Когда пойдет снег

***

Одиночество сжирало его изнутри, медленно погружая в безумие — надежда на то, что в этой версии Архея все ещё возможно найти какую-то жизнь медленно, но верно с каждым днём угасала в нем. Здесь не было никого — Лололошка обошел все места, до которых ему позволял дойти костюм, и старался отыскать хоть какие-то признаки того, что он здесь был не один, но тщетно. Это старый, заброшенный мир, поросший ржавчиной, мглой, мхом и странным опасным вирусом, из-за которого он живет в бункере, носит на улице костюм, который при приближении к определенным точкам, заряд терять начинает быстрее, и Лололошка был заперт в этом месте один уже долгое время. Здесь не было ничего, что намекало бы на цивилизацию или на то, что здесь были люди хоть когда-то — да, здесь был бункер в рабочем состоянии, где сейчас Ло и жил, и лишь это не давало ему погрузиться в полное отчаяние и безумие. Кто-то ведь построил этот бункер — правда, он не знает, когда его построили и, вероятно, это было до катастрофы, которая убрала всех существ отсюда, но этот бункер был его единственной надеждой на то, что он здесь не один. Может быть, где-то там, дальше, куда он еще не ходил, есть такие же бункеры, а может быть это просто зона такая в городе — не может же быть, чтобы здесь вообще никаких живых существ не было, не так ли? Но даже эта его надежда медленно угасала, не находя подтверждений, ведь, даже проведя здесь столько времени, обойдя столько мест, он не нашел никого, ни единое живое существо — ни дружелюбное, ни враждебное, ни человека, ни другую тварь, здесь даже животных и насекомых не было, словно бы все живое вымерло, пусть скелетов нигде не было. Лололошка держался долго, старался успокаивать себя, как только мог, наворачивал круги по комнате, размышляя и пытаясь узнать хоть что-то, что помогло бы ему, пусть даже в теории, он даже пытался выманить информацию у Смотрящего, и пытался узнать информацию от искусственного интеллекта У.Т.К.Е.Р., но все было тщетно, и это сводило с ума. Здесь были предметы, оставшиеся от людей, это точно, но не было ни единого подтверждения того, что они все еще жили здесь — ни единой живой души, абсолютно никого в этом мире не было — Лололошка пытался связаться с кем-нибудь, посылал сигналы, но все бесполезно, никто не отвечал. Одиночество медленно сжирало его изнутри — он никогда не оставался один так надолго, а если и оставался, то был уверен, что даже где-то там, вдалеке, у него есть друзья, а если не друзья, то просто люди — хоть какие-то живые существа, и это всегда спасало его. Он был спокоен, пока знал, что не остался один во всей Вселенной — у него всегда в его приключениях были друзья или те, кому он доверял, да, пусть были и враги, но самое главное — ни в единой реальности до этого он не был один. Сейчас же тем единственным, кто навещает его, был Смотрящий, который и говорить-то не может в этом пространстве, да и исчезает, стоит к нему приблизиться, да и чувства свои он выражает редко, в основном лишь несчастное «взгляд Смотрящего ничего не выражает» в его сторону, как бы Лололошка не пытался сделать хоть что-то, чтобы больше не слышать этой раздражающей фразы, но, возможно, хотя бы присутствие Смотрящего не давало ему до конца сойти с ума, хотя он уже медленно двигался в сторону безумия. Лололошка чувствует, как медленно и верно сходит с ума — он впервые остался в таком всепоглощающем одиночестве, без единого человека, и теперь утопал лишь в собственных чувствах и мыслях, что пагубно сказывалось на его ментальном здоровье. Он никогда не желал так долго оставаться один, он привык быть в гуще событий, привык к шуму и гаму, привык к тому, что вокруг всегда что-то происходит, да что угодно, только бы не оставаться в той тишине и в этом одиночестве. Да и в последнем приключении, в «нормальном» Архее, у него всегда был якорь, который помогал ему справляться со всеми трудностями — да, несомненно, у него были и другие знакомые, которые помогали ему, пусть иногда и доставляли хлопот, но тем, кто помогал Лололошке в большей степени справляться с его состоянием, кто был рядом и поддерживал его, был именно Джон. Да, Джон и сам доставил ему немало хлопот, особенно, когда против его воли закинул в свою реальность, да и грубым он был, и всегда