Комната с видом на Неву

В зале накурено, и я невольно морщусь, хотя сам тоже не без греха. Взгляд прикован к полукруглой сцене, а на ней – Эленберг. В его руках папка с документами, и он будто поглощён ими, разговаривая по телефону с каким-то представителем подрядчика. Этот диалог явно не из приятных – мне достаточно одного взгляда на его сдвинутые брови и напряжённую осанку, чтобы понять это. Я никогда не видел его таким, но даже в этом состоянии, с каким-то остриём злости на лице, он как магнит притягивает взгляд. Что-то в его отчаянной концентрации заставляет меня задуматься, как он может выглядеть так изящно в минуты, когда его эмоции выходят из-под контроля. Тонкие пальцы сжимают края папки, как будто он готов в любой момент швырнуть её в металлические балки, а тем временем я сижу напротив, лениво потягивая чашку капучино с рыхлой пеной, которой, признаюсь, сам бы не сумел сделать, потому усмехаюсь про себя, и мысленно благодарю Юру за этот рыхлый, но вкусный кофе. Задумавшись о чём-то своём, я не сразу замечаю, как Гин подходит ко мне, тяжело выдыхая. – Юр, не хочу наседать, но по алкоголю у тебя шаром покати. Помяни моё слово, отхватишь пиздюлей от Хеля, – говорит он, усаживаясь на стул рядом и, несмотря на нормы приличия, отпивает из моего стакана. На это я молчу. В напитке как минимум два сиропа, но Гин вспоминает о моей любви к сладкому слишком поздно, и морщится, переводя на меня взгляд полного недовольства. – Хеля до завтра не будет, поставка сегодня. Не парься, Моника Геллер, – отшучивается Юра, всё ещё натирая бокал до блеска. Эленберг, с трудом переборов себя, перевёл на меня взгляд. – Не утро, а пиздец, ей богу. Ромэо, ты-то куда? – Ты пей, пей, – отвечаю я, с улыбкой отодвигая свою чашку подальше. – Я твою слюнявую чашку пить не буду, заражусь небось. Он снова на меня смотрит с недоумением, а я, в свою очередь, поднимаюсь с места и не спеша направляюсь за бар. – Чем это? – Хандрозом, – пожимаю плечами, поднимаясь со стула и привычно направляясь за бар. – Ханд… чем? – Гин вскидывает бровь, подпирая голову рукой. – А Мэл-то прав! Ты всё утро как юла, носишься весь такой важный. Хоть бы присел, отдохнул, на тебе лица нет, – качает головой наш общий друг, пока я обхватываю ручку холдера и смалываю новую порцию зерна в металлическую корзинку. Всё-таки Юра чему-то научил меня за время работы в баре. – А я-то при чём? Ты это скажи тем гандонам, что мне в райдер «M&M’s без зелёных» пишут! Мне что, вручную их перебирать теперь? – пальцы вцепляются в яркие волосы, он выдыхает, пока перед его носом не появляется чашка с эспрессо. Я улыбаюсь, слегка потрепав его по волосам, и он будто резко успокаивается, не ожидая такого жеста с моей стороны. – Спасибо, Ромэо, – устало шепчет мне сосед, и я киваю, невзначай поймав очередной взгляд Юры. Гин поднёс чашку ко рту. Ободок – горячий, но терпимо. Сделал короткий глоток. Горечь – первая. Не обжигающая, а прямая, концентрированная. Плотная текстура – почти маслянистая, и я это знаю точно. Никакого сахара. Подмечаю удовлетворение на лице моего приятеля – он расслабляется, будто кофе действительно делает его день, а я лишь рад, что смог улучшить его настроение хоть на малую долю. На мгновение бар погружается в тишину, и даже привычный гул замолкает. – Слушай, а нам же это, бармен нужен… – Юра смотрит на меня, как будто его осенило. Я хмыкаю, отрицательно качая головой, и невзначай ловлю хитрый взгляд Эленберга. – И в самом деле… – оба амбала уставились на меня, аки сатанисты на жертвенную овечку. Я выставляю ладони