера и тяжёлым грузом между ними.       — Как войдёте, преподобные… — гвардеец замер перед громоздкой железной дверью, украшенной барельефами, вытянувшись неестественно прямо, — …не забудьте поклониться царевичу настолько низко, насколько вам позволяет ваша растяжка и… состояние. Он скользнул глазами по Тэхёну, с трудом стоящему на полусогнутых в коленях ногах, с лицом, залитым потом от боли. — Всё ясно? Ким лишь кивнул, сжав зубы. Чон молча склонил голову в знак понимания. Они обменялись коротким, мгновенным взглядом — в нём не было примирения, лишь общая усталость и понимание необходимости играть по этим чопорным правилам. Дверь со скрипом отворилась, впуская двоих батюшек в тронный зал.       Зал поприветствовал их ледяным, бездушным величием. Огромное пространство, отполированное до зеркального блеска, покрытое белым мрамором, поглощало весь звук и свет. В центре, на возвышении, стоял одинокий трон, и на нём, словно наглый ворона на ветке, восседал юноша — царевич Бёрк. Не успев переступить порог, Тэхён рухнул на оба колена. Мраморный пол больно отозвался в костях. Он вцепился пальцами в холодный кафель, пытаясь удержаться в сознании. В висках стучало, перед глазами плясали калейдоскопы ярких огоньков, а в ушах стояли навязчивые, гулкие помехи. — Тэхён, давайте я Вам всё-таки помогу. Не отталкивайте меня, — голос Чонгука прозвучал совсем рядом, настойчиво, но без прежней робости. Его рука уверенно обхватила старшего под локоть, — Я не хочу Вам навредить. — Хкхкх… — Ким проскрипел зубами, чувствуя, как боль пронзает всё тело. Гордыня сдалась под натиском физического бессилия, — Чёрт с тобой… помогай. Лицо молодого священника, казалось, просветлело — не от радости, а от снятия тяжёлого груза сопротивления. Он мягко поднял старшего с колен. — Вот так… обопритесь о меня. Чонгук, аккуратно придерживая того за поясницу, повёл его к трону.       И тут взгляд Тэхёна, несмотря на пелену в глазах, зацепился за брезент в стороне от трона. Он был откинут, и на мраморе лежало то, что осталось от сверхдемона. Лицо ирода застыло в гримасе шока, ужаса и удивления. Но это было не главное. Раны на шее… Они были не ровными, как от клинка, а рваными, изодранными, будто чудовище разорвал на куски дикий зверь. Следы когтей. Острых, мощных, нечеловеческих.       «Стойте… Эти раны… Они не могли быть нанесены оружием…» — мысль пронзила мозг Тэхёна, холодная и отчётливая.       «Такое рваное отсечение… могло быть сделано только когтями… Что, вашу мать, произошло, когда я был в отключке?» Он медленно, очень медленно перевёл взгляд на Чонгука, который вёл его под руку. На его руки. На его спокойное, сосредоточенное лицо. Ледяная догадка, страшная и невероятная, начала кристаллизоваться в его сознании, отодвигая даже боль.       «Да нет… не может быть» — яростно отбивался мозг, отказываясь принять заключение.       «Но сверхдемон же не всю правду о Чонгуке тогда договорил…» — нашептывал внутренний голос, полный подозрений.       «И что? Не факт, что именно этот секрет хотел он раскрыть. Да и тем более я бы почувствовал по запаху… по энергии, что с ним что-то не так», — пытался убедить себя Тэхён, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — «Я просто параною.»       «А кто тогда убил сверхдемона? Кроме Чона никто это бы не смог сделать…»       « … »       Внутренний монолог прервал лёгкий, но упорный толчок в спину. Чонгук, всё так же поддерживая его, мягко подтолкнул, напоминая о необходимости поклона. Они замерли перед троном. Бёрк, худощавый, как ветхая палочка, юноша, сидел с неестественно прямой спиной. Его изумрудные глаза внимательно, без детской наивности, изучали их. Он казался одновременно молодым и бесконечно старым, излучая ауру не по годам зрелой мудрости. Тэхён попытался склониться, но его тело предательски согнулось пополам от нового приступа хриплого, раздирающего кашля. — Прошу вас, не заставляйте себя соблюдать эти официальные правила, пока Вы в таком плачевном состоянии, преподобные Тэхён и Чонгук, — голос царевича прозвучал неожиданно мягко и лишённым надменности. Он сам легко кивнул головой, почти кланяясь, — Это я должен кланяться Вам в ноги за спасение моей страны, а не Вы мне. — Да нет, вы что, — почти машинально воскликнул Чон, всё ещё придерживая старшего, — Любые другие священники на нашем месте бы поступили точно так же. Но его слова повисли в воздухе, наткнувшись на тяжёлую, полную сомнений тишину со стороны Тэхёна и на проницательный, всё понимающий взгляд юноши. Царевич видел не только их раны, но и ту пропасть, что лежала между ними. И, возможно, видел гораздо больше, чем они могли предположить.       — …Я думаю, Вы нуждаетесь в медицинском уходе и в плотном питании после сражения с этим… — Бёрк с лёгкой гримасой отвращения кивнул в сторону зловещего свёртка, — Монстром. Я настаиваю, чтобы Вы остались во дворце. О Вас тут хорошо позаботятся. — Простите, но мы вынуждены отказаться, — твёрдо отрезал старший батюшка. Он не глядя на Чонгука, уставился куда-то в пространство за спиной царевича, — Так как у нас накопилось… много дел у себя в уезде, — он сделал паузу, собираясь с силами, — Правда, в одном из дел Вы можете нам помочь. — Говорите. Я весь во внимание, — Бёрк слегка наклонился вперёд со сосредоточенным выражением лица, — С удовольствием помогу людям, спасшим миллионы жизней. — Мы… с Чоном… — Тэхён коротко, почти резко кивнул в сторону младшего, — …требуем, чтобы Вы, Ваше высочество, немедленно сместили с поста архиерея высокопреподобие Лютера.       Несмотря на боль, он выпрямился во весь рост, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел в них до роковой встречи со сверхдемоном. Царевич замер. Его изумрудные глаза сузились, изучая их с внезапной пронзительностью. Он видел не двух измождённых священников, а непоколебимую решимость. Затем его взгляд смягчился, но не потерял глубины. — Архиерей Лютер… — он произнёс имя медленно, взвешивая каждую букву, — Это весьма серьёзное обвинение. А по какой причине вы требуете таких жёстких мер? Бёрк ждал не эмоций, а фактов. Он понимал, что за этой просьбой стоит нечто большее, чем простая обида или разногласия. — Во-первых… — Ким откашлялся, давая блядской мокроте пройти по горлу, — …я предупреждал Лютера о том, что есть огромная вероятность появления в городе сверхдемона. Высокопреподобие проигнорировало мои слова, сославшись на то, что это недоказанный факт, — он сделал паузу, давая словам осесть, — Но даже тогда, когда десятки детей и женщин умерли, будучи растерзанными этим иродом… даже тогда Лютер и глазом не моргнул, чтобы связаться с Ассоциацией Священников и выделить кого-нибудь нам на помощь. Услышав это, Бёрк откинулся на спинку трона. На его лице, обычно таком собранном, впервые промелькнули тени детского замешательства и волнения. Он выглядел внезапно очень юным и подавленным тяжестью услышанного. — Это тяжкое преступление… сокрытие информации о демоне, — тон его голоса дрогнул, — За такое людей казнят. — Но это ещё не всё… — тихо, но чётко вступил в диалог Чонгук, не поднимая глаз от пола, — Лютер часто использует свои полномочия в незаконных целях: будь то казнь человека за какую-либо мелочь или проступок. Или… — он нервно сглотнул, говоря ещё тише, — Действия сексуального