дождь и эспрессо.

Билл и Том всё ещё спорят. Всё ещё цепляются друг к другу — иногда по мелочам, иногда по-настоящему больно. Всё ещё говорят резкие вещи, которые прежде разрывали на части, но теперь они оставляют только лёгкие порезы. — Ты слишком много куришь, — бросает Билл, забирая у Тома пачку. — А ты слишком мало, — усмехается тот и лениво перехватывает её обратно. — А ещё ты слишком много говоришь. — А ты слишком долго смотришь. — Бред. — Правда. Билл отворачивается, но на его губах дрожит что-то похожее на усмешку. Том видит это и довольно прищуривается. Они всё ещё неидеальны. Всё ещё сложные. Всё ещё слишком разные, чтобы просто раствориться друг в друге, но, возможно, в этом и есть суть. Они не сливаются в единое целое — они остаются собой, остаются отдельными, остаются огнём и ветром, которые то разжигают друг друга, то гасят. Но теперь это уже не пугает. Том всё ещё буря — но теперь Билл знает, что после неё приходит дождь. Они больше не убивают друг друга словами, но всё ещё царапают. Всё ещё пробуют на вкус границы дозволенного, проверяя, сколько можно сказать, прежде чем это снова станет больно. — Я ведь мог бы уйти, — однажды говорит Том. Они сидят на подоконнике, комната заполнена ночным воздухом, сигаретный дым медленно тает в темноте. Билл лениво вытягивает ноги, забирает у Тома сигарету и делает глубокую, неторопливую затяжку. — Ушел бы? Том не отвечает сразу. Смотрит на Билла долго, изучающе. В этом взгляде — всё, что он не говорит. — Нет, — выдыхает наконец. — Уже нет. Билл молчит. Просто курит. На его губах — тень улыбки. И это странно, но даже в этом молчании — спокойствие. Том всё ещё срывается, иногда сам того не замечая. Иногда его голос становится резче, чем он хотел, иногда он говорит так, что раньше Билл бы вспыхнул, развернулся и ушёл. Но теперь он не уходит. Теперь он просто остаётся. В такие моменты Том замечает это особенно отчётливо. Замечает, как вместо того, чтобы отступить, Билл смотрит прямо на него. Как медленно качает головой, а потом говорит — не холодно, не с вызовом, а просто: — Ты так стараешься не разрушить нас, что не замечаешь, как отдаляешься. Том замолкает. И в этой тишине Билл делает шаг ближе. — Я не боюсь тебя. — Билл смотрит в упор, взгляд твёрдый. — Я не боюсь твоей бури. Том судорожно втягивает воздух. — Ты должен. Билл качает головой. — Нет. Том всё ещё ревнует. Иногда это накрывает его, как океанская волна — холодная, стремительная, захлёстывающая с головой. Но теперь он не даёт этому разрывать их. Теперь, когда он видит, как Билл говорит о прошлом, как в его глазах мелькает что-то далёкое, Том не отступает. Он просто ждёт. Ждёт, пока Билл закончит, пока оглянётся на него, пока с лёгкой тревогой встретится взглядом. — Ты опять ревнуешь? Том молчит. Билл слабо усмехается. Берёт его за руку, пальцы тёплые, лёгкие. — Том. Том сжимает его ладонь — крепко, до побелевших костяшек. А потом, чуть хрипло, не глядя: — Иногда мне кажется, что я твой дом, но ты всё равно выглядываешь в окно. Билл напрягается. Но Том не говорит это в упрёк. Он не злится. В его голосе — только тихая усталость. — Ты не понимаешь, — шепчет Билл, — это не так. Том прикрывает глаза. — Объясни. Билл объясняет не сразу. Но в следующие дни Том замечает, как Билл стал тише. Как чаще задерживается в их квартире, как обнимает дольше, как всё реже говорит о прошлом, но всё чаще о настоящем. О них. Том замечает это. И однажды, когда Билл, уставший после долгого дня, просто падает на кровать рядом с ним и утыкается носом в его плечо, Том впервые за долгое время чувствует, что ему не нужно ждать удара. Буря не утихла. Но теперь Билл не боится попасть в её эпицентр. *** Том курит на балконе, опершись локтями