превозносил себя так, будто остальные, как минимум глупцы, что путаются под его ногами, но он все ещё оставался рядом и помогал — как бы он не ворчал, как бы не ругался, как бы не называл их «ничего непонимающими глупцами, недостойными его внимания», он был рядом. Джон, несмотря на свои собственные слова, всегда заботился о них — он не раз помог Альфреду, как бы безнадежно тот не выглядел и не чувствовал себя — он буквально несколько раз вытащил его из лап смерти, что уже заносила неоднократно свою косу над беднягой, Джон помогал им с лекарствами, придумывал планы и порой договаривался с другими существами, с которыми никто больше не мог договориться, да и иногда он добывал такую информацию, которая двигала их дело с мертвой точки хоть как-то. Джон помогал им не сойти с ума и даже привлек «Облачко» к этому, чтобы никто не утонул в депрессии, Джон не раз и самого Лололошку приводил в чувства, когда тот начинал паниковать, он был голосом разума, тем, в ком они — напуганные и дезориентированные едва ли не до безумия, откровенно нуждались. Да, Джон был груб и резок, но Лололошка полагался на него — несмотря на свою резкость и излишнюю правдивость, Джон был заботливым и понимающим, он был тем плечом, о которое хотелось опереться, тем, кому хотелось доверять и на кого хотелось положиться. Лололошка знал, что не идеален и не так умён, как Джон, или что не так же собран и порой наивен, и пусть он обделен немного этими качествами, у него есть другие, пусть и более противоположные — у него есть его открытость, добродушие, готовность всем помочь, сила и магия, и поэтому ему самому в какой-то степени и нужен был кто-то, кто направит его и поможет, кто станет этим плечом и голосом разума, кто влепит ему пощечину за непозволительные слова или для того, чтобы привести в норму. Они с Джоном дополняли друг друга, ведь в то время, пока Лололошка готов был безразборно кидаться в бой, едва ему казалось, что что-то не по справедливости, Джон был его якорем, что остановит его и вразумит, он был тем, кто возьмет часть проблем на себя и тем, кто создаст такой изощренный план, который будет предполагать минимум жертв, если вообще их будет предполагать. Джон не так силен физически, да и как они выяснили от Матери — его магия опосредована, зато он очень умен и логичен, да и все же пустотная магия у него есть, так что он далеко не беспомощен, а Лололошка, пусть и не так умен, как Джон, пусть наивен и порой импульсивен, силен физически и магически, так что они дополняют друг друга полностью. Они так мягко и ненавязчиво закрывают бреши друг друга, пусть им и понадобилось много времени на то, чтобы это понять и начать работать сообща, что теперь, оставшись вновь в одиночестве, Лололошка был потерян и испуган. Он не понимает, что ему делать и в большинстве времени просто паникует — Джон бы так не сделал, он умен и быстро бы разобрался со всем этим, он бы выбрался отсюда быстрее, чем Лололошка, он бы все просчитал, он умеет это. Джон всегда был для Лололошки одним из самых ярких якорей, что не давали ему сойти с ума, а теперь он был один и понятия не имел, что делать, ведь единственное, что у него осталось — это его воспоминания и хрупкая, липкая надежда на то, что он выберется, которая с каждой секундой, проведенной в этом месте, угасала. Хотя в воспоминаниях, в тех, что не погасли во тьме забытья, он был счастлив — он скучал по своим друзьям, безумно скучал, и сердце его обливалось кровью от тоски от одних лишь воспоминаний об этом. Он не мог забыть Райю, Окетру и Джодаха — тех, кого считал своей странной семьёй, он полюбил их, и пусть у них раньше и были недопонимания, Лололошка любил их так сильно, что не мог даже выразить этого, и он отчаянно хотел увидеть их снова — снова обнять, прикоснуться, вдохнуть их запах и почувствовать себя дома. Его грудная клетка болела от этих воспоминаний — хотя, даже не от самих воспоминаний, а от глухой тоски, что разливалась по его телу, ведь в тех воспоминаниях он был счастлив — он вспоминал, как проводил время с людьми, которых любил и ради которых был готов на все, а таких за свою долгую жизнь у него было много, вспоминал о тех, кого он не успел или не смог спасти, о тех, кого он больше никогда не увидит в силу обстоятельств и о тех, к кому он отчаянно хотел