Путь домой

Сумев отгородиться от людей,

я от себя хочу отгородиться.

Не изгородь из тесаных жердей,

а зеркало тут больше пригодится.

И. Бродский

…

Хенджин шел вперед. Под мерными шагами, вибрирующими в стенах огромного особняка, стучал не дорогой паркет и не плитка ручной работы. Под худощавыми лодыжками рождались и распадались черные дыры, поглощая остатки его энергии и выпивая ее без остатка. Этот особняк всегда действовал на него таким образом. Дорогие обои с резным цветочным узором. Хенджин не знал их названий, но был уверен, каждый из этих серых и синих цветков ядовит. Бледно-голубые вены сильно выделялись под тонкой кожей. Пухлые губы горели кармином на фоне бескровного лица. Отец всегда говорил, что сын выглядит болезненно. А Феликс называл его лунным человеком. Его солнечный зайчик, Феликс. Когда Хенджин вспоминал о нем, пастель и угрюмость дома наполнялись светом. С самого детства Феликс любил приходить к нему домой и развлекать веселыми играми. Хенджин зажмурился. Ему показалось, что в глаза ударило яркое солнце, засветив радужку и растворив зрачок. Внезапно зазвонил телефон. Хенджин не сразу нашел его, оказалось, тот лежал в груде полотенец в ванной. Видимо, Хенджин вытер руки и бросил полотенце в корзину. Точнее, телефон — аккуратно сложенное полотенце лежало на бортике раковины. Опять эта его рассеянность. Отец часто в шутку его журил за нее. Но что поделать человеку, который так легко проваливается в свои мысли? Может, в его голове тоже была черная дыра? Иногда Хенджин рассуждал о параллельных вселенных, когда уставал думать о черных дырах и злосчастном уравнении, которое никак не мог решить. Что, если вселенная каждый раз расщепляется, стоит нам совершить выбор? Вот сейчас в руке Хенджина звонит телефон. Он может взять трубку или может сбросить звонок. Вселенная на распутье, как и ее владелец. Или, может быть, все параллельные вселенные одновременно находятся в одной и той же точке, а мы лишь путешествуем по ним? Что, если каждый раз, когда мы делаем шаг влево или шаг вправо, мы не просто берем или не берем трубку, а совершаем квантовый прыжок в параллельную вселенную? — Алло? — Несколько смазанно спросил Хенджин, задумчиво пялясь на полотенце. — Хочешь кофе, хен? — Да? — Да? — Да. Феликс засмеялся. Он был похож на отца, тоже всегда весело относился к его рассеянности. — Лаванда или соленая карамель? И вот опять Хенджин должен расщепить вселенную. Или совершить прыжок? — Лаванда, — ответил он, стараясь не слушать, как в ушах раздается звон квантовых перемещений. — Круассан или эклер? — Эклер. — Возьму тоже с лавандой, чтобы у тебя зубы стали лавандовые, а в животе выросло целое поле, — рассмеялся Феликс. Иногда он говорил странные и даже немного пугающие вещи, но Хенджин никогда этого не замечал. Он чувствовал. Слишком много чувствовал к Феликсу. Как человек, вынужденный бóльшую часть жизни расти в темноте, он неосознанно тянулся к солнцу.

[Университет Кассандры Леви. Кафедра фундаментальной и квантовой физики]