на холодные перила. Ночь пропитана усталостью — такой, что даже дым кажется вязким, а мысли тянутся, как смола. Он только что принял душ, вода смыла жар дня, но не напряжение, засевшее в груди. Футболка липнет к плечам, волосы ещё влажные, сигарета тлеет в пальцах, а город внизу кажется бесконечно далёким. И тут — шорох. Не просто шорох — глухой звук, словно кто-то цепляется за металл, срывается, матерится сквозь зубы, снова пытается. Том прищуривается, медленно выдыхая дым, и вдруг — Билл. Он появляется из темноты, вспрыгивая на перила балкона так, будто всю жизнь этим занимался. Ловит равновесие, выпрямляется, чуть расставляя руки в стороны, чтобы не сорваться. Чёрные волосы взъерошены, губы приоткрыты от короткого дыхания, в глазах — азарт. Том моргает. — Ты сдохнуть хочешь? Билл усмехается, лёгким движением спрыгивает вниз и оказывается прямо перед ним, пахнущий ночным воздухом, ветром, чем-то ещё. — Я не мог прийти через дверь, — объясняет он, как ни в чём не бывало. Том фыркает: — Ах ну да, это, конечно, было бы слишком скучно. Билл не отвечает. Просто смотрит. Глаза блестят в тусклом свете, дыхание всё ещё сбито. И Том понимает: что-то случилось. — Что? Билл сжимает челюсти. — Поехали. Том не двигается. — Куда? — Подальше отсюда. И это не похоже на глупую идею или очередной каприз. Билл смотрит так, словно ему действительно нужно исчезнуть, и Том вдруг понимает — он не сможет сказать «нет». Том выдыхает дым в сторону, щёлкает сигарету в ночь и в последний раз оглядывает Билла. Тот напряжён — в плечах, в пальцах, в дыхании. Словно уже стоит одной ногой там, где их ещё нет. — Ладно. Билл кивает. Его рука мелькает в темноте — тянется к Тому, потом отдёргивается. — Спустимся нормально или ты предложишь мне прыгать с пятого этажа? — спрашивает Том, надевая куртку. — Это бы сэкономило время. — И сломало тебе ноги. — Ладно, скучный, — Билл усмехается, но в голосе всё ещё слишком много напряжения. Они выходят через дверь. Лифт спускается медленно, словно нарочно тормозит их. Том молчит, Билл тоже. Но молчание слишком плотное, слишком наполненное мыслями. — Мы же не едем закапывать труп, да? — лениво спрашивает Том, когда заводит машину. — Ты бы помог? — Если бы это был он. Билл дёргается. Том делает вид, что не замечает. Город исчезает за окнами. Они едут в ночь, и только мерцающий свет фонарей время от времени подсвечивает их лица. Билл опирается на стекло, взгляд устремлён вперёд, но Том видит его руки. Сжатые, напряжённые. — Говори, — бросает он, сворачивая с трассы. — Что? — То, из-за чего ты полез ко мне через балкон. Билл молчит. Потом тихо выдыхает. — Знаешь… иногда я думаю о вещах, которые невозможны. О том, что никогда не случится. Том не отвечает, просто продолжает вести, сворачивая на пустую дорогу. — И? — И мне нужно было, чтобы кто-то тоже это услышал. Том не отвечает сразу. Он замечает, как Билл отводит взгляд, как его пальцы скользят по джинсам, будто пытаются найти точку опоры в этом разговоре. Сколько ночей он провёл в подобных мыслях? Сколько раз засыпал, зная, что что-то внутри него никогда не исполнится? Машина глотает дорогу. Фонари остаются позади. Город растворяется, уступая место чему-то далёкому, безмолвному. Трасса ведёт их всё дальше, и теперь уже неясно, куда именно. — Говори, — Том переключает передачу, опускает окно. Ветер бьёт в лицо, забирая часть чужого напряжения. — Это странно. — Мы с тобой странные, Билл. Говори. Билл медлит, но в конце концов делает резкий вдох: — Иногда я думаю, как было бы хорошо быть кем-то другим. Оказаться в другой жизни. В той, где не было бы… этого всего. Не было бы того, что тянет назад, не было бы прошлого, от которого не убежать. Том не удивляется. — И ты