вернуться. Он вспоминал Дилана, Ричарда, Абилку, да и других своих друзей из вселенной Джона, которые стали ему родными — они столько пережили вместе, столько всего прошли, Лололошка слишком сильно к ним привязался, слишком сильно полюбил их, отдав почти всего себя, и теперь это приносило ему жгучую боль, потому что он скучал — безмерно скучал по всем, к кому сейчас не мог вернуться, и хотел просто рыдать и выть от этого осознания — осознания того, что он не может ничего сделать со своим желанием. Он едва понимает, как пользоваться бункером, он не настолько умён, как кто-то из его друзей, у него уйдет гораздо больше времени, чтобы во всем разобраться, а его состояние ухудшалось с каждым днём. Он сгорал в боли, скорби и отчаянии — он не хотел здесь находится ни секунды, но ничего не мог с этим сделать — он пробовал понять, как вернуться, как хотя бы уйти из этого места, вернуться хотя бы к людям — неважно каким, злым или добрым, он хотел увидеть любое живое существо, он донимал Смотрящего и этот странный искусственный интеллект, он пытался заставить свою искру работать, но ничего не выходило. Он перечитал почти всю литературу здесь и тщетно, Смотрящий не говорил с ним и ничего не выражал, сбегая, если Ло был к нему слишком близко, У.Т.К.Е.Р. не понимал, чего от него хотел Лололошка, да и вообще не поддерживал такие запросы и информацию, и Ло едва не разбил его вдребезги от злости, когда в очередной раз увидел «ничем не могу помочь, переформулируйте свой запрос», а его искра просто отказывалась ему подчиняться. Он перепробовал все способы, которые только мог придумать, и какие могли помочь только в теории, даже самые безумные, и ничего не помогало — Лололошка совсем отчаялся, когда последний его вариант не сработал, и тогда медленно подступило безумие. Лололошка не помнил, как пришел к своему состоянию, но в один момент его просто накрыло и он не смог перестать истерически смеяться — он сидел у стены, проводя трясущимися руками по лицу и просто не мог успокоиться. Его трясло, словно в лихорадке, зрачки были расширены, волосы взъерошены, Лололошка сильно побледнел, пока его губы дрожали от смеха, а к глазам подкатывали слезы от отчаяния. Лололошке казалось, что он задыхается — в один момент ему стало так жарко, что он хотел разодрать на себе всю одежду, только бы ему хоть немного стало легче, пот стекает по его шее, вискам и спине, по телу бегают мелкие и холодные мурашки, Лололошку натурально трясет, пока он расфокусированным взглядом смотрит на свое окружение, трясущимися руками с силой проводя по лицу, надеясь успокоиться, только это не помогает. Страх затапливает его грудную клетку, а сердце стучит так быстро и болезненно, словно скоро вовсе сломает ребра, Лололошке кажется, что его дыхание — итак горячее и прерывистое, скоро остановится, ведь кислорода не хватает, что пугает еще больше. Гул от приборов не помогает прийти в себя — он лишь сильнее раздражает и так больную голову, и Лололошка готов разнести весь этот чертов бункер, только бы была тишина — святая, блаженная тишина без этого ужасающего гула, который не прекращался. Но и тишина не принесет ему успокоения, лишь новую волну ужаса, ведь это лишь подтвердит то, что он остался один — один в этой звенящей тишине и всепоглощающей мгле собственных мыслей. За его долгую жизнь поразмышлять ему было о чем — о правильности собственных поступков, о людях, которых он не смог спасти, о лжи, которая привела к трагедиям или недопониманиям, о людях, которых он потерял, и о собственной беспомощности. Поэтому он ненавидел оставаться один — его мысли сожрут его с потрохами и не подавятся, ведь в своих размышлениях — Лололошка сам себе главный враг. Перед глазами начинает сильно плыть, и вдобавок к этому все идет какими-то разноцветными пятнами, как бы он не пытался сосредоточиться, Лололошка чувствует, как задыхается, и воздух едва ли попадает в его легкие, а если и попадает, то он ужасно горячий, почти раскаленный, из-за чего быстро пересыхает во рту, и Ло приходится часто сглатывать, чтобы не чувствовать эту сухость, и вдобавок ко всему его трясет так, словно бы от лихорадки, заставляя его тело против воли наклоняться по стене вбок, пока он обессиленный не падает на пол, продолжая трястись и медленно терять сознание.

