Комната с видом на Неву

Дыхание рваное, колет в боку, а ноги будто налились свинцом, но я всё равно не останавливаюсь. Бегу, пока не выворачивает наизнанку, пока воздух не царапает горло, пока не начинаю спотыкаться на ровном месте. Метро. Голова гудит, пальцы дрожат, когда я шарю по карманам в поисках проездного. Чёртовы турникеты. Чёртов яркий свет. Люди мельтешат вокруг, кто-то толкает плечом — да пошёл ты. Спускаюсь на платформу. Стою, упершись ладонью в холодную колонну на «Коменде», глушу дыхание. В груди всё ещё расплавленный комок — злость, страх, что-то ещё, чему я не хочу давать имя. Поезд приходит быстро. Я падаю на сиденье, откидываю голову назад, стараясь отвлечь себя всеми силами, но перед глазами всё равно — он. Стискиваю зубы, впиваюсь взглядом в своё отражение в мутном стекле. Вижу себя — вспотевшего, злого, с растрёпанными волосами. Жалкого до безумия, настолько, что хочется врезать по этой физиономии. Дорога до «Девяткино» тянется вязко, как дурной сон. Выхожу, даже не заметив, как добрался. Толпа у выхода, влажный воздух, темнота над головой. Резво пробегаю через подземный переход, обгоняя торгующих цветами бабушек, и выхожу на бульвар Менделеева. Мурино встречает сыростью и тишиной. Муравейники давят со всех сторон, фонари тускло светят на мокрый асфальт. Я иду быстро, почти бегу. Сердце уже не колотится так бешено, но внутри предательски пусто. Дом. Подъезд. Лифт плетётся вверх, на двадцать второй этаж, а я лишь смотрю в пол, ненароком слушая диалог завалившихся вместе со мной соседей. Дверь. Ключи звякают, оповещая о том, что хозяин дома. Я захожу. Захлопываю за собой дверь, сползаю по ней вниз и жмурюсь. Дом, милый дом. Тишина давит. Сижу на холодном полу, привалившись к двери, и не двигаюсь. Только дыхание шумное, неровное. Хочется что-то разбить, ударить кулаком в стену, закричать, но я просто зажмуриваюсь сильнее. Проходит минута. Две. Может, десять. Наконец, выдыхаю, с усилием поднимаясь, пока куртка валится с плеч, и я тяну позаимствованный у Гина худи через голову — всё липкое от пота. Раздеваюсь почти до гола прямо в коридоре, кидаю вещи на пол. Темно. Я даже свет не включаю. Прохожу на кухню, машинально достаю бутылку воды из холодильника, пью прямо из горлышка. Вода холодная, но не помогает — в горле всё так же першит. Опираюсь руками о стол, склонившись, смотрю в обвешанную рисунками стену. С губ срывается сдавленный звук — даже неясно, то ли смех, то ли выдох, то ли ругательство, и я падаю на холодный пол, закрывая лицо руками. Я влюблён. Как я, блядь, мог не понять этого? До такой степени мой разум не позволяет мне что-то чувствовать, что я, чёрт возьми, проживая с человеком в одном помещении, обнимаясь с ним во сне (что меня, естественно, не смущало), и танцуя на кухне, не мог элементарно признаться себе, что влюблён в него? Да уж, поздравляю, ты, Мэл, ёбаный лауреат премии «Долбоёб года». Умница, возьми с полки пирожок и придумай себе очередную тупую болезнь — всё, лишь бы не признаваться в том, что тебе мог кто-то понравиться. С какого момента Гин слушал наш разговор? Почему он так отреагировал? Блядь, хватит себя загонять. Почему я сбежал? Потому что он услышал? Потому что он смеялся? Потому что я что-то чувствую? Ответ не заставляет себя долго ждать, и он, на удивление, мне очевиден, как 2×2: всё сразу. Меня напугало то, что Юра открыл мне глаза на мою влюблённость, то, что я в принципе способен влюбляться, а после — и то, что об этом узнал Гин. И, соответственно, его ебучая, до безумия отвратительная реакция, если это вообще была реакцией на мои чувства, а не я загнался из-за хуйни, как это обычно бывает. Хотя, скорее, так и есть. Телефон буквально разрывается от звонков и сообщений. Нужно быть дураком, чтобы не понять, кто мне пишет. С тяжким выдохом проверяю уведомления на главном экране, несущие, в принципе, один и тот же контекст: «Где ты?» «Почему ты убежал?» «Эй, Ромэо, харэ игнорить!» «Ответь