думаешь, что если сказать это вслух, это изменит что-то? — Нет. Но мне нужно было, чтобы кто-то просто это услышал. Том молчит. Он не даёт пустых обещаний, не говорит, что у Билла может быть что-то другое. Он знает — нет, не может. Они оба давно связаны этим миром, своими ошибками, своими шрамами. Но они могут быть здесь, сейчас. Машина сворачивает с трассы. Дорога становится ухабистой, вокруг лишь редкие огни загородных домов. И вот наконец — пустырь. Том глушит мотор. — Выходи. Билл удивлённо смотрит на него. — Что? — Пошли. Они выходят в прохладную ночь. Ветер шевелит траву. Вдалеке видны редкие огни, но здесь — только они вдвоём. Том встаёт рядом, закуривает. Протягивает сигарету Биллу, и тот без слов берёт её. Два глотка дыма, медленные, глубокие. — В другой жизни, — медленно говорит Том, глядя на горизонт, — я бы, наверное, тоже курил с тобой. Билл смеётся, но в этом смехе — что-то почти сломанное. — В другой жизни мы бы, наверное, даже не встретились. Том не отвечает. Потому что если бы это было правдой, он не хочет в ту жизнь. Они сидели на капоте машины, глядя в ночное небо, где безмолвно пульсировали звёзды. Лёгкий ветер шевелил траву, касался их лиц, напоминал о чем-то далёком. Том курил, время от времени поднося сигарету к губам. Билл молчал. Он наблюдал за тем, как Тому некуда девать свободную руку, как он щурится от дыма и, кажется, слишком глубоко ушёл в себя. — Если бы ты был женщиной, — Том вдруг нарушил тишину, и Билл вздрогнул, — я бы хотел, чтобы ты носил моего ребёнка. Он сказал это так, будто это не должно было ничего значить. Но Билл знал — должно. Он прикусил губу, задержал дыхание. Потом посмотрел на Тома и пожал плечами, будто это неважно. — Если бы я был девушкой, я бы вышел за тебя замуж. Том сжал губы, словно не знал, как реагировать. — Правда? — Правда. Воздух стал гуще, а время — медленнее. Том смотрел на него с таким выражением, будто впервые видел его по-настоящему. — А что тебя сейчас держит? Билл моргнул, отвёл взгляд. — Это невозможно. — Мы оба знаем, что «невозможно» не значит «неправда». Билл сжал руки на коленях. — Если бы я был женщиной, — заговорил он наконец, пытаясь представить, — я бы хотел, чтобы ты делал мне завтраки по утрам. Чтобы у нас был маленький дом, балкон, на котором ты куришь. И я бы постоянно говорил тебе, что тебе нужно бросить, но всё равно иногда тянул бы у тебя сигарету. Том усмехнулся. — Ты и сейчас так делаешь. — Да, но это было бы… иначе. Билл на секунду прикрыл глаза, продолжил: — У нас была бы общая спальня с огромной кроватью, и ты бы всегда занимал мою сторону. Мы бы спорили из-за этого каждое утро. Я бы собирался на работу, а ты смотрел бы на меня из постели и говорил, чтобы я не уходил. Том смотрел на него пристально, так, что Билл вдруг почувствовал, как что-то сдавливает в груди. — Если бы ты был женщиной… — заговорил Том, — я бы хотел видеть, как ты носишь моего ребенка… — Звучит так, будто ты хочешь запереть и заставить меня рожать. — Не глупи. Том прикрыл глаза. — Хотел бы видеть, как ты вешаешь бельё во дворе, а наши дети бегают рядом. Я бы хотел слышать, как ты поёшь, пока режешь фрукты. Хотел бы носить тебя на руках, если ты вдруг заболеешь, и засыпать с тобой в обнимку, потому что без этого я бы не смог. — Я бы хотел видеть, как ты носишь моего ребёнка. Билл сглотнул. — А я бы хотел, чтобы ты был отцом. — Я был бы. Тишина. Только ветер и приглушённое свечение далёкого города. Билл опустил голову, чуть улыбнулся — грустно. — Но этого не будет. Том кивнул, переведя взгляд в ночь. — Да. Билл взял сигарету из его рук, сделал затяжку. Том не возражал. Они сидели рядом, дышали одним дымом, одним воздухом, одной мечтой, которая никогда не станет реальностью.