сохрани мое сердце

Это происходит тихо. Нет ни битой посуды, ни скандала, ни повышенного тона — ничего, что можно было бы ожидать от обычно вспыльчивого и искрящего эмоциями Кавеха. Вместо всего этого однажды утром, лёжа с ним в одной постели, в его объятиях, Кавех — вместо пожелания доброго утра — говорит: — Давай расстанемся? Волосы Кавеха размëтаны по подушке и загорелым плечам, и аль-Хайтам сдвигает пшеничные пряди в сторону, чтобы прижаться губами к тëплой веснушчатой коже. Кавех вздрагивает в его руках, словно ему больно, хочет, кажется, развернуться лицом, но замирает напряженным изваянием — голос аль-Хайтама со сна звучит хрипче, но ровно, как и всегда: — Хорошо. На каком-то едва осязаемом уровне подсознания аль-Хайтам был готов к подобному исходу. Могло казаться, что главный кризис их с Кавехом взаимоотношений миновал — они прошли через все недомолвки и неразрешённые обиды, открыли друг другу души и обрели взаимность — чем не хороший конец. Но так работало лишь в лёгком чтиве из-под пера издательского дома Яэ — Кавех такое любил, даже если признавал их порой нелогичными и оторванными от реальности — может, потому и читал их — чтоб самому ненадолго от реальности оторваться. Потому что в реальности всё не было так светло и беззаботно. В реальности Кавех тяготился зависимостями — алкогольной, финансовой — и даже любовью к аль-Хайтаму. Они любили, но любовь не была панацеей от всех бед — к сожалению, они оба — к счастью — это понимали. Поэтому они расстаются. Тихо и просто. Это не становится концом света — они взрослые люди, Кавеху следующим летом тридцать три — красивое число, стоило бы уже задуматься о подарке. Они говорят об этом позже — спокойно и взвешенно, даже если глаза у Кавеха