мне.» «Мэл, не смешно. Где ты?» «Возьми ёбаную трубку.» «Макс.» Кидаю телефон в сторону, укладывая уставшее тело на кровать. Мне нужно немного передохнуть, Гин, прости, что заставляю тебя волноваться, но не сейчас. Правда, не могу. Резко поворачиваюсь на бок, натягиваю на себя одеяло, но тело всё равно напряжено, как перетянутая струна. Кровать кажется чужой и неудобной, воздух в комнате слишком плотный, и даже шум улицы за окном раздражает. Нужно попробовать уснуть, а иначе я так и буду дальше загонять себя. И всё же… Почему он так поступил? У меня уже практически начинает болеть голова, стоит мне лишь вспомнить смех этого придурка. Конечно же, долго злиться я не смогу, но пока что злюсь и буду пытаться понять причину его истерического смеха до талого. Переворачиваюсь на спину. На живот. Опять на бок. Минуты тянутся вязко, как патока. Я тянусь к телефону, смотрю на экран — 03:47. Гин больше не звонил, и не писал, а внутри что-то заставляет меня волноваться, будто я снова оставил его совершенно одного, и он с собой что-то сделает. Тем более с тем условием, что я его игнорирую.  Закрываю глаза. Открываю. 04:12. Экран телефона светит ядовито-белым, демонстрируя отсутствие уведомлений, и я смотрю на него, как на врага. Сон никак не хочет идти, я даже не могу на секунду провалиться в царство Морфея глубже, чем на пару минут: отвык спать один, это факт, и моя тревожность теперь не позволяет этого сделать. Я резко сажусь на кровати, волосы липнут ко лбу. — Блять, — выдыхаю в тишину. Мне не уснуть. И я молча лежу, просто смотря в белый натяжной потолок. Гин больше не звонил, ровно как и я старался максимально избегать любого контакта с ним. При том, что моя тревожность по поводу его бесконечных суицидальных попыток притихла, но не покинула тело до конца. Вдобавок к тому, что сбежал, как последний трус, я ещё и бросил его в одиночестве. Какое же я, чёрт возьми, хуйло. Время пробило семь, а мне даже немного подремать не удалось. В голове то всплывали ранее знакомые мне образы, что часто возвращались в кошмарах, то сам Гин, высмеивающий мои чувства прямо в лицо. Это невыносимо. В семь утра заканчивается его ночная смена, если быть точнее, то она закончилась уже двадцать минут назад. Я выдыхаю, вновь проверяя телефон — ни одного нового уведомления. Почему он не пишет? Гордость отошла на второй план, и я тянусь к телефону, разблокировав его. Даже увидеть, что он был в сети, мне будет достаточно. Но устройство оповещает меня о том, что синеволосый заходил в последний раз в 4 часа утра ровно. Может быть, набрать ему? Руки сами выходят из приложения, заходят в телефонную книгу и, найдя контакт «Смурфетта», тянутся нажать заветную кнопку. Но что-то внутри всё равно меня останавливает. Я не могу пересилить себя. Что я ему скажу? «Эй, ну, слушай, там в баре я твоему дружочку рассказывал о том, как тебя люблю, а ты заржал над этим, поэтому я сбежал, как маленькая девочка, и уехал в Мурино». Тьфу, аж самому стрёмно становится. «Люблю». Такое громкое слово, отвратительное, ненавистное мне. Я не могу его терпеть, а уж тем более произносить даже в собственной голове — слишком тяжело, особенно в свете последних событий. Чувства — не для меня. И тут встаёт вполне себе логичный выбор: либо принять их, что мне дастся безумно тяжело, либо отвергнуть, на пару с объектом… влюблённости. И выбор очевиден, ведь я явно не хочу последнего исхода. Если бы я искренне чувствовал что-то раньше к тем же самым девушкам, то сбежал бы при первой возможности. Но в тех отношениях не было и намёка на любовь. Мог ли я честно подумать, что способен влюбиться в парня? Ранее у меня был опыт, не любви, конечно, но какие-то чувства к человеку имелись. То ли это была привязанность, то ли зависимость, хотя скорее — второе. И спасибо моей сегментарной амнезии, что я забыл абсолютно всё, вплоть до того, что этот человек в целом присутствовал в моей жизни. До тех пор, пока сильная стрессовая