Сладость грехопадения

      Дверь с тягучим, похоронным скрипом распахнулась, будто оплакивая души двух священников, вступающих в своё чистилище. Первым вошёл Чонгук шагом твёрдым и решительным с подбородком высоко поднятым. Взгляд его в чём-то даже нагловатый, скользнул по обитателям кабинета, словно бросая тихий вызов на устную дуэль. Он вошёл не как кроткий священник, а как богатый аристократ, знающий себе цену. Вслед за ним буквально прошуршав ступнями, пробрался батюшка Ким. Тело его казалось скованным, а распахнутые глаза лихорадочно сканировали пространство, выискивая детали, скрытые угрозы, намёки в интерьере. Он изучал всё: от теней в углах до пылинок в луче света.       Высокопреподобие Лютер восседал за своим столом, облачённый в известные безупречно белые, почти сияющие в полумраке одежды. Его поза была обманчиво расслабленной, но кривой, изуродованный палец методично постукивал по столешнице, отсчитывая секунды до начала разговора. Этот сухой, мерный стук был единственным звуком, нарушающим тишину.       Справа от архиерея, у окна замерла миниатюрная женская фигура. Она была повернута к ним изящной молочной спиной, сзади которой длинные, распущенные волосы цвета чёрной космической дыры ниспадали тяжёлыми волнами почти до талии. До прихода батюшек она стояла неподвижно, всматриваясь в происходящее за стеклом с таким напряжённым вниманием, будто читала в уличной суматохе государственные поручения. А затем, точно отмерив паузу, женщина медленно, церемониально развернулась плавным и полным неестественного для столь хрупкой внешности движением. Теперь лицо этой особы, бледное и с тонкими, словно вырезанными из хрупкого гранита чертами, было обращено к вошедшим. В ее глазах, тёмных и бездонных, не читалось ровным счётом ничего, и сложно было предсказать, какое впечатление произвели на нее священники.       Тэхён обмер в самом центре кабинета, словно парализованный, сгруппировавшись в напряженную позу: его плечи отошли назад, а замутненный, направленный на архиерея взор был полон такой нескрываемой вражды, что воздух, казалось, загустел от её интенсивности. Лютер, заметив этот накал эмоций, лишь злобно усмехнулся. Уголок его рта дёрнулся, обнажив на мгновение островатые зубы. Он не сказал ни слова, но видящий глаз-то выдавал всю его подноготную: в нем читалось хищное удовольствие от осознания того, что он смог вызвать в Киме такие сильные негативные спазмы. Он наслаждался этой ненавистью, как гурман — редким вином.       Рядом со старшим батюшкой, чуть позади, стоял Чонгук. И вот его собственная поза была образцом некоторого рода уважения: он слегка улыбался, склонив голову набок. Младший искренне старался не замечать вызывающего поведения Тэхёна, всей своей сущностью стремясь сохранить видимость абсолютной педантичности и вежливости к ритуалу. Именно он и нарушил тягостную тишину, висевшую в кабинете. — Приветствую Вас, уважаемый архиерей, — сказал Чонгук ровно и почтительно без малейшей дрожи. И, следуя уже знакомой схеме, плавно и глубоко поклонился в пояс, утаив на секунду выражение своего лица. Одновременно с этим его рука, скрытая от посторонних глаз, резко и сильно дёрнула Кима за рукав, безмолвно, но недвусмысленно заставляя того склонить голову. Этот тайный жест являлся приказом играть по правилам, какими бы лицемерными они ни были. Старший батюшка, застигнутый врасплох, на кропаль времени потерял равновесие и был вынужден сделать неустойчивый шаг вперёд с насильственно подчиненной волей наперевес. Его поклон был несуразным, угловатым и полным унижения, но он был сделан. Лютер удовлетворенно кивнул. Поднявшись в прямоходящее положение, Чонгук, впрочем, на этом не остановился. Элегантно и бесшумно, он сместил фокус своего внимания. Теперь его сосредоточенные глаза были обращены на хрупкую женщину у окна — Йоханну. — Нет слов, как я польщён встречей с человеком, который занимает чуть ли не главенствующую роль в нашем государстве, — пролепетал он с идеально выверенной долей восхищения, лишённой напускной лести. С этими словами парень подошёл к значимой персоне и, склонив голову, опустился на одно колено. Жест был наполнен такой естественной грации, что его невозможно было назвать театральным. — Могу я поцеловать Вашу руку в знак почтения? — он поднял на женщину взгляд, в котором читалась искренняя, юношеская торжественность, — Могу я удостоиться