перед собой, делая пару шагов назад. – Одна чашка эспрессо и навалились уже, ироды. Сжальтесь. Сломаю чего – так во век не расплачусь, – перевожу взгляд на хорошую, двухгруппную «Sanremo Opera», которую знаю вдоль и поперёк. Пантелеев мне о ней все уши прожужжал. Стоило лишь разок спросить, как я был оповещён о её истории, как и кем была представлена на выставке Host в Милане, и, конечно же, о стоимости – 1,280,000 рублей за одну малюсенькую кофемашинку. Тогда меня это повергло в шок, но теперь причина, по которой Юра так облизывал её, стала ясна. – Мэл, ты всё равно здесь 24/7 торчишь. С алкоголем работать научим, в кофе ты уже ориентируешься лучше меня, судя по тому, что Гин Викторович и бровью не повёл пока твой эспрессо пил. Соглашайся, – Юра выглядит решительно, и я чувствую, как со временем мысли о том, что мне действительно некуда деваться, принимают ещё более сложную форму. – Отлично. Тогда оповещу Хеля, что у нас новый сотрудник, – он кивает мне с абсолютной уверенностью, как будто его не волнует ни один из возможных отклонений от планов. Я мрачно хмурюсь, пытаясь понять, что именно мне теперь предстоит. Встретившись с Хель, наверное, уже не получится отползти от этого решения. – А график… – пытаюсь начать я, но мне не дают завершить вопрос. – С Гином вместе будешь выходить, я тоже на смене, научу со всем работать. По выходным Гина, так или иначе, Хель работает, вот тебе, считай, пять на два, – лыбится во все тридцать два, собака, Юрий Владимирович, пристроивший меня на работу раньше, чем я успел дать устное согласие. Но деваться уже некуда. – Кто там по-выходным работает? – доносится со спины низкий женский голос, и я вижу, как Пантелеев мгновенно меняется в лице: отводит взгляд, замолкает, а его щёки становятся почти как свёкла. К такой реакции мы с Гином уже привыкли — Юра не умел скрывать свои чувства, по крайней мере, когда рядом была эта невероятная девушка. Хель, она же Хельга, она же Ольга, появилась в нашей жизни чуть больше трёх недель назад, как старший бармен заведения. Конечно, Пантелеев в первые дни огрызался: «Какого чёрта?! Женщина! Да ещё и имя такое, помяни моё слово, Мэл, у неё корона на голове и пальцы веером!», но мнение изменилось кардинально, как только он увидел татуированную, короткостриженную девушку, уверенно направившуюся к нему. За секунду все его возмущения испарились, и он смутился, аки первоклассница, за что мы с Эленбергом долго его подъебывали. Ох, как она его отчитывала. И за незаполненные бумаги, и за липкие бутылки из под сиропов, которые тут же заставила отмывать — а Юра и не был против, покорно отдраив весь бар за какие-то жалкие шесть часов. Стойка блестела как новая! – Во властная, – наблюдал за ней Пантелеев, стирая капли пота со лба. – Этому месту не помешает женская рука. Особенно та, что будет стегать твою ленивую задницу, – смеялся Гин, и я с ним полностью согласен. Заметив смущённый взгляд Юры, Хель смахнула серую прядь волос с лица, сложив руки на груди. Я невольно схватился за Гина, стараясь не засмеяться с реакции друга. Казалось, что он с каждой секундой краснеет всё больше и больше, смущённо пряча руки за спиной, как провинившийся ребёнок. – Тут Юра хочет Мэла на работу порекомендовать, – тихо начал Гин, сдерживая смех, буквально проглатывая его вместе с остатками остывшего эспрессо. – А что, Юрий… как Вас по-батюшке? – …Владимирович, – добавляю я, понимая, что Юра не сможет вымолвить ни слова в её присутствии. Где-то это было. – …Владимирович, немым заделался? – вскидывает бровь Хель, попутно осматривая