ситуация не заставила меня практически с концами вспомнить некоторые события, связанные с ним. Я жил с твёрдой уверенностью, что я гетеросексуал, не имеющий подобного опыта. Игнат. Настоящий живодёр, монстр, поломавший меня на крошечные кусочки. Я не любил его, ровно как и он не любил меня, а точнее, он бы не позволил себе меня любить. Потому у нас были вполне себе логичные «приятельские» отношения со звёздочкой, хотя, если подумать сейчас, я почти что был его партнёром. Как это называется? Нездоровые отношения, вроде как. В свои 20 лет я этого не понимал абсолютно. Флешбеки, связанные с ним, приходят ко мне чаще, чем я успеваю дышать, и даже если обычно я ловлю ужасную панику, вспоминая о нём, сейчас я вполне себе спокоен. Место в моей голове занимает только Эленберг, и я безумно надеюсь, что только в голове. Если рассуждать логически, то мне с ним просто до ужаса хорошо. Мой организм целиком и полностью привык к нему, до такой степени, что даже обычный сон в одиночестве теперь ощущается как приговор. Помимо того, что мне с ним хорошо, я могу сказать, что Гин чертовски умный, начитанный, воспитанный парень, разбирающийся во многих отраслях. А ещё он нежный, чувственный, заботливый, красивый и ласковый. Мне нравится в нём всё: начиная от зелёных глаз с тёмным пятнышком на одном, веснушек, что рассыпались на бледной коже, заканчивая тем же самым стилем одежды и запахом. Кожа Гина всегда пахла чистотой, и меня, как человека, помешанного на запахе чистоты, это не могло не радовать. Блин, что за размышления? – А чего ты хочешь, придурь влюблённая? Хуй забить на объект своего вожделения? – передразниваю я сам себя, делая нарочито недовольную физиономию. – Объект вожделения! Еб твою мать! Слово-то какое выудил! – вновь ворчу, отвечая на собственные слова. Бесит. Бесит до безумия признаваться себе, что он мне действительно нравится. Просто… я бы сказал «отвратительно», но нет, не отвратительно ни разу. Да и к нему подобное слово не применишь. Он слишком хорош, и я уважаю своего… синеволосого друга. Не могу; нужно позвонить, иначе сойду с ума с концами. Пальцы сами тянутся к телефону. В этот раз я уверенно набираю номер, но трубку он не берёт. Время 7:40, Гин наверняка должен быть дома. Хмурюсь, проверяя социальную сеть, где он по-прежнему был в сети в 4 утра. Блин. Набираю номер Юры, забив на то, что время едва доходит до восьми часов, и благодарю всех богов, что Пантелеев отвечает мне практически мгновенно. – О, глядите-ка! Антошка, слышишь? Сам Джастин Гэтлин набрал! – отвечает знакомый голос в телефоне, и я слышу, как на фоне смеётся заливисто охранник, отчего я невольно улыбаюсь. – Чем обязан? – Юр, Гин с тобой? – задаю неуверенно вопрос. Мне стыдно перед Юрой в том числе, но я должен успокоиться. – Нет, конечно, ещё в полчетвёртого ушёл. Моё тело напрягается. Я выдыхаю, но стараюсь держать себя в руках. – Юр, а он не говорил, куда пойдёт? – Не говорил. Я киваю. Мы разговариваем ещё несколько минут, прежде чем я кладу трубку. После снова пытаюсь позвонить Гину, который снова не берёт трубку. Придурок. Следующие полчаса я только и делал, что звонил ему. Пришлось даже потревожить бабу Нину — благо у меня есть её номер — которая услужливо сообщила мне, что Гина дома нет. Где мне его искать? По всему Петербургу? Снова звоню Юре. Гин не появился. Снова звоню бабе Нине. Та же ситуация. Это просто пиздец. Ещё совсем немного — и я буду звонить в Liza Alert, обзванивать каждый морг или ментовку, куда мой приятель, выглядя как панк, мог вполне себе загреметь. А что если его убили? А что если он сам убился? Так, нет, не начинай. О подобном даже думать страшно. Сам того не замечаю, как в уши щекотно начинают течь слёзы. Нервы уже совсем ни к чёрту, несмотря на то, что мне всего 23 года. И всё из-за этого придурка. Паника привычно подступает к горлу, становится тяжело дышать. Нужно отвлечься, иначе я сойду с ума. Я встаю, босые ноги ступают на холодный пол. Сейчас