Хенджин сидел, уткнувшись в блокнот, и слушал препода вполуха. Хоть Феликс и был более активным и юрким, но к учебе относился серьезнее Хенджина. Поэтому на него всегда можно было рассчитывать. А еще всегда можно было списать. Как же решить это злополучное уравнение… Над головой Хенджина тикали часы. Их там не было. Но они там были. Они неумолимо громко отсчитывали время. Хенджин бьется над этим уравнением уже несколько месяцев. А все началось с невинного «а что, если бы можно было путешествовать во времени?» И понеслась. Что, если время и пространство, как уже говорил Эйнштейн, не линейны? Что, если они как пружина? Может быть, история и правда циклична? И каждый цикл — это виток пружины. Тогда с одного витка можно спрыгнуть на другой. И тогда можно преодолеть течение времени. Что, если можно пробить лист и попасть на другую сторону? Что, если можно создать искуственную, быстро распадающуюся черную дыру и создать таким образом портал вперед или назад? Только если бы еще удалось решить это чертово уравнение. Хенджин уныло вздохнул и поднял глаза на огромную доску до потолка. Скучающе провел по ней глазами и посмотрел на препода, что-то глянувшего в учебнике и продолжившего лекцию. — И таким образом, х не всегда равен нулю, как мы с вами считали ранее. Согласно теории Галлагера х может быть равен бесконечности в условиях, когда у и z уравнивают друг друга, а k и l отражают друг друга, то есть имеют одинаковые значения с противоположными знаками. Часы вдруг пробили двенадцать. Не те, что над головой, а те, что стояли на преподавательском столе. Студенты стали собираться на следующую пару, а Хенджин так и сидел, приклеенный к своему месту новой информацией. Он снова опустил глаза в свое уравнение, заметив, что y и z изначально равны друг другу, а если вычислить k и l, то они будут равны +7 и -7 соотвественно. Остальные вычисления по сути уже и не нужны. Ведь если x равен бесконечности, то это значит, что у него получилось! — Эй, Феликс… — тихо позвал Хенджин, — мне что-то нехорошо, я пойду домой. — Эй, ты чего? Давай провожу тебя, — низкий голос прозвучал обеспокоенно. Как бы Хенджин ни хотел, чтобы Феликс пошел с ним, сейчас ему нужно было побыть одному, поэтому через несколько минут препирательств Хенджин уехал со своим водителем в особняк. А Феликс опоздал на пару, потому что отказывался уходить, пока не будет уверен, что Хенджин в порядке и сел в нужную машину. Дурак, одним словом. Но от этого внутри у Хенджина все равно было по-уютному тепло. Наверное, так себя чувствуют коты, когда лежат на солнце. Однако Хенджину было не до отдыха. Его начала бить лихорадка мыслей. Стоило ему отпустить водителя, как он сорвался с места в карьер, точнее в комнату рядом со спальней. Именно там, в большом пространстве, где из мебели был только стол и диван, а все остальное занимали полки с книгами и огромной доской посреди комнаты, он проводил бóльшую часть времени, надеясь, найти разгадку своим вычислениям. И он, похоже, нашел. Хенджин достал свой блокнот и начал переписывать уравнение на доску. Телефон звонил уже несколько раз, но в пылу работы Хенджин услышал не сразу. — Алло? — Ты бездомный? — Голос Феликса звучал странно. — А? — Что, дома нет? Звонить нéоткуда, когда уезжаешь из универа? Хенджин притормозил. Решил обдумать. Когда до него наконец дошло, он почему-то смутился. — Прости, Феликс, не сердись. Я доехал, лежу в кровати, — сказал он, нетерпеливо качаясь из стороны в сторону. Его длинные худые ноги напоминали стволы молодых деревьев в преддверии урагана. Врал, нагло врал лучшему другу. — Ты точно в порядке? Я приеду после пар, принесу записи. — Спасибо, — негромко ответил Хенджин, замерев, как стоял, и глядя в пол. Все-таки всем нам нужно солнце. Феликс всегда оставлял после себя приятный запах тепла, уюта и доброты. Хенджин боялся его идеализировать, но все притирки у них давно прошли, и после них осталось лишь полное принятие и тихая благодарность за то, что этот человек есть. Феликс был как домашний, размягченный временем, любимый свитер. С ним было хорошо. Так хорошо, что Хенджин чуть было не забыл о том, что зудело у него под лопатками. Уравнение. Время. Когда Феликс ушел, вслед за ним, будто насмехаясь, ушло и солнце, оставив сумерки. Что ж, так тоже комфортно. Если Феликс был солнцем, то Хенджин как раз, скорее, сумерками. Наполненными голубой и фиолетовой дымкой, треском и шорохами в траве, намеками на необъятную, всепоглощающую темноту. Хенджин позволил себе сойти с ума на несколько мгновений. Он судорожно бегал от одного угла стола к другому, от доски обратно к столу. Подтирал и поправлял чертежи, производил какие-то расчеты, тут же зачеркивая и переписывая. Постоянно бормотал что-то себе под нос: «Время распада, увеличение массы, искажение поверхности пространства, уровни времени, скорость света, выброс энергии, минус семь, плюс семь, бесконечность». Спустя три часа его мозг вскипел и вылился из черепной коробки, застилая пóтом глаза. Он был насквозь мокрый, из рубашки можно было отжать целое море, волосы неприятно