Комната с видом на Неву

Мои первые смены прошли, как по маслу. Я выучил техническую карту за каких-то четыре часа, сдал аттестацию и вручил медкнижку, как хороший мальчик, коим меня и назвала Хель, поймав неоднозначный взгляд Эленберга. Работа меня совершенно не пугала, напротив, я был рад проводить как можно больше времени в «Найв’е», ведь таким образом я могу ещё больше быть с Гином, хотя мы, признаться, и без того не разлей вода. Не так давно приятель предложил мне переезд с концами, мол, всё равно у меня живёшь, на что я сперва категорически отказался. С одной стороны, да, всяко лучше, нежели платить за съём квартиры, в которой ты даже не появляешься. Но с другой… с чего бы мы вообще должны были начать официально жить вместе? Услышав это, Гин медленно выдохнул, и, покачав головой, обхватил меня за плечи, смотря в мои встревоженные глаза. Мы оба всё прекрасно понимали, а потому я, сдавшись, согласился перевезти вещи из Мурино только с тем условием, что я буду полностью оплачивать коммунальные услуги. Конечно же, Эленберг был против, и мы даже успели поссориться на этой почве. Но в итоге всё сошлось на том, что коммуналку платит он, а я занимаюсь покупкой продуктов, а также их готовкой, на чём тоже настоял я. Хоть переезд и выдался тяжёлым, Гин буквально светился от счастья, когда я вошёл в квартиру парой пакетов вещей и маленькой коробкой хлама, которые он, конечно же, тащил до самой Дворцовой сам. По такому случаю мы даже выпили красное-полусладкое, ведь повод был вполне себе весомый. Это было в субботу. А в воскресенье мы проснулись, кто где — как два медведя после спячки, и дай бог Гин не решит перебрать привычки шатунов — всё-таки, Эленберг с похмелья казался мне буйным, а выпили мы, без малого, четыре бутылки вина на два рыла. Поднимаю голову на синеволосого. Он величественно восседает на стуле, причём, абсолютно голый, что я замечаю по выглядывающему из-под накинутой на тело ткани бедру. Спасибо, что хоть капельку подумал и прикрылся. А после перевожу взгляд на свою руку, крепко сжимающую карандаш, потом — на мольберт, и выдыхаю, качая головой. На мольберте едва заметные наброски, кривые, как персонажи из мультика «Настоящие монстры», но узнаваемые. Я даже почти горжусь собой. Поднимаюсь со стула, слыша протяжный скрип, и не понимаю — то ли скрипит стул, то ли паркет, то ли моё бренное тело после похмелья. На свинцовых ногах дохожу до спящего тела, касаюсь его плеча, и он резко открывает глаза, что заставляет меня вскрикнуть. – Ой, блять! — хватаюсь за сердце, опираясь о ногу синеволосого. Он молчит, видимо, пытаясь понять, где находится, а после прикрывает глаза, склоняя голову на бок. Моё лицо сейчас больше напоминает кирпич, взгляд направлен ровно на сонного приятеля, так, что я почти готов прожигать в нём дыру. Отхожу на шаг назад, усаживаюсь обратно на скрипящий стульчик, и качаю головой, обхватывая пальцами затупленный карандаш. Он тут же с успехом влетает в собеседника, вынуждая того поморщиться и открыть глаза снова, и я вновь сталкиваюсь с его взглядом, подпирая голову рукой. – О, гляньте-ка, добрые люди, что делается. Граф Эленберг соизволил открыть свои прекрасные очи, — цокаю языком я, еле сдерживая усмешку. Гин только и успевает, что проморгаться, вновь уставившись на недовольного меня. – Сжальтесь, сударь, часы дай бог полдень пробили, — подхватывает мою игру Гин, подтягиваясь на стуле. Вижу краем глаза, как с него сползает та самая ткань, некогда прикрывающая наготу, и благодарю вселенную за то, что вид мне прикрывает мольберт. – Как вино пить, так мы первые, а как задницу поднять, так нет, увольте. Вставай, говорю, ирод. Он хмыкает, поднимаясь со стула, сонный и потрепанный, на что я