***

Он не понимает, где открывает глаза, но резко садится и глубоко дышит, наконец-то будучи в силах вдохнуть нормально, и наглотаться слюны вдоволь, чтобы смочить свое сухое горло — и это радует, потому что хотя бы Лололошка больше не чувствует себя так ужасно. Ему как будто даже легче становится — тяжесть из тела исчезла, дрожь прошла, руки больше не трясутся, да и губы не дрожат, он больше не чувствует холодного пота на своей спине, и все это немного странно и больше напоминает сон или галлюцинацию. Больше, наверное, галлюцинацию, потому что, когда он находит в себе силы сесть и оглядеться, проводя рукой по волосам, потирая немного ноющий затылок, он обнаруживает, что сидит в поле. В обычном поле с высокой травой, которая ему примерно до колен, вдалеке виднеются какие-то красочные цветы, дерево даже где-то вдали можно разглядеть, Лололошке даже кажется, что он слышит где-то неподалеку шум реки, и понимает, что это все, скорее всего, ненастоящее. Ему бы искреннее хотелось верить, что все это — реальность, ведь очень легко поверить в то, что все его приключение в будущем Архее было лишь кошмарным сном, из которого он наконец выбрался, да и вот же он — стоит в поле, где нормально дышится, где он слышит реку и пение птиц где-то вдалеке, да и он в своей привычной одежде, а не этом оранжевом скафандре, который ему уже успел надоесть, но что-то не так — Лололошка не может понять, что именно, но его сердцу неспокойно. Он даже не может сказать, почему ему неспокойно — просто сердце так учащенно бьется в страхе того, что это выглядит все нереально и искусственно, что Лололошка, сам того не осознавая, старается найти этому подтверждение. Он оглядывается и проходит чуть дальше, рассматривая все и прислушиваясь ко всему, наклоняясь даже, чтобы руками провести по траве, но та не ощущается инородно — просто, как обычная трава, ничего такого. Здесь непривычно ярко, из-за чего ему приходится щурить глаза и смаргивать слезы, что выступают на глазах с непривычки, и даже его очки не помогают — и Лололошка надеется, что эта проблема скоро пройдет, потому что зрение ему крайне нужно. В очередной раз оборачиваясь, смаргивая слезы и едва не чертыхаясь на свое состояние, его расфокусированное зрение цепляется за неестественно белое пятно, стоящее вдалеке. Его сердце ёкает, когда мозг ловит очевиднейшую ассоциацию с Джоном, который тоже всегда ходил в белом, поэтому так сильно выделялся в бледном мире Архея, когда они путешествовали вместе и поэтому Лололошка запомнил такой его яркий образ. Лололошка очень быстро моргает и даже быстро снимает очки, протирая глаза и вновь их надевая, но образ не исчезает, наоборот — стоит себе спокойно и даже одежда его колышется от ветра, и Лололошка отчаянно и, едва не рыдая после стольких дней проведенных в одиночестве, неуверенно, но повышая слегка хриплый голос, зовет. — Джон? — Лололошка чувствует, как голос ломается на этом имени, а по щекам все же стекает несколько капель слез, оставляя за собой мокрые дорожки, когда Лололошка буквально сжимает кулак сильнее, впиваясь в свою собственную кожу ногтями, и повторно зовя того громче и отчаяннее. — Джон! И его сердце, до этого бьющееся как бешенное в надежде — он даже не знал, в какой надежде, Лололошке просто искренне хотелось верить в то, что он видит своего родного, близкого человека, по которому он столько времени скучал и тосковал, останавливается, когда фигура в отдалении, поворачивается на его зов. У Лололошки нет никаких сомнений в том, что это Джон — его Джон, по которому он так тосковал все это время, и он даже не чувствует, как начинает плакать и всхлипывать, когда замечает яркую алую повязку на его руке — он знает, что на ней инициалы Джона, и он так рад видеть его, что просто срывается на бег, забывая обо всех своих