такой чести? Йоханна кинула на Чона мимолётный, строгий взгляд, оценивающий и пронзительный. Но угодничество, поданное в такой изысканной упаковке, сделало своё дело. Черты её лица смягчились, а в уголках губ дрогнула тень улыбки. Власть любила, когда её признают с изяществом. — Что ж… — тихо, но повелительно начала женщина, заполнив своим голосом комнату, — Такому воспитанному молодому человеку я отказать никак не в праве. Она медленно, с отточенным до автоматизма достоинством, поднесла тыльную сторону своей ладони к его губам. Её пальцы были тонкими и болезненно худыми, а кожа — холодной, как камень. В этот момент Тэхён, всё ещё стоявший по центру, почувствовал, как по спине пробежала волна тошнотворного отвращения. Он видел не просто ритуал вежливости. Он видел, как его напарник, этот загадочный юноша, играет в опасную игру, целуя руку одной из самых коварных женщин в государстве. И эта игра была куда страшнее любого открытого противостояния.       Пока Ким пребывал в состоянии фрустрации, Чонгук лёгким незаметным движением приблизил голову к руке Йоханны и эфемерно, без единого звука, облагородил её кожу искусным поцелуем. В этом поступке была не только церемонность, но и странная, гипнотическая убедительность. — Хм… — женщина издала короткий, одобрительный звук, и её взгляд смягчился ещё больше, — Какой хороший мальчик. Она пальцем с длинным, острым ногтем медленно провела по волосам младшего батюшки, намеренно выбивая из собранного хвоста несколько прядей, словно метя свою территорию. Затем она глазами прошмыгнула к профилю старшего священника. — А второй… — мимика Йоханны преобразовалась в презрительное раздражение, — …манерами, как я вижу, обделён.       Тэхён насупился. Внутри всё кипело, и у него не было ни сил, ни желания участвовать в этом фальшивом спектакле. В батюшкиной голове пульсировала одна мысль: «Да пропади тут всё пропадом». — Я не желаю… — начал он грубоватым тоном, похожим на скрежет вилки по стеклу. Но его слова были перебиты. Чонгук, уже поднявшийся на ноги, стремительно приблизился к нему. Прежде чем Ким успел среагировать, младший батюшка мягко, но властно обнял его за поясницу, притянув к себе, и облокотился на его плечо, всей тяжестью своей подкачанной груди, вырывая у Тэхёна непроизвольный, сдавленный возглас: — Ох! — Простите моего наставника, — голос Чона с нотками некой вины идеально вписывался в роль заботливого ученика. Его объятие, с одной стороны, было поддержкой, а с другой — тактильным напоминанием о силе, скрытой в его теле. — Батюшка Ким в результате нашего сражения получил множество травм, и ему должно быть очень плохо и больно. Он посмотрел на Йоханну, а затем на Лютера с нужной дозой смирения. — Сами понимаете, в таком состоянии не до манер. Это была блестящая, двойная игра. С одной стороны — демонстрация покорности и заботы, с другой — тонкий намёк на их недавний подвиг, который нельзя было просто так игнорировать. И всё это — под прикрытием телесного контакта, который смущал Кима и лишал его дара речи куда эффективнее любых слов. — Ну-ну, — едко ухмыльнулась Йоханна, сделав кошачий взмах головой, после чего её выражение лица мигом сменилось на заинтересованно-просветлённое, — Мне доложили, что ты, дорогой… — она вытянула свой палец, указывая на Чона, который по-прежнему стоял рядом с Тэхёном, будто ища у того защиты или, наоборот, демонстрируя их неразрывную связь, — …убил клятого сверхдемона и привез его труп прямо к нам во дворец. Это правда? Казалось, воздух в кабинете застыл, ожидая ответа. Но младший священник, вместо того чтобы сразу ответить на прямой вопрос, отринулся от Кима и сделал несколько неторопливых шагов по кабинету, скрестив за спиной руки с проступающими под кожей сухожилиями и венами. — Что ж… — начал он, и в его голосе зазвучали лёгкие, почти игривые нотки, хотя взгляд оставался собранным, — …в Вашем рассказе, я смотрю, не хватает великой личности моего наставника Ким Тэхёна. Он остановился и повернулся к Йоханне с лицом, озаренным лучезарной, солнечной улыбкой, от которой женщина невольно сглотнула, на мгновение поддавшись юношескому заразительному обаянию. — Мы вместе убили чудище, — он сделал паузу, давая всем присутствующим вдуматься в слова — Без его опыта, хладнокровия и профессионализма я, и, смею уверенно утверждать, вся наша страна, не выжили бы. Бровь старшего священника взметнулась