закрываю глаза руками. Ну, так, чтобы не смущать. Хотя и смотреть, признаться, больно не хочется. – Мама, роди меня в зад, — цитирует «Масяню» синеволосый, нарочито стараясь выдавить из себя столь же противный голос, за что вновь получает карандашом. Удивлен, кидал с закрытыми глазами, а попал. Раздуплиться окончательно нам удалось только в районе обеда, и то, готовили завтрак мы уже через силу, совершенно не понимая, что происходит. Поковырявшись вилкой в яичнице, я выдохнул, вытягивая из тарелки Эленберга последний помидор. Всё-таки, помидоры он не любил столь сильно, как я, а потому и не был против подобного воровства. Пытаюсь воспроизвести вчерашние события, что не получается абсолютно, и выдыхаю, подливая чай в полупустую чашку собеседника. – Я, конечно, всё понимаю, Ромэо, — аккуратно начинает он, зевая. – Но что за Геракл восседает на сие произведении искусства? — он кивает в сторону мольберта, а я краснею, усмехаясь. Да, с объемами я явно переборщил, аж стыдно. – Даже не знаю как оправдаться, Геркулес Викторович. Он поджимает губы, стараясь сдержать очередной смешок, но держится, кратко кивая головой. Остаток дня мы провели за незапланированной генеральной уборкой. Всё-таки, я был слишком придирчив к чистоте, а винтажная мебель так и шептала «помой меня» буквально с момента переезда. Любопытно, как раньше я не замечал этого. Думаю, что пыль на антресоли осталась ещё со времён первых владельцев квартиры, и потому, всучив Эленбергу перчатки и тряпки, я буквально вынудил синеволосого заняться уборкой. Генеральная уборка с Гином — это как катарсис. Или как терапия в особо жёсткой форме: местами больно, местами смешно, в целом — очищающе не только внешне, но и внутренне. Мы начинаем с кухни, потому что она мне кажется более безопасной. Здесь грязь бытовая, а не сентиментальная. Я оттираю плиту, и мне кажется, что отскабливаю что-то из себя. Слой жира — как слой забытого, заляпанного времени, которое больше не пахнет ничем. Гин моет полы. Склоняется низко, закатывает рукава — и я отвлекаюсь, смотрю. Как будто впервые. Он замечает, но ничего не говорит. Только усмехается краем рта. Дальше — гостиная. И вот тут начинается настоящее безумие. Мы сражаемся с винтажной мебелью, как с живыми существами. Пыль вырывается из-под обивки облаком, как дух из лампы. Я кашляю. Он смеётся. Мы снимаем чехлы с дивана, и я всерьёз начинаю подозревать, что они действительно старше меня. — Эта мебель пережила мировые войны и моё детство, — бормочет Гин, вытряхивая подушки. — Ты точно уверен, что хочешь её пылесосить? — Я хочу, чтобы она перестала пахнуть тоской. Гин не отвечает. Просто кивает. И я знаю — он понимает. Пока я сортирую стопку старых журналов и находок вроде засушенного листа между страниц, Гин разбирает балкон. Орет из другой комнаты, что нашёл дохлого мотылька в чайной коробке. Это звучит как начало анекдота. Журналы хрустят, как сухие листья, бумага старая, серая, с желтоватыми краями — будто уставшая от самой себя. Да уж, вторая комната, увешанная фотографиями с Гришей, всё-таки, до ужаса пыльная. Я вытаскиваю макулатуру из ящика под столом, один за другим, пыль поднимается мелкой бурей, и я почти уверен, что у меня теперь есть аллергия на прошлое. Под одной из стопок нахожу конверт. Потёртый, с надписью, выцветшей до полушёпота: «König, verliere es nicht.» Я зависаю, пальцы замирают на краю бумажного рта. Некрасиво, нужно спросить разрешение, но я, увы, человек очень нетерпеливый. Открываю. Там фотографии. Старые, чёрно-белые, матовые. Срезанные края, немного покрученные временем. Мужчина в форме — строгий, с прямой спиной, острым взглядом. И рядом — мальчик. Маленький, светловолосый, с упрямым подбородком и серьёзными