липли к ушам и лбу. Но он закончил. Прототип машины времени был перед ним — на бумаге. И он должен был работать. Наверное. Хотелось бы… Спустя столько лет поисков и попыток вывести нужное уравнение. Столько лет ошибок в теоретических экспериментах, столько лет провалов и неведения. Столько месяцев вычисления этого дурацкого уравнения. И вот он здесь. Сейчас должно было получиться. Хенджин часто дышал, словно только что пробежал полмира на скорость. Он попытался вытереть пот с глаз, но масло к маслу порождает масло. Все было тщетно. Следующим шагом стопроцентно был душ. Хенджин поднял глаза на фотографию отца с ним, маленьким, в детстве. Они обнимались и хохотали отчего-то. Хенджин уже не помнил от чего. Сердце неприятно заныло. Старая рана давала о себе знать. Из нее, так и не зажившей, текли стеклянными струями одиночество, брошенность, покинутость. Рядом с Хенджином всегда была тень. Уже как родная. Этой тенью была многолетняя загадка, преследовавшая его и его семью слишком долго. Но теперь Хенджин сможет ее разгадать. Прохладный душ помог остудить голову и вернуть ясность ума. Накинув на голое тело легкую, почти невесомую пижаму холодного голубого цвета, Хенджин заварил себе лавандовый чай и включил Ноктюрн Шопэна в си-бемоль миноре. Лавандовый чай — это произведение искусства. Хенджин очень любил лаванду, но вот чай из нее получался просто великолепный. От цвета до запаха и вкуса — все в нем было очень красиво, нежно и приятно. Им, как и Феликсом, можно было любоваться на всех уровнях восприятия. Хенджин позволил себе расслабиться, оставив себя наедине с чаем и классической музыкой. Тень и жужжащий, шипящий комок мыслей остались на время позади, чтобы не тревожили. В полумраке кухни на деревянной столешнице играл огонек свечи. Теплый и ненавязчивый. Отдохнув, Хенджин связался с инженерами компании, перешедшей ему по наследству, и отделом закупок запчастей, передав список нужных деталей вместе с договором о неразглашении. Уже завтра у него будут нужные детали. Действовать хотелось быстро. Возможно, тому способствовала свойственная молодости горячность. Возможно, вседозволенность финансового достатка. Возможно, годы ожидания отца и годы непрестанного разочарование от того, что тот не приходил, годы одиночества и голодного взгляда, уставленного на дверь. Возможно, все вместе, как знать. Хенджин приглушил музыку и набрал выученный наизусть номер. — Феликс, спишь? — Скоро лягу, завтра к первой. Провались пропадом эта ваша теоретическая физика… Хенджин усмехнулся, услышав наигранное недовольство. Феликс любил эту пару больше него самого и, в отличие от Хенджина, любил вставать рано. Солнечный зайчик. — Тогда доброй ночи, — мягко произнес Хенджин, тихо улыбаясь самому себе. — Приятных снов, принцесса, — Феликс усмехнулся в трубку, но его низкий голос тоже смягчился. Можно было услышать его непринужденную улыбку. Это чувство пробежалось по позвоночнику невесомыми подушечками пальцев. Приятно. От Феликса приятно на душе. Хенджин вздохнул и подошел к окну, отпив еще теплого чая. Окно уходило в пол, открывая отличный вид на огромное фиолетово-синее небо, мерцающее звездами. У Хенджина было преимущество — он жил недалеко от города, но все-таки на окраине. Здесь не горели так ярко фонари и вывески, их здесь вообще не было, только пара фонарей на территории особняка в целях безопасности. Звезды здесь были видны лучше, чем в городе. Хенджин представил, как они с Феликсом могли бы сидеть вон там, на темной траве с изумрудной проседью, и рассматривать звездные узоры, водя по ним пальцами и рассказывая друг другу сказки о том, что видят. Феликс был единственным человеком, помимо отца, о котором Хенджин мог так часто думать. Но Феликса нельзя трогать. Его теплая, залитая солнцем и веснушками кожа неприкосновенна. Его красивые розовые губы, карие глаза цвета топленого шоколада, эльфийские уши, белые мягкие волосы, пахнущие ромашкой и крапивой, широкие сильные плечи, хрупкая талия, маленькие ладони, способные удержать весь мир Хенджина, не должны принадлежать ему. Феликс должен остаться его другом. Потому что все, что Хенджин придумал себе, — он придумал. Нельзя разрушать единственное светлое в его жизни. Поэтому все мечты должны остаться лишь мечтами, такими же недосягаемыми, как эти холодные звезды на фиолетовом небе. Хенджин хотел бы не чувствовать столько нежности к Феликсу. Не писать стихотворения для него в стол, не сочинять фортепианные отрывки, чтобы никогда ему не сыграть, не прятать десятки нарисованных портретов в мастерской, скоро из них можно будет сделать целую выставку. Он хотел бы не чувствовать того, что чувствует к нему, но… Это же Феликс. Хенджин не мог представить свой мир без него, и, конечно, не мог перестать чувствовать так много. Телефон на столешнице звякнул сообщением, отвлекая от мыслей. Lix_520 «Джинни, спишь?»

Me

«Нет»

Lix_520 «Что у тебя играло на фоне, когда ты звонил?»

Me

*прикреплена ссылка*

Lix_520 Спасибо

Me

«А что?»

Lix_520 «Понравилась, тебя напоминает Успокаивает То, что нужно перед сном <3»

Me

<3