я как никогда нуждаюсь в досуге. Прохожу в угол комнаты, где стоит мольберт: запылившийся и забытый. Отличный вариант. Скидываю с него старую рубашку, которой накрывал холст — она валится на пол мягким комом. Под лампой ночника белая поверхность кажется ослепительно чистой. Покупал его ещё несколько месяцев назад, так, на всякий случай, когда мою светлую голову посетила мысль вернуться в художку, которую я, конечно же, успешно отринул. Я не задумываюсь, наощупь нахожу мягкий карандаш, и грифель привычно ложится в пальцы как продолжение руки. Большой палец сразу скользит по нему, проверяя — не затупился ли он, не раскрошился ли, готов ли слушаться меня так, как мне нужно. Опускаясь на стул, я смотрю на холст перед собой. Он чистый, без единого следа, и эта пустота раздражает так же, как раздражала тишина в комнате. Я не задумываюсь и не продумываю композицию — просто ставлю первую линию. Она лёгкая, размашистая — только чтобы наметить направление. Потом ещё одна. Глаза щурятся сами собой, оценивая, как ложатся тени в голове и как строятся формы. Рука двигается быстро; карандаш едва касается бумаги — линии не чёткие; пока что только каркас, только основа. И только когда черты начинают проявляться, когда на бумаге начинает проступать лицо, я замираю, смотря в знакомые мне глаза; по щекам вновь начинают течь слёзы. Гин. Глубже вдавливаю карандаш в бумагу, делаю линии жёстче, резче. Выстраиваю форму скул, угол наклона бровей, накидываю тени под глазами. Работаю быстро, как будто боюсь, что если остановлюсь, если позволю себе задуматься, то всё исчезнет под моими испачканными пальцами. Лёгкими движениями растушёвываю штриховку на щеках, делаю тени мягче, прорабатываю нос, угол губ, и резко откладываю карандаш. Смотрю на рисунок. Он не идеален, но он живой. Взгляд чуть прищурен, на лице играет выражение, которое я слишком хорошо знаю. Я сжимаю кулак, чувствуя, как грифель крошится в пальцах. А потом откидываюсь назад и просто смотрю.  Рисунок дышит тишиной. Парень на нём худощавый, с резкими, почти угловатыми чертами лица. Он стоит, скрестив руки на груди, его ладони обнимают собственные предплечья — жест закрытый, но не напряжённый. Грудь и плечи обнажены, кожа кажется бледной, почти полупрозрачной, словно вся жизнь из неё выжата, оставляя только лёгкие тени, подчёркивающие кости, впадины, рельеф мышц. На ключице выделяется надпись — NEVERMIND. Такая грубая, будто выцарапанная татуировка, которую я запомнил чётче всех остальных его нательных рисунков. Взгляд отведён в сторону, не враждебный, не испуганный, но и не пустой. В нём есть что-то сложное — смесь безразличия и упрямства, напряжённая тишина перед тем, как человек скажет что-то важное… или вовсе не скажет. Таким я его вижу. Самая тревожная деталь для меня — руки. Они не просто скрещены — на запястьях намотаны бинты, неряшливо, небрежно, как будто он обмотал их сам, без помощи. Я знаю, что скрывается под этими бинтами, а потому нарочно пытался спрятать, меняя положение тела. Пусть это будет только для меня. Пальцы крепко прижаты к коже, и эта деталь выдаёт его больше, чем выражение лица. Такой он в моей голове.  Фон приглушённый, размазанный, без деталей.  Вся атмосфера сосредоточена на нём — на этих тонких, напряжённых плечах, на печали в глазах, на замершем в воздухе дыхании. Кажется, что если задержаться взглядом дольше, он может пошевелиться. Выдохнуть, опустить руки… или, наоборот, сжаться сильнее.  