бар на предмет грязи, пока Юра продолжает мяться. – Нет, только хотел сказать, – видно, что Юра вложил всё мужское в эти слова, а иначе не объяснить то, как уверенно они прозвучали, и как позорно он вновь опустил взгляд в пол. Хель, подметив выступившие на наших с Гином глазах слёзы, прикусывает губу, явно сдерживаясь от смеха, и кивает, поворачиваясь ко мне. – Медкнижка есть? – Нет. – Делай. С понедельника на работу. Она чеканит это, как генерал-полковник, таким тоном, что я понимаю, почему Юра так дрожит в её присутствии. В голове диссонанс: как такая изящная женщина может быть такой строгой и властной? – Сделаю, – киваю в ответ, чувствуя, как Гин подтягивает меня к себе, ощутив мой дискомфорт. Хель кивает на это головой, разворачиваясь и направляясь в подсобку. – И, кстати, – проговаривает она, и мы втроём замираем, – алкоголя нет, бар полупустой. Закуп кто делать будет? Принцесса Диана? – вскидывает проколотую бровь и, не желая слушать оправданий, покидает нас. Мы сидим молча минут пять, пока каблуки не перестают цокать. – Блядь, а я говорил. И где твоя поставка? – усмехается Гин, наконец-то отпуская меня и наблюдая за Пантелеевым. Юра молчит, оперевшись на бар, а затем сползает вниз, усаживаясь на корточки. Видеть «психолога» в таком виде странно. Я обхватываю барную стойку, встаю на колени на стуле и нагибаюсь к сидящему под ней приятелю. Вся ситуация кажется мне настолько комичной, что я едва сдерживаю усмешку и подмигиваю Гину, вновь возвращая взгляд на растёкшуюся по полу жижу, некогда именуемую Юрой Пантелеевым. – Влюбился, – начинаю тихо, на что Юра мгновенно поднимает на меня полный возмущения взгляд. – В её нежный взгляд, – подхватывает Гин, нагибаясь и заглядывая под бар. Его рост позволяет делать это без подобных моим манипуляций. – Влюбился… – В её пухлый зад… ай, блядь, – Гин невольно получает по затылку, и следом отхватываю и я, почти падая со стула. Пантелеев всё ещё красный, но уже скорее от возмущения. – Поздравляю, мой гетеросексуальный друг, – тянет Гин ему ладонь, получая в ответ только недовольный взгляд и тяжёлый вздох. Всё-таки Юра не спешит отрицать, а значит, наши догадки верны. – Медкнижку, это… – выдыхает кудрявый, медленно пытаясь сложить буквы в слова. – Медкнижку в больнице своей сделаешь. Легче, конечно, купить готовую, но… – шепчет Юра, замечая недовольный взгляд Эленберга. Всё-таки тот тоже относится к числу «начальства». – Сделаю, сделаю, не волнуйся, – киваю, подмечая, как взгляд приятеля смягчается. – Отлично. У тебя как раз чуть меньше недели осталось. Я бегу по больнице, как будто за мной кто-то гонится. Хотя нет — хуже. Я сам себя загнал. У меня пять минут до приёма терапевта, потом хирург, потом ещё кто-то с пугающим медицинским титулом, а я уже фактически опоздал, уже всё не так. Кеды скользят по линолеуму, рюкзак подпрыгивает на спине, лямка больно врезается в плечо — я бегу, потому что, если остановлюсь, разревусь прямо посреди коридора. А медкнижка мне нужна сегодня. Очень.  Влетаю в регистратуру. Очередь. Конечно. Люди смотрят как на ненормального — я задыхаюсь, волосы лезут в глаза, руки трясутся. Подхожу к окошку, как будто сейчас меня будут судить. — Э… здравствуйте… мне на медкнижку… я… направление у меня… где кабинет? Девушка за стеклом медленно поднимает взгляд. Очень медленно. Как будто я у неё третий за утро, кто разговаривает с воздухом вместо слов. Я судорожно роюсь в рюкзаке — паспорт, чек, бумажка с фамилией, ещё что-то, и всё позорно мятое.  