вверх от неподдельного изумления. Он смотрел на Чонгука, пытаясь разгадать его махинации. «Что этот мальчишка городит, сочиняя на ходу?» — скакало в голове, — «Какова его цель? Лесть? Отвлечение? Или нечто более хитрое?» — Ха, — выдохнула Йоханна. В этом выдохе помимо раздражения и любопытства читалось и зарождающееся восхищение. Она перевела взгляд на Лютера, сидевшего с ликом более похожим на кирпичную кладку. — Ты посмотри на него, — её губы тронула короткая невольная улыбка, — И к нам с уважением отнёсся, и наставника своего восхваляет. Ну что за золотце ты отыскал, Лютер? Прекрасная работа с твоей стороны. Чонгук не просто защищал старшего. Он мастерски перехватывал инициативу, вплетая архиерея и Йоханну в свою собственную, пока неясную, интригу. И самое страшное было в том, что это работало. — По-другому и быть не могло, — высокопреподобие откинулся на своем сидении, сложив пальцы домиком. Его потрескавшиеся губы растянулись в ухмылке, наполненной ложной скромностью, — Я бы на столь опасное задание в жизнь не послал бы каких-нибудь прохиндеев или новичков. Всё-таки на моих плечах и на плечах моей церкви стоит безопасность нашей страны. Это мой долг — защищать её до победного. «Подождите… Лютер ещё и из себя героя и инициатора нашего плана по убийству сверхдемона сделал?!» — мысленная буря пронеслась в голове Тэхёна, заставив того сжать кулаки, — «Вот же блядский выродок инцеста…» — Враньё! — звучно вскрикнул Ким, с силой топнув ногой по полу, разнося эхо по кабинету, — Всё до единой капли вран… Йоханна и Лютер хором воскликнули: — О чём он говорит?       Но прежде чем Тэхён успел продолжить, Чон снова, словно по мановению волшебной палочки, прилип к старшему священнику. Он накрепко обхватил его талию со спины своими руками, прижимаясь всем телом. Ким снова опешил и застыл столбом, ощущая, как жаркая волна краски заливает его шею и щёки. — Не слушайте батюшку Тэхёна, пожалуйста, уважаемые! — тревожно обратился к собравшимся он. Младший священник прижался щекой к спине старшего, словно пытаясь удержать того от рокового шага. — У него лёгкое помутнение рассудка после битвы так же наблюдается. Он не ведает, что говорит! — Рррррр… — из груди Лютера донеслось низкое, протяжное рычание. Его пальцы впились в подлокотники стула, а взгляд, полный ярости и брезгливости, был прикован к тому, как два священника стоят, слившись в неестественно тесной близости. Эта сцена, казалось, злила его даже больше, чем обвинения во лжи. — Я не думаю, что столь сильный тактильный контакт поможет Ким Тэхёну быстрее побороть беды с рассудком, — процедил архиерей сквозь стиснутые зубы. Казалось, магией очей своих он метался между двумя священниками, будто пытаясь силой разорвать эту отвратительную, по его мнению, связь. — Лютер, дорогой, — воодушевлённо напевая, вмешалась Йоханна. Она смотрела на Чонгука с восхищением, которого не скрывала, — Думаю, юноша делает всё, что в его силах, чтобы его наставник… — она скривила нижнюю губу, выражая омерзение при упоминании старшего батюшки, — …быстрее излечился от недуга. Лично меня такая преданность одухотворяет. Её слова были шипом, направленным в Лютера, и одобрением, адресованным Чонгуку. — Спасибо за столь благосклонные речи. Мне чрезвычайно приятно, — Чон кивком головы принял комплимент, не выпуская Тэхёна из объятий. Его пальцы всё так же уверенно лежали на талии старшего, словно утверждая своё право находиться здесь, в этом эпицентре власти, и диктовать свои условия.       Тук-тук-тук. Настойчивый стук в дверь разрезал напряжённую атмосферу. Дверь распахнулась, не дожидаясь ответа. На пороге стоял один из гвардейцев, с бесстрастным лицом и собранной позой. — Госпожа Йоханна, нам нужно срочно ехать в замок. Мы опаздываем на собрание по распределению казны, — доложил он механически. Женщина закатила глаза с наигранным раздражением, но в её стати читалась привычка к таким внезапным делам. — Гюнтер, пять минут, и мы поедем, — бросила она, отмахиваясь рукой, после чего охранник отбыл.       — Увы, я вынуждена попрощаться с тобой, Чонгук, и… с Вами, Тэхён, — Йоханна выпрямилась, поддавшись грудью вперед. Она направилась к двери, задрав полы своего платья изысканным жестом, чтобы не задеть порог. — Была рада лично увидеть спасителей нашей страны. Она остановилась перед Чоном, который наконец отцепился от Кима, но всё ещё стоял близко, будто его тело сохраняло тепло их контакта. Женская рука вновь поднялась и провела по его волосам, на этот раз почти нежно, как бы благословляя. — Надеюсь, такой мальчик, как ты, кроме всего прочего, ещё и преданный и покорный, — приторно проворковала Йоханна, коварно наискось поглядывая на Тэхёна, — …в отличие от некоторых. От сложных личностей мы стараемся…избавляться. Эти слова проредили пространство электрическим всполохом. Они были и похвалой Чону, и последним унизительным ударом по Киму, и — что самое страшное — откровенной угрозой. Фраза «избавляться» прозвучала как разрешение на линчевание, произнесённое с обыденной улыбочкой. На этом женщина грациозно и воздушно поклонилась и вышла, скрывшись за дверью. Но даже после ухода Йоханны в кабинете осталось ощущение её присутствия — тяжёлое, как запах дорогих духов, и опасное, как затаившаяся змея. Её слова продолжали вибрировать в тишине, наполняя её новым, леденящим смыслом. Дверь закрылась, и комната снова погрузилась в тишину, но теперь она была иной — зловещей и принадлежащей только трём оставшимся в ней людям. Воздух застыл, напоминая о том, что игра теперь ведётся без свидетелей, а ставки стали слишком высоки. Взгляд Лютера, наконец свободный от необходимости скрывать свою ярость, медленно поднялся и уставился на старшего батюшку. — Вали отсюда, Ким, — голос архиерея прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной ненавистью, что было стойкое ощущение, что еще немного и ей можно будет подавиться, — Я сделаю вид, что не слышал твоих попыток что-то тут несвязно гавкать. Буду милостив к твоему состоянию Он с силой стукнул жилистым кулаком по столу, и гулкий удар отозвался в костях Тэхёна. Затем его ползучие зрачки переместились на младшего батюшку. В них плескалась странная, извращённая смесь эмоций. — А ты, Чонгук, останешься здесь со мной… — Лютер протянул паузу, наслаждаясь властью над моментом, — Я ещё не определился, что мне хочется с тобой сделать больше: приласкать за покорность… — его губы искривились в подобии улыбки, лишённой жизни, — …или убить за этот… — он метнулся глазами по их телам, будто фиксируя невидимую связь, — …наглый, публичный флирт с Кимом. Слово «флирт» прозвучало как плевок. Оно сводило всё — напряжение, борьбу, невысказанное влечение — к чему-то пошлому и грязному. В нём была и злоба, и приставучая ревность. — Я… я слушаюсь, — хитрый, расчётливый настрой Чонгука мгновенно улетучился, сменившись покорной апатией. Его плечи опустились, а взгляд потух, — Батюшка Тэхён, Вы идите, пожалуйста. Поспите, поешьте — Вам надо продолжать восстановление после битвы.       После этих слов в глазах Кима забурлил всепоглощающий огонь негодования. Мысли забегали сумбурным водопадом, сердце заколотилось в груди, сжимаясь в клубок. «Лютер хочет, чтобы Чонгук остался с ним? Один на один? Чтобы снова над ним надругаться? Нет… Я не могу этого допустить. Не позволю.» Без единого слова, движимый слепым, яростным порывом, старший батюшка проворно рванулся вперёд. Его рука, будто клешня, схватила младшего за запястье, выворачивая его так, что кости хрустнули. — Иди в медвежью клоаку, Лютер! — он проревел, обращаясь очами к Чонгуку, в глазах которого читались шок и непонимание. И затем, не дав никому опомниться, Тэхён силой потащил его за собой к двери, выдергивая из кабинета, как выдёргивают занозу из плоти. — Э? — только и вымолвил Чон, обмякнув телом от неожиданности и подчиняясь грубой силе. Дверь захлопнулась за ними с оглушительным грохотом, оставив Лютера в одиночестве. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая тяжёлым, яростным дыханием архиерея. На его лице застыла гримаса, в которой смешались изумление, оскорблённое самолюбие и кипящая ярость. Высокопреподобие смотрел на закрытую дверь, словно не веря, что его воля была так нагло и грубо попрана. — Вот сучий выблядок…       Он медленно поднялся из-за стола, и его тень, искажённая и огромная, легла на стену, превратившись в подобие гневного демона. — Ты у меня ещё попляшешь, — прошипел архиерей уже в полную тишину, обращаясь к пустоте, где только что стояли двое священников. В этих словах не было искуственной угрозы ради угрозы — лишь стойкая уверенность в том, что расплата неизбежна. Каждая складка на его облачении казалась наполненной тёмной решимостью. Игра только начиналась, и Лютер не собирался прощать такого унижения.