глазами. Узнаю его даже в детстве. Это Гин. И этот мужчина… должно быть, его отец. Смотрю на оборот: «1989. Наш день в лесу.» Становится трудно дышать. Я просматриваю дальше. Ещё фото. Другой мужчина, с тем же прищуром, но черты лица резче. Руки в карманах, взгляд в сторону. Подпись: «1942. Последний отпуск перед фронтом. Ernst Ehlenberg.» Подпись. Дата. Становится ясно, пугающе ясно. Дедушка Гина ушёл на войну. И, судя по следующей фотографии — могила, табличка, цветы, всё чёрно-белое, но по-настоящему тяжёлое — не вернулся. Год смерти: 1943. — О, нашёл таки, — звучит у меня над ухом. Я вздрагиваю — Гин стоит за спиной, смотрит через плечо, близко. Тепло его тела ощущается даже через мою футболку. — Немец, — говорит он просто. — На войне погиб, хотя, грубо говоря, ради войны и остался. Его, конечно, хотели убрать. Тогда убирали и за меньшее, чем немецкое происхождение, немцев, всё-таки, репрессировали. Я медленно поворачиваюсь, но не до конца. Фотография всё ещё в руках. — А почему он остался? Если репрессировали, — спрашиваю. Голос тише, чем хотелось бы. Гин опускается рядом, не смотрит на меня — только на фото. Лицо его спокойно, но я вижу: за этим спокойствием — слоёная тяжесть, старая, как стены этой квартиры. Прошлое своё он явно не любил, а говорить о родственниках, коих в жизни не видел, уж точно. — Потому что влюбился в мою бабушку. Русскую. Мария. Она была медсестрой, он — репатриированный, поначалу под наблюдением. Всё было сложно. Но он не уехал. Отказался от немецкого гражданства в сороковом. Ему повезло: не отправили обратно, не расстреляли. Официально — стал советским. — Так можно было? — Не знаю, — пожимает плечами. — Наверное, если вовремя, если тихо. Если никто не жаловался. Он больше не говорил по-немецки. Даже дома. Только в письмах к брату, и то осторожно. — А фамилия осталась. — Упрямство, — усмехается Гин. — Или вина. Я смотрю на лицо старшего Эленберга. Пытаюсь представить его здесь, в этой комнате. Без формы. С ребёнком на руках. С акцентом, который он стирал. С глазами, которые помнили. — Ты похож на него, — говорю, не думая. Гин улыбается, почти болезненно. — Иногда я себя боюсь за это. Это звучит до жути грустно, настолько, что мурашки пробирают даже мои кости. Я выдыхаю, аккуратно толкая фотографии обратно в конверт, и указываю на незнакомую мне надпись. Молчу, но Гин видит по глазам, что я хочу знать перевод. – «König, verliere es nicht.» Обозначает «Кёниг, не потеряй это», — пожимает плечами, помогая мне сложить и убрать чужие воспоминания на верхнюю полку. – А Кёниг — это кто? – Меня так вся семья называла. Считай, что моё полное имя. Стою молча, пытаясь уложить в голове все произошедшие события, и складываю руки на груди. Моргаю, вспоминая перевод данного слова, что в контексте имени звучит странно и непривычно. – Король Эленберг, что ли? Гин не сдерживает усмешку, бросая в меня кислотно-желтую тряпку, за что получает ей же в ответ. – Ага. Из владений у Короля Эленберга трёшка на дворцовой, да дай бог пол дома в Чишмах, под Уфой. Тогда и я не сдерживаюсь, разражаясь смехом. Вспоминаю мельком историю о том, как пьяный Юра продал не менее пьяному Эленбергу собственное имущество за критически низкую цену, а возвращать его Гин отказался, мол, урок тебе на будущее, Пантелеев. Следующие часы «генки» прошли под мои подъёбы в духе «Расступиться, челядь, Король Эленберг идёт», и громкие возмущения Гина. Я говорил это при любом удобном случае, так что под конец Гин даже стал относиться к этому лояльно, понимая, как всё звучит. После того как мы закончили уборку, квартира как будто опустела. Мы убрали всю пыль, сложили вещи, но я всё равно чувствовал какой-то остаточный беспорядок — не