Cūra tē ipsum

***

Чёрное. Это - гладкие голые ветви, тонкими коготками скребущие в стекло. Зеркально чёрное тоже, потому, что стрелки напольных часов уже остригли с головы юной ночи первый смоляной час. Это - пара перчаток, дремлющих, безвольно переплетя пустые пальцы, на краю стола. Плащ, небрежно брошенный на шаткую ширму. И это - чернила, стекающие с кончика золочёного пера. Мелкий бисер не по-врачебному аккуратного почерка, ложащийся на шуршащее, мелованное белое. Белое. Это - едкий папиросный дым, полу-прозрачными нитями опутывающий пальцы и тянущийся вверх, к зыбким теням под потолком. Столбик пепла в кофейном блюдце. Это - искажённое отражение бледного лица в круглых боках бесконечных пробирок, и круг света на зелёном сукне. И это - письмо, которое никогда не достигнет адресата. Его содержание - ломаная, болезненная кардиограмма того, кто, по общему мнению, сердца вовсе лишён. Его форма - спутанный клубок бессвязных, неоконченных фраз. Начатые и брошенные полу-мысли. Полу-образы. Полу-шёпот и полу-крик в безответную бесцветную пустоту. Его цель - терапия. Симптоматическое, поддерживающее лечение для недуга, лечению не поддающегося. Его судьба - огонь. Пропитанное кровью, гноем и патокой воспалённого сознания, едва оконченное, оно тут же будет скормлено голодному зеву очага. Игриво протягивая алые язычки к рукам, огонь будет урчать, уютно и благодарно, глотая строчку за строчкой каллиграфическую вязь. …шойн… Вспыхнет и почернеет, распадаясь. …шойн ви ди зибен вельтен… …тайер… …б’либт… Растворится в малиновых всполохах. «De amoris, et de amoris remedio…» Красное. Это - шелестящая лента шёлкового галстука. Не сдерживаемая строгим узлом, освобождённая из плена серебряной заколки, она расползается по сторонам, обнажая запрокинутую шею. Соскальзывает на пол. Это - мягкий жаккард жилета, расходящийся под рукой, сверху вниз: пуговица за пуговицей. И это - марево за неплотно сомкнутыми веками. Сумбурное переплетение образов. Полу-взгляды. Полу-жесты. Непотребные рисунки, подобные тем, вырезанным из французских журналов и передаваемым, с хихиканьем и сальными комментариями, первокурсниками на особенно занудной лекции. Душная аудитория, возня на «галёрке»… « - Что это там у вас, молодые люди? ⁃ Эээ… И-иллюстративные материалы, профессор…» Тихий звон пряжки. Это - тоже часть терапии. Неинвазивный метод извлечения заноз из мозга и из сердца. Простая и действенная механика. Привычный, размеренный ритм. Без суеты и лишних движений, плавно и точно. Точечно. Левая рука ложится на беззащитное горло. Палец очерчивает выступающие ключицы, вздрагивающий кадык и, выше - линию челюсти. Дальше - скользнуть ладонью назад. Задержаться на той, чувствительной точке чуть позади уха, посылающей по телу острое и яркое электричество, заставляющее поджиматься пальцы ног и вставать дыбом тонкие волоски на загривке. «Механика души мало чем отличается от механики тела.» Вспыхивают и гаснут искры под ресницами. Спазм выгибает позвоночник. Полу-вздох. Полу-стон. Это почти больно. Но так - нужно. Лекарство не обязано быть приятным. Достаточно - быть действенным. «Medice, cūra tē ipsum.» Смывая над жестяной раковиной с руки липкое белое, дотронуться до запястья. Проверить пульс. Сто двадцать. Сто десять. Сто… Набрав пригоршню стылой воды, окунув в неё пылающее лицо, проверить состояние. Близко к норме. Взглянуть на часы. Без четверти час. - Яффэ́. Четверть часа до того, как причина и катализатор этих постыдных «приступов» появится здесь in vitro. Бурое, зелёное, жёлтое - вырастет у порога, странно бесшумно. Скрипнув половицей, замрёт в дверях, дожидаясь