***

      Под удивлённые взгляды других священников и гвардейцев Тэхён и Чонгук выпорхнули с запасной двери, которая выходила в злополучный двор с орудиями для пыток. Будучи полностью в себе, Ким не обращал внимания на трепыхающегося сзади Чона, который чуть ли не падал, запинаясь о камни. — Что Вы творите! Остановитесь! — рычал младший, стараясь оттормозить движение ногами. —… — В ответ ему — лишь упрямое молчание и стальная хватка на его запястье. — Да стойте же Вы! — Чон резко рванул руку старшего на себя, с такой силой, что у того дёрнулось плечо и по лицу пробежала судорога боли. Этот рывок заставил Тэхёна наконец обернуться. — Что тебе надо? — просипел он, — Нам поскорее надо уйти с территории церкви. — Зачем Вы утащили меня из кабинета? — младший батюшка вырвал свою руку с неподдельным возмущением, — Ведь всё практически шло по моему плану… — Какому плану, Чонгук? — Ким шагнул вперёд с лицом, искаженным гримасой отвращения, — Ты настолько сильно хотел, чтобы тебя трахнул Лютер? Чон замер на мгновение, а затем его губы тронул неожиданный, тихий смешок. В его глазах плеснулась странная смесь издёвки и… надежды? — А вон оно что… — прошептал он, — Значит, всё-таки некая доля ревности присутствует с Вашей стороны, старший батюшка? — Нет! — Тэхён отрезал резко, отступая на шаг, будто от раскалённого железа, — Нет, нет и ещё раз нет! Сколько ещё можно тебе об этом говорить? — он провёл рукой по лицу, смахивая капли пота и напряжения, — Ты просто мой помощник. Соратник. И я считаю своим долгом спасать твоё тело от пагубного влияния этого ублюдка. Опять слишком горячо, слишком яростно он отрицал, выдавая фальш. — Хм… ладно, сделаю вид, что верю, — ещё один короткий, почти беззвучный смешок сорвался с чонгуковских губ, но почти мгновенно его выражение лица сменилось на полную серьёзность, — Но позже Вы обязательно поймёте, что врёте сами себе, — он выдержал паузу, — Так зачем Вы меня потащили? Я и так его внимание привлек, пытаясь заставить Вас умолкнуть своими объятиями, но после такой неслыханной дерзости… Он шагнул ближе, понизив голос до шёпота. — После такого Лютер ещё пристальнее будет следить за нами, а это как ни кстати, учитывая тот факт, что мы его убить собираемся. — Убить? — Ким подпрыгнул от шока, выкрикивая шепотом. Он воровато окинул взглядом мрачный двор, выискивая в тенях хоть какое-то движение. Не обнаружив никого, он схватился за плечи Чона и как следует тряхнул его, будто пытаясь привести того в чувства. — Ты с ума сошел, а? — выдохнул он с ужасом. — Так царевич Бёрк дал, считайте, официальное разрешение, — Чонгук оставался невозмутимым, его плечи под ладонями Тэхёна были расслабленными, — Не вижу поводов не исполнять это поручение, — сухо парировал он, слегка пожимая трапециями, как будто речь шла о чём-то будничном. — А ты так и горазд пойти и на свою душу ещё один труп взять? — старший прошипел, пальцами врезавшись в ткань жилетки младшего, — Понравилось лишать людей жизни? Богом себя считаешь? — Так поделитесь своим планом, — в глазах юного батюшки вспыхнул холодный вызывающий огонек, — Я простого не вижу иного выхода. — Я собираюсь написать письма к священникам с просьбой о том, чтобы они высказали своё недовольство работой Лютера, — глаза Тэхёна горели редким воодушевлением, он даже выпрямился, словно с него сняли тяжёлый груз, — Если большинство из них это сделают, то, как гласит Устав, архиерей будет обязан уйти со своего поста. Никакой крови, никаких жертв… — Вы дурак? — Чонгук не изменился в лице. Его вопрос прозвучал абсолютно