в комнате, а внутри, или, возможно, это просто привычное для меня ощущение тревоги напомнило о себе. Гин не замечал этого, или, может, не хотел замечать. Он подошёл к кухне, открыл шкаф, вытащил чашку и, не спрашивая, заварил мне растворимый кофе. Я не хотел пить, но взял чашку в руки, кивая с благодарностью. Мы молча сидели за столом. Мой приятель вытянулся на стуле и закрыл глаза, расслабленно откинув голову. Я просто смотрел на него, но ничего не мог сказать. Молчание было естественным, как воздух, которым мы дышим. Он знал, что я не в настроении говорить — слишком уж сильно устал, да и он не меньше. Знал и не настаивал. В такие моменты молчание для нас обоих — лучший вариант. — Пойдём прогуляемся. Всё равно не сделаем ничего полезного здесь. А я и не возражал. Было странно, но я даже не думал о том, что на улице фактически зима, да и куда именно идти, как размышлял бы обычно. Просто встал и пошёл за ним. Было холодно. Гин шёл первым, не ускоряя шаг, но и не замедляя. Я немного отстал, пытаясь привыкнуть к холоду, чувствуя, как резкий воздух обжигает лицо. Город, как всегда, не менялся. Он был серым, вечно занят, люди суетились, не замечая никого вокруг. Всё привычно. Не было никакой цели в этой прогулке, просто шли. Таким темпом проскользнули через несколько домов, в сторону Троицкого, шли вдоль Невы, где воздух был ещё холоднее. Я заметил, как Гин иногда бросает быстрые взгляды на меня, но не говорит ни слова. Он не торопился, его шаги были спокойные, как и всегда. Я мог бы сказать что-то, но не хотел. Ничего не хотелось говорить. Мы гуляли вдвоём, и это было лучше, чем возвращаться назад. Через какое-то время оба оказались на Троицком, близ Троицко-Петровского сквера. Вода явно была холодная, тёмная, а на горизонте едва заметно пробивалось светлое пятно, как слабый намёк на закат. Мы остановились у парапета. Лёгкий ветер в лицо, запах осени, которого я почему-то не ждал, но он есть, и всё равно холодит. Гин не говорит ничего, и мне почему-то даже легче, когда мы вдвоём вот так стоим, смотря вдаль. Неподалёку, у часовни, устроились уличные музыканты, набирая себе шумную публику. Мы стоим не так рядом, но имеем возможность слышать звучащие с той стороны струнные инструменты, а после и голос в шуршащий микрофон. Мотивы песни знакомые, я слегка качаюсь из стороны в сторону, пока Гин не предлагает мне сигарету, и мы не курим под томный голос вокалиста неизвестной группы. Песня сменяется на другую, а за ней звучит ещё одна. Я искренне продрог, всё же, стоять подле воды в такое холодное время года для Петербурга очень некомфортное дело. Видимо, заметив, как я прячу нос в чёрно-красный шарф, Эленберг подтягивает меня к себе, распахивая куртку, а после прячет меня внутри, становясь сзади, и обвивая моё тело двумя руками. Я впервые благодарю вселенную за то, что мой приятель больше меня, и размеры его одежды позволяют нам подобные махинации. Мы продолжаем стоять так до тех пор, пока алый шар не исчезает из поля зрения окончательно, и на улице не наступает кромешная тьма. Я прикрываю глаза. Тихо. Слышен только гул машин, и знакомая мне наизусть песня, которую Гин, стоило услышать первые ноты, стал тихо мычать про себя. — Давай же построим здесь дом, Среди дружелюбных лесов. Здесь всё, что казалось нам сном, Окажется радужней снов Тихо шепчет мой приятель, вжимая меня крепче в своё сильное тело. И у меня возникает полное ощущение, что именно этого мне всё это время не хватало. Для покоя. Для тишины. Для безопасности. Я выдыхаю, ощущая, как он опускает подбородок мне на макушку — рост позволяет. Его дыхание ровное, едва слышное, словно он, как и я, боится спугнуть этот момент. Мне с ним хорошо. И я уверен, что ему тоже.