Беру белый меловой маркер, и, не жалея, подписываю холст. Сам не заметил, как прорисовал практически до десяти часов утра, и солнце уже стучится в мои зашторенные окна. Гин. 22 августа 2014 г. Мне тяжело. Морально тяжело смотреть в эти глаза сейчас. Настолько, что я бросаю карандаш в сторону, обхватываю холст двумя руками и прижимаю к себе. Похуй, что грифель оставит отпечаток на голом теле — сейчас я слишком податливый и слабый, чтобы думать о таких мелочах. Нужно ему позвонить. Только… сейчас... посижу так ещё немного… Я проснулся от тихого звука отворяющейся входной двери. Не уделив этому должного внимания, обнял холст поудобнее, стараясь вновь уснуть. Чужая рука ложится на моё плечо. Я вздрагиваю, ощущая холодные пальцы на коже, и внезапно понимаю: вчера вечером я был дома один. Разлепляю глаза. Сталкиваюсь взглядом с Гином. Точно. Я же отдал ему запасную пару ключей. В его руках — бутылка какого-то крепкого алкоголя, что меня совсем не радует. А проспал я без малого два часа, судя по времени. — Ты чего?.. — вздыхаю, чувствуя знакомый, неприятный запах перегара. Он молчит. Молчит и смотрит на меня. А потом, заметив в моих руках натянутую ткань, аккуратно берёт её, разглядывая. Сердце замирает. Я вспоминаю вчерашние события. Очевидно, он напился, не дождавшись моего сообщения. В который раз корю себя за то, что не написал. И в который раз — его, за игнор. Смотрю в глаза, что бегают по холсту. — Похож, — шепчет он и осушает бутылку до конца. Ставит её на компьютерный стол, слегка покачиваясь. Я молчу. Выжидаю. Боюсь двинуться. Мышца продолжает набирать обороты, и теперь стучит с такой бешеной скоростью, что становится страшно дышать. — Знаешь, Ромэо… — он, пошатываясь, опускается на кровать, смотрит прямо мне в глаза. А я молчу. Не выдерживаю его пьяного взгляда. — Что? — отвечаю тихо, постепенно переставая ощущать собственные кончики пальцев. Мне страшно. Я не знаю, что он скажет. Вдруг он всерьёз… захочет перестать со мной общаться после вчерашнего? Пальцы лезут за пазуху «адика», и я замираю, наблюдая, как перебинтованная рука тянет ко мне небольшую ветку знакомого растения. Принц Жардинер Я не спешу принимать цветок из его рук, просто молча смотрю на него, пока Гин сам не обхватывает мои запястья, вынуждая сжать соцветие в крепкой хватке. — И зачем? — говорю холодно, хотя сам вот-вот разрыдаюсь. — На тебя похожи. Хрупкие. Хрупкие, беззащитные и болезненно-бледные. Такие же, как я сам. Шмыгаю носом, поднимая заслезившиеся глаза куда-то в потолок, пока холодные руки не хватают меня за плечи, притягивая к себе. И я снова не сопротивляюсь. Не могу. Молча валюсь на крепкое тело, нависая сверху. Смотрю в его глаза. Тонкие пальцы касаются моей скулы, поглаживая, и я всхлипываю, не в силах контролировать падающие на его лицо слёзы. — Придурок ты, Каренина, — зелёные глаза с коричневым пятнышком сверху смотрят на меня с теплом. В них нет и капли ненависти, которую я так жаждал видеть. Ни единого намёка на неприязнь. — Почему Каренина? — стараюсь закрыть лицо руками, но он разводит их в стороны, продолжая смотреть мне в глаза. Мне страшно. Не смотри. Не надо смотреть. — Потому что Каренина — королева драмы. Отрицательно качаю головой, жмурясь. Веснушчатое лицо покрыто моими слезами, которые стекают вдоль впалых щёк, но ему, кажется, абсолютно всё равно. — Судя по твоим долбоебическим поступкам, Каренина — это ты, — шепчу, невольно прижимаясь к поглаживающей мою скулу ладони, и он, придерживая мою голову, окончательно кладёт моё тело на себя. Теперь я просто лежу сверху, и он сжимает меня, поглаживая голую спину. — Больше так не делай. — Не буду, — киваю, впервые самостоятельно протискивая руки между его спиной и постелью и притягивая это синеволосое существо как можно ближе к себе. Мне безумно тяжело от осознания того, что я заставил его нервничать. Ощущая нежные прикосновения к своим выступающим рёбрам, медленно переходящие выше, вдоль позвоночника, я выдыхаю, прикрывая глаза. Гин оглаживает пальцами каждый сантиметр моего тела, гуляя по коже по-хозяйски, ненароком останавливаясь на шраме на рёбрах. Но я точно знаю — о нём он спрашивать сейчас не будет. Тихо сглотнув, прислушиваюсь к сердцебиению. Сердце Смурфетты колотится, будто он выпил несколько банок энергетика за раз, и я не знаю, являюсь ли причиной тому я — или выпитый на голодный желудок виски. ________________________________ Рисунок Мэла: https://pin.it/EUF9FWe6f