характера против воли. Царевич замер, будто в него ударили молнией. Он сидел неподвижно, не веря своим ушам. Его взгляд метался меж двух священников, ища хоть намёк на клевету. — Это… есть кто-нибудь, кто может подтвердить данные обвинения? — наконец выдавил он сдавленным голосом. — Мальчики из сиротского приюта, которые находятся в лазарете после того, как по приказу Лютера их высекли, подтвердят, если с ними поговорить, не давя, — твёрдо сказал Тэхён, — Я тоже могу, ибо меня так же выпороли за то, что я пытался защитить одного из воспитанников. Наступила тяжёлая пауза. Все взгляды были прикованы к Чонгуку. — …Я… меня Лютер… — он нервно закусил губу до крови, глядя куда-то вбок, — Он оказывал мне… излишнюю симпатию… — Блядь… — это слово сорвалось с губ юного царевича тихо, но с такой неприкрытой горечью и шоком, что прозвучало громче любого крика. Оба батюшки широко раскрыли глаза от изумления. Эта грубая, искренняя реакция, столь неожиданная от всегда сдержанного аристократа, была красноречивее любых официальных заверений. Она показала, что он не просто правитель — он живой человек, и он верит им.       — На самом деле… я давно не в восторге от работы высокопреподобия Лютера, — начал Бёрк, устало потирая переносицу. Его лицо выдавало глубокую усталость от скрываемого разочарования, — Я слышал такие же жалобы, как и у Вас, но от других людей… — Но почему вы тогда ничего не сделали? — Ким перешёл на яростный выкрик. Он едва устоял на ногах, содрогаемый от напора эмоций и поднявшегося давления. — Я бы с радостью вышвырнул его с должности, — ответил царевич с горькой беспомощностью в глазах, — Только моя юность не позволяет мне этого сделать без позволения Йоханны. Без её разрешения я, увы, бессилен. — Вы знаете, что она его двоюродная родственница? — тихо, но чётко спросил Чонгук, приподняв бровь. — И об этом я наслышан… — Бёрк горько усмехнулся. Это был жест человека, который давно понял, в каких сетях родственных связей он запутан. — Значит, пока вы несовершеннолетний, ничего сделать нельзя? — с отчаянием в голосе заключил Тэхён. — …Почему же. Можно, — вдруг лицо царевича просветлело, а в его изумрудных глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь, — У меня созрел план ещё тогда, когда я узнал о создании оппозиции, которая хочет, чтобы я ушёл с трона. Я собираюсь сотрудничать с ними, а Йоханну… отдать на растерзание, — практически шепотом рассказывал он, — Ибо, как мачеха, она — злобная ведьма, а как политик… Вы сами видите, что она покрывает своего двоюродного брата-негодяя. — И когда Вы собираетесь этот план привести в действие? — спросил Чонгук, пока в его мозгу кипел аналитический огонёк. — На данный момент я не смогу ответить на этот вопрос, — Бёрк покачал головой, снова надевая маску юного, но мудрого правителя, — Перестановка в правительстве требует времени. Осторожности. — А сейчас нам что делать с Лютером? — Тэхён с силой топнул ногой, и эхо гулко разнеслось по залу. Его лицо исказила ярость, — Каждый день он либо кого-нибудь убивает, либо домогается! Каждая минута на счету! Наступила напряжённая пауза. Бёрк закрыл глаза, будто взвешивая что-то на невидимых весах. Затем он открыл их. Взгляд его был твёрдым и категоричным. — …Я даю вам официальное разрешение на устранение Лютера любыми методами, — он сделал акцент на последнем словосочетании, — Рассматривайте это как королевский указ. Очистите мою землю от этой гнили. А я… я разберусь с последствиями и с Йоханной. Это было не просто разрешение. Это было благословение на убийство. И в мраморной тишине тронного зала оно прозвучало как напутствие к прямым действиям.