вербального приглашения, как и положено любой уважающей себя нечисти - городской ли, лесной. Степной. Окликнет, - не по имени, - странным, по-птичьи клекочущим словом. Всё время упорно ускользающим из памяти, но от которого почему-то… И приглашение, конечно, последует. Потому, что он, как всегда, призвал его сам. Этот разговор будет недолгим. Сугубо деловым и сухим, как папиросная бумага. Как связка трав с мелкими соцветиями, машинально сминаемая в обветренной длиннопалой руке. Эта же рука сеет в нём странные, колкие цветы, распускающиеся где-то за рёбрами неуместной, непрошеной солнечной желтизной. На эту же руку наматываются невидимые нити его воспалённых нервов. Об эти черты он разбивается, влетая виском в острые уступы высоких скул… Но - не безнадёжно. Не насмерть пока. Пока - с этим ещё можно жить и работать. «Omnia tempus habent. Tempus et labora.» К моменту, когда это произойдёт, он уже будет спокоен и собран. Выдать может лишь жилка, слишком быстро бьющаяся на шее под расстёгнутым воротом. Это - не страшно. Ясные, стальные глаза бывают так спасительно, так милосердно слепы… - Ойнон? «Ду фангст шойн-он…» - Входи. Я ждал тебя. Он будет крепко держать себя в руках. Держать в руках переданный ему образец, внимательно рассматривая на просвет вязкое, рубиново-красное... Белое. Это - утро за пыльным окном. Промозглое, мертвенно блёклое. То, в которое, тем не менее, непременно нужно выходить - нужно было ещё добрую четверть часа тому назад - но мешает красное. Полу-забытое, за годы относительного покоя, красное, безнадёжно губящее тонкий снежный хлопок. Растекается, тянет неопрятные щупальца к самому краю, проглатывая, литеру за литерой, вышитые ровной гладью инициалы: Д., Д., Д. Это скоро пройдёт. Хоть и крайне неприятный, это - знакомый симптом. Он опускает голову, прижимая к носу набухающий кровью платок. Считает до десяти. До двадцати. Ещё раз до десяти… Вот и всё. - Яффэ́. Теперь - наскоро умыться и укутаться в верное чёрное. Прочная, утешительно скрипящая чёрная кожа. «Вторая» кожа. Броня почти. Почти - экзоскелет. Ремень. Плащ. Перчатки. Быстрые шаги по винтовой лестнице. Широкий полукруглый холл. И вновь - белое. Складки лёгкого ситца. Светлые подкрученные локоны. Фарфорово бледное лицо. Глаза, прозрачные и чистые, как вода в осеннем пруду. - Ты бледен. Ты совсем не жалеешь себя. Ещё слишком рано, и он надеялся не застать её. Не из неприязни, или - того хуже - неблагодарности за приют и заботу. Просто… - Здесь так холодно в это время года. Позволь, я согрею твои руки… Это, пожалуй, самое сложное - сделать так, чтобы в голосе, под слоем вежливой прохлады не звучали обличающие нотки снисходительной жалости. - Спасибо, Ева. Всё хорошо. Жалость - единственное, чего заслуживают люди, не умеющие, или не желающие владеть собой. Поддающиеся слабости. Поддающиеся болезни. Впрочем, в отличие от него - она не больна ни духом, ни телом. Её «симптомы» - не симптомы вовсе - это нормальные человеческие чувства. Несколько усиленные ощущением надвигающейся беды и, должно быть, по той же причине, направленные «не по адресу», но - абсолютно нормальные. Потому, он всеми силами старается избегать её. Её откровенность - роскошь, ему не доступная. То, что для неё - светлое, естественное чувство, для него - отвратительный и болезненный симптом обострившегося, хронического недуга. Неизлечимого. Постыдного, как сифилис. Против него - только время и изнуряющая работа. И «поддерживающая терапия». «Omnia labora habent.» Он проскальзывает мимо неё за дверь, оставляя позади свой монохромный Омут. Ныряет в суматошную дневную сепию.

***