бесстрастно, лишь одна губа чуть выпятилась в лёгкой насмешке. Он смотрел на Кима, как на ребёнка, несущего чушь, — Вы из истории с Дуэйном ничего для себя не подчерпнули? Он сделал шаг вперёд, обдувая своим дыханием щеки стоящего напротив него батюшки. — Если вскроется тот факт, что Вы прямолинейно хотели снести Лютера с должности, вас просто-напросто убьют под личиной «погиб в ходе битвы с демоном». И другие священники Вам не помогут. Я более чем уверен, что Вас сдадут раньше, чем Вы успеете моргнуть. — Не может такого быть, чтобы все плясали под дудку Лютера и Йоханны! — Тэхён возмущённо размахивал руками, его наивная вера в справедливость вспыхнула с новой силой, — Обязательно кто-то так же, как и мы, не согласен с деятельностью нынешнего архиерея. И этот кто-то нам поможет. Общими силами мы сможем побороть его. Он упрямо сжал кулаки. — Нужно лишь дождаться этого в укромном месте. В его словах звучала отчаянная надежда, но они повисли в воздухе неубедительно, словно детская попытка отрицать очевидную опасность. Чонгук смотрел на него с странной смесью жалости и раздражения, будто видел насквозь все его иллюзии и уже предсказывал их горький конец. — Идиот, это ведь самоубийство… — Чон раздосадовано покачал головой, — Просто дайте мне убить Лютера, и всё закончится. Можете мне не помогать, я сделаю всё сам. Потом, глядишь, после его смерти на должность архиерея сможете встать Вы. Думаю, именно Ваша персона подойдёт… — Заткнись! — резкий окрик Кима прозвучал как удар хлыста. Он грубо отмахнулся от младшего, отгоняя от себя столь страшное мышление, — Только попробуй его тронуть пальцем. Он выпрямился в прочную струнку. Воздух между ними снова наэлектризовался, но на этот раз напряжением иной природы — не спором, а угрозой. — Если я узнаю, что с Лютером что-то произошло, — Тэхён угрожающе навис над младшим, — …то я мигом расскажу всем о том, что ты спишь с мужиками. И о том, что ты стал причиной смерти своего любовничка и рождения сверхдемона. Это был не просто шантаж. Это был удар ниже пояса, направленный в самое уязвимое место Чонгука — в его тайны, в его боль, в его вину. Старший священник использовал против него его же собственную исповедь, превратив её в оружие. Чон оцепенел. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, но в глубине глаз, всего на мгновение, мелькнуло что-то острое — шок, боль, а затем обида. Он молча смотрел на Кима, и в этом взгляде больше не было ни прежней дерзости, ни даже раздражения. Было лишь понимание, что они достигли новой, страшной черты, за которой не осталось ничего, кроме взаимного уничтожения.       — А я расскажу, что Вы, дорогой батюшка, трахали меня аккурат на священном алтаре, — Чонгук негромко зловредно усмехнулся, — И получили от этого отнюдь не скромное удовольствие. Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в сознание Тэхёна, а затем подмигнул — жест настолько непринуждённый и циничный, что от него перехватило дыхание. И, не дожидаясь ответа, Чон развернулся и пошёл прочь. Его фигура скользила меж мрачных орудий пыток с поразительной лёгкостью, будто он шагал не через двор смерти, а по парковой аллее. Каждый его шаг отдавался глухим эхом по замшелым камням, удаляясь к выходу с церковного двора.       Тэхён остался стоять как вмерзший в толщу земную. Угроза, которую он только что бросил, оказалась бумерангом, вернувшимся с утроенной силой. Горячий стыд залил его щёки, а в ушах зазвенела та самая, тишина, что стояла в храме в ту ночь — тишина, попранная лишь сдавленными стонами и скрипом алтарного покрытия.