Отрицание космоса

Лис одинокий скользит по орбите, Сирота меж комет, потерян во тьме. Звёзды – лишь пепел, что тлеет в граните, Синяки — как следы от потерь на спине. Холод вселенной ласкает мне плечи, Тьма говорит: "Здесь твой вечный удел." Я не живу — я лишь жду этой встречи, Моя могила — бескрайний предел. Майлз присел на потрескавшуюся могильную плиту, ощущая, как от камня тянет холодом. В руке покачивалась банка дешёвого пива, а между пальцев дымилась сигарета — кто-то из компании сунул её ему, когда он только добрался до кладбища. „Выглядишь так, будто тебя сам дьявол отымел“, — хохотнул один из них, и Майлз только фыркнул в ответ, ощущая, как всё тело ноет после драки. Спина — побитая, скулы — саднят, а где-то на ребре точно начал расплываться синяк. Но боль смешивалась с чем-то ещё, странным, щекочущим, таким, от чего внутри будто горела тихая искра. Он слишком хорошо помнил этот взгляд — холодный, насмешливый, полный ненависти. Помнил, как Скордж прижал его, как сжал пальцы на горле, как этот момент смешался с адреналином и чем-то ещё, от чего внутри всё перевернулось. Он шумно выдохнул, откидывая голову назад и глядя в небо. Закат сегодня был тяжёлым, кроваво-алым, облака тянулись по нему рваными тенями. Он опустил взгляд и провёл когтями по страницам блокнота, скользя по наброскам. Вороны на надгробиях, тёмные силуэты крестов, разбитые бутылки. Пальцы выводили штрихи автоматически, а мысли крутились вокруг одного и того же. Он скривился, вновь затягиваясь, чувствуя, как дым щекочет горло. Что с ним, чёрт возьми, не так? Почему это сидело в голове так прочно, будто впечатано огненными буквами? думал о том, когда же, наконец, его отчислят. Когда он сам дожмёт себя до точки невозврата. Когда окажется лежащим в ванной, в тёплой луже собственной крови, а над ним будет мерцать тусклая лампа. Никто не вспомнит. Никому не будет дела. Может, пара зверей на похоронах скажут что-то лицемерное: «Он был хорошим парнем». Нет, не был. Майлз знал, что он был козлом. Он сам об этом говорил, он сам это чувствовал каждой клеткой своего тела. Лживый, грубый, неприятный. Прошло два года, как он вылетел из приюта. Два года с тех пор, как он перестал быть „сироткой“, маленьким рыжим лисёнком, которого кто-то выбросил на обочину дороги, надеясь, что его либо собьёт машина, либо кто-то подберёт, пристроит, продаст. Он сжал зубы, выдыхая дым в серое небо. Сколько ему пришлось выдержать. Сколько раз его избивали, царапали, пинали. Сколько раз он падал, и каждый раз приходилось подниматься. Он не был сильным — никогда. Его тело никогда не было для этого создано, не было мускулов, не было мощи, не было ни грозного рыка, ни устрашающего вида. Но у него была злость. Ядовитая, горячая, жгучая. Она стала его щитом, его бронёй, его силой. Теперь если кто-то тронет его — уйдёт не без последствий. Теперь если его ударят, он ударит в ответ. Сделают больно ему — он отплатит тем же. Но пока ты жив — нужно двигаться. Пока ты дышишь — нужно идти. Засунуть своё «не хочу» и «не могу» куда-то поглубже, сжать зубы и продвигаться вперёд, даже если каждый шаг даётся через боль. Даже если весь мир давит на тебя, шепчет на ухо, что ты проиграл, что тебе не выбраться. Майлз резко втянул воздух, в лёгких запекло от дыма. Он снова посмотрел на свои пальцы — дрожащие, избитые, с тонкими линиями крови на костяшках. Не проиграл. Стало ещё холоднее. Ветер поднимался порывами, пробираясь под одежду, но он почти не чувствовал холода. Лис окутал ноги хвостами, прижимая их поближе — хоть какая-то защита от ночного мороза. дыхание вырывалось густым, тёмным паром, растворяясь в сумерках. Якобы друзья свалили, оставив за собой только пустые банки, недокуренные сигареты и запах дешёвого алкоголя. Или просто валялись где-то среди могил, обдолбанные в хлам. Что ж, добрый вечер. Майлз вздохнул и потёр виски. Голова гудела, тело ломило, особенно места, куда Скордж врезал сильнее всего. Чертов ублюдок. Он провёл пальцами по разбитой губе. Где-то вдалеке каркнула ворона, хлопнув крыльями. Он снова опустил взгляд на блокнот. Там, среди набросков появились новые тени. Шрамы. Оскаленные клыки. Чужие тёмные очки, за которыми прятался тот самый, дьявольский взгляд. «Чёрт с тобой, Зелёнка…» — Майлз провёл по рисунку, размазывая линии, превращая Скорджа в нечто более размытое, почти призрачное. Алкоголь приятно жёг изнутри, расслабляя до состояния полусна — такого, когда разум ещё цепляется за реальность, но тело уже потихоньку сдаётся. Глаза закрывались сами собой, голова опустилась на согнутую руку, а пальцы всё ещё сжимали блокнот, в котором кривыми линиями были выведены вороны, облака и что-то, напоминающее злобный оскал. Он даже не понял, сколько так пролежал, пока где-то в подсознании не вспыхнул раздражающий рингтон. Пронзительный, мерзкий звук, который хотелось выключить и забыть. Лис поморщился, со стоном протянул руку к карману и, достав телефон, увидел на экране напоминание. Работа, кретин. Не профукай опять. — Чёрт… — выдохнул он, осознавая, как сильно он обмяк, насколько он был близок к тому, чтобы просто остаться здесь. Ветер ударил в лицо, как пощёчина, и внезапно пришла другая мысль. А ведь мог бы замёрзнуть тут к чертям. Никто бы даже не заметил, пока его полузамерзшее тело не нашли бы какие-нибудь бомжи или того хуже. "Вот это был бы номер. Жаль, я не успел бы насладиться их офигевшими рожами." Пошатываясь, он поднял рюкзак, накинул его на плечо и, зевнув, побрёл прочь с кладбища. Впереди — очередная грёбаная смена.