Швед, ёбаный рот. Она берёт документы, хмыкает. Я стою, молчу, только повторяю в собственной голове: пожалуйста, пожалуйста, только бы без вопросов. — Кабинет 213. Терапевт. Потом хирург, а потом на кровь. Сдайте до обеда, потом не принимают. С благодарностью киваю женщине и, поспешно распихав документы по карманам рюкзака, вновь убегаю. Я уже не бегу — я плыву. Пот стекает по спине, дышу, как будто взбираюсь на Эверест, хотя на деле просто пересекаю коридор третьего этажа. Пахнет хлоркой, старой пылью и чем-то тревожно больничным, без запаха, но с эффектом — как будто вот-вот станет плохо. У 213-го скопление тел. Очередь такая, что у входа в кабинет организовалась экосистема. Кто-то сидит на подоконнике, кто-то стоит, сжав в кулаке бумаги, кто-то просто уже смирился и залипает в телефон. Единственное, что радует в российских больницах - стабильность. А точнее, стабильно недовольные женщины в возрасте, или, как иначе говорят, – бабки. — Он только в половине начал принимать, — возмущается одна, поправляя клетчатую косынку. — А у меня давление! Мне вообще лежать надо, а не в очередях подыхать! — А я с семи сижу, между прочим, — врывается вторая. — Мне кровь из пальца брали — вся рука теперь синяя! Эти студенты безрукие совсем. — А я, извините, в туалет отходила на минутку, и эта девица прошмыгнула! — возмущается третья, тыча пальцем в девушку с наушниками и кислым лицом. Я жму своё направление, будто оно священный амулет, и стою, не дыша. Потому что стоит мне пошевелиться — и они меня сожрут. Устроят самосуд. Мне не нужен суд бабок. Мне нужен штамп. Когда наконец из кабинета выходит уставший человек в бахилах, и кто-то заходит, очередь двигается на полшага. За это время я успеваю сожрать дверную ручку взглядом, пересчитать плитки на потолке и дважды пожалеть, что вообще родился. Но, к моей великой радости, я успеваю до обеда врача. После терапевта быстрым шагом бегу сдавать кровь. Процедурная — ад на втором уровне больницы. Сидят как на скотобойне. Молча. Тревожно. Медсестра с резким голосом кричит фамилии, как будто зовёт на расстрел. — Мэлберг! — Это я, — поднимаю руку, как будто признаюсь в преступлении, а после прошмыгиваю в кабинет. До обеда в процедурном меньше трёх минут. — Рука! Быстрее! Чего вы, как сонный? У меня руки трясутся. Потыкаюсь, сажусь. Она смотрит на мою вену как с вызовом. — Ну хоть тут что-то видно. А то приходят дистрофики — ищи иголку в соломе. Она втыкает шприц с мастерством мясника, я морщусь. — Ой, ну актёр, ну актёр! Не девочка, не реви! Я не реву. Просто дико хочу домой. Но впереди и психиатр, и хирург…А у меня руки липкие, сердце как стиральная машинка, и я не помню, ел ли сегодня хоть что-то. Может, и нет, ведь перед анализами нельзя. Поблагодарив сотрудницу медицинского учреждения, выхожу из процедурной, направляясь к психиатру. Не хочу. Но всё равно иду. В голове установка, что если остановлюсь — останусь здесь навсегда. Среди бабок, запаха хлорки и очередей без конца. Психиатр на четвёртом. Подниматься туда — пытка. Лестница старая, ступени стёрты, перила липкие. Лифт я даже не рассматриваю — если застряну, начну паниковать, и тогда не надо будет никого убеждать, что мне туда, по назначению. Слишком символично: зашёл — и остался. Коридор узкий, серый, как старый телевизор без сигнала. Скамейки вдоль стены, как в какой-то колонии. Люди сидят в тишине — не очередь, а скорее… группа поддержки. Только никто не говорит. Кто-то уставился в пол, кто-то в стену, кто-то в себя. Я присаживаюсь в край, ближе к окну, на случай, если дышать станет нечем. Или просто — чтобы сбежать было куда. Через