сомнениях о том, что это может быть галлюцинация. Его это не волнует — он провел столько времени в этом поглощающем одиночестве, что просто рад увидеть хоть кого-то, особенно родного и знакомого, того, кто был его якорем, спасающем от безумства, того, за кого он готов отдать жизнь. Он налетает на Джона с объятиями, прижимая к себе так крепко, как только может, и ничто не может разубедить его, что это все не взаправду — Лололошка чувствует тепло Джона, он буквально обнимает его, прижимаясь ближе и упираясь носом ему в плечо, не желая отпускать, он чувствует, как чужие волосы щекотят его щеку, он ощущает запах Джона и слышит его голос в конце концов. Он так устал быть один, он так скучал по Джону, что сейчас просто плачет на его плече, обнимая и прижимая к себе, не веря, что спустя столько времени может кого-то просто обнять и почувствовать чужое тепло. Его плечи содрогаются, когда он всхлипывает, он почти тихо воет, размазывая сопли и слезы по его плечу, сдавленно и тихо тараторя что-то похожее на слова о том, как же сильно он скучал по нему и Джон никогда не поверит, что он пережил за эти несколько дней, когда голос Джона — спокойный и ровный, прерывает его. — Тебе здесь быть нельзя, симпампусик. — и голос Джона все такой же — теплый и родной, спокойный и немного надменный, словно бы он снова знает что-то, о чем Лололошка даже не догадывается, только вот Ло не может на него злиться — ему откровенно все равно, пока Джон существует рядом, и он может сквозь всхлипы бормотать ему в плечо о том, как же он скучал. — И в какое же отчаяние ты впал, чтобы попасть сюда? — и Лололошка откровенно скулит, когда Джон так ласково и любовно гладит его по голове, что не может себе даже сам признаться, насколько сильно он откровенно оголодал по тактильности. У него за последний месяц или около того не было никого, к кому он мог прикоснуться, он был абсолютно один — Смотрящего он никогда не рассматривал как полноценного собеседника, только как слушателя, да и то, появлялся тот редко, а теперь он может вновь почувствовать прикосновения и запах другого человека, его тепло и сердцебиение, и Лололошка не может этим насытиться. — Соберись. — и Джон совершенно спокойно отталкивает его, будто бы Лололошка не нуждался в нем сейчас больше, чем в воздухе, при этом еще и ударив по щеке достаточно сильно, чтобы остался явный след. Лололошка отшатывается от него, прижимая руку к щеке, неверяще глядя на него с обидой и непониманием — он ведь так скучал по Джону, он хотел увидеть его больше всего на свете, почему он ведет себя так, будто чувства Ло — последняя вещь на этом свете, которая его волнует? Лололошка вновь обиженно всхлипывает на это, ведь вместо радости, его грудную клетку вновь заполняет глухая боль и обида — человек, которого он считал своей семьей, своим родным человеком, на которого он полагался больше всего и в ком сейчас нуждался, просто отталкивает его. — Тебе нужно выбираться из того проклятого места, симпампусик, ты ведь хочешь снова нас увидеть, да? — и Джон так спокойно продолжает, словно ничего и не было, и Лололошка, сам не осознавая до конца, почему, не может сделать больше ничего, кроме как кивнуть. Он чувствует себя подростком перед матерью, которая вроде как отчитала, но все ещё остаётся правой в споре — Лололошка безумно хотел вернуться, он бы все для этого сделал и он уже перепробовал все, что только мог, только ни к чему это не привело — он все ещё понятия не имел, как вернуться домой. Он обиженно утирает щеку, нос и глаза, стараясь привести себя хоть немного в порядок, но пока что обида и жгучая боль не дают ему понять, что Джон говорит правильные вещи — если он хотел вернуться и увидеть их, ему нужно прекращать ныть и что-то делать, продолжать искать выходы, тренировать искру, да все, что угодно, только не сдаваться и не впадать в такое всепоглощающее отчаяние. — Вот и умница, дорогой, не унывай, я обещаю тебе, что мы встретимся… — и несмотря на его грубую и жесткую отрезвительную пощечину, Джон все еще умудряется говорить снисходительно и почти ласково, что вводит в ступор, но завораживает, потому что Лололошка скучал по этому. По выражению лица Джона, по его голосу, глазам, образу, по его прозвищам и говору, и ему все равно, что говорит Джон, он почти не сосредотачивается на его словах, пусть его слова о том, что это — не последняя их встреча, добавляет немного оптимизма. — Встретимся, когда пойдет снег. — с тихой усмешкой говорит Джон, чувствуя, как медленно, но верно, сознание Лололошки вновь начинает меркнуть — он сделал все, что от него требовалось, пока что он сможет прожить еще какое-то время на надежде того, что они встретятся вновь, а снег… В этом не было особого смысла — Джон просто любил снежную погоду, не было в этом никакой загвоздки, только вот — в Архее снега не бывает, только Лололошке об этом лучше не знать. — Какой снег? — непонимающе моргает Лололошка, чувствуя, как картинка перед глазами вновь расплывается, пусть он отчаянно старается сопротивляться — он не может снова вернуться в то холодное одиночество, не сейчас, еще хотя бы пять минут, он бы что угодно отдал за еще пять минут в чужих объятиях. Да и при чем тут снег вообще? Да, он знал, насколько Джон любил снежную погоду — говорил, что будь его воля, карманное измерение Лололошки тоже все было бы завалено снегом, только вот сам Лололошка такую погоду не очень жаловал — зимние праздники любил безмерно, но вот холод просто не жаловал. — Джон, о чем ты…? И его пугает то, с каким холодным спокойствием губы Джона растягивают в улыбке и он игриво наклоняет голову вбок, поднося указательный палец к губам, словно прося так не кричать или не задавать лишних вопросов, но Лололошка не может, его просто не отпускают эмоции, которые вновь изменились за столь короткое время — и снова с надежды его откинули в холодную реальность, в мрачное одиночество, хотя он надеялся вымолить еще хотя бы несколько минут с Джоном. — Нет! — истерично кричит Ло, протягивая к Джону руку, когда его образ перед глазами начал плыть, а ему кажется, что он вновь теряет связь с реальностью — его вновь бросает то в жар, то в холод, его тело вновь трясется, а с щек бесконтрольно стекают слезы, когда он уже умоляет, надеясь хотя бы дотянуться до Джона — он не хочет снова в это поглощающее одиночество, он не хочет сходить с ума, не хочет снова быть запертым там, но ничего не может сделать с постепенно меркнущим сознанием. — Нет, пожалуйста, не уходи, прошу… Он просыпается с этим криком в бункере — все в таком же шумным от гула приборов, весь в слезах и соплях, едва не задохнувшийся в скафандре, но успешно восстановивший дыхание, как только он его снял. Его все еще трясет, он в непонимании смотрит на свои руки и обстановку вокруг, словно не верит, что вновь оказался здесь, ведь ему казалось, что в том поле с Джоном — была настоящая реальность, а не эта серая и одинокая фальшивка, в которой он жил уже который день. По его щекам безостановочно текут слезы, когда он просто плачет от бессилия и усталости, прислоняясь затылком к стене бункера, и просто скулит в жалости к себе, не в силах остановиться еще несколько минут, но сквозь его мысли всегда бьется одна очень яркая мысль, хотя нет, мольба. Мольба о том, чтобы в этой версии Архея, где никогда не менялась погода с момента его попадания сюда, пошел такой снегопад, которого эта реальность никогда не видела, и чтобы он длился вечность. И эта тихая мольба переходит из его мыслей в голове на сдавленный, истерический шепот, пока он, рыдая и закрывая лицо руками, умоляет невесть кого о такой возможности.