какое-то время дверь открывается, выходит женщина с глазами, как после лоботомии. Следующий заходит. И тишина снова падает на коридор, как одеяло. Толстое, душное, серое. Меня зовут спустя четырнадцать минут, и я, победно выдыхая, вхожу. Кабинет маленький. Пахнет валерьянкой и бумагами. Психиатр — мужчина, лет сорока пяти, с короткой бородой и глазами, которые как будто всё видят сразу. Он смотрит на меня, и я уже чувствую, как начинаю потеть. — Присаживайтесь. Фамилия? — Мэлберг. Он щёлкает клавиатурой. Смотрит в экран. Потом — на меня. — Жалобы? Я зависаю. На язык лезет «вообще-то я плохо сплю по ночам, не помню половину детства, боюсь звонков, у меня панические атаки и абстрактное чувство вины с утра до вечера, туда же птср, но по документам мне просто нужна медкнижка, так что нет, никаких жалоб.» — Всё нормально, — говорю. Голос как будто чужой. Он медленно кивает. — Алкоголь, наркотики? — Нет. — Часто тревожитесь? — Иногда. Ну... как все. Он что-то пишет. Поднимает на меня глаза. — Знаете, гляжу на Вас, и депрессия на лицо. Но, так и быть, Максим. Я чуть не начинаю смеяться. Хочу сказать, что депрессия у каждого второго, и я считаю себя вполне здоровым в этом плане. Но молчу. Просто качаю головой. Он ставит печать, а следом и размашистую подпись: «Воронин В.А».  — Годен для работы. Без противопоказаний. И всё. Просто. Внутри даже как-то обидно. Я выхожу в коридор. Иду дальше. Один кабинет минус. Остался хирург, к которому я, увы, до сдачи крови не успел, всё таки процедурный был в приоритете. Ещё немного — и я человек с медкнижкой. Почти. Хирург — последний. Последний кабинет, последняя очередь, последняя капля. Я уже почти не чувствую ног, только медкнижку в руках — она будто тяжелее, чем была утром. В ней всё: кровь, терапевт, психиатр, вся моя душевная боль, аккуратно сшитая степлером. Остался только он — хирург. Кабинет внизу, в коридоре, где стены пожелтели от времени и чужого отчаяния. Воздух тёплый, душный, будто натопили телами. Перед дверью — стадо. Очередь из людей, уставших жить, но не уставших скандалить. Кто-то сидит, кто-то стоит, кто-то спорит с медсестрой, которая уже никого не слушает. — А я только на минутку! Спросить! — визжит женщина с пухлой папкой. — Все тут на минутку, а я тут с утра! — отвечает ей бабка с таким голосом, как будто она - ветеран медосмотров, и её задача сейчас - не пропустить врага вперед. Я просто встаю в конец. Не рыпаюсь. Меня уже не существует — я растворился в этом больничном хоре боли и недовольства. Когда меня, наконец, зовут — не по фамилии, а просто жестом из-за двери — я захожу, как в церковь: тихо, виновато, с надеждой на прощение. Кабинет тесный. Стол, ширма, стул, стремянка, табуретка с разводами от чашки. Всё знакомое. Всё вечное. Хирург — пожилой, в очках, с лицом, как будто его отрывают от важнейшего дела. Он не смотрит на меня. Просто говорит: — По медосмотру? Раздевайтесь по пояс. Обувь снимите. Я делаю всё, как в армии. Молча, быстро, без вопросов. Он подходит, щупает спину, плечи, трогает живот. — Выдыхайте. — Угу. — Ещё раз. Не жалейте. Он слушает. Молчит. Что-то пишет. — Жалобы есть? — Нет. — Ноги врозь. Стопы ровно. Спина прямая. — он глядит так, как будто хочет найти в моей осанке смысл жизни. — Нормально. Без отклонений. Печать поставлю. Он ставит подпись, как будто рубит дрова — чётко, резко, с усталостью. Бумага шуршит. — Всё, следующий! Я выхожу. Ощущение, будто сдал ГИА, отслужил, откопал себя обратно. Осталась только регистратура, убедиться, что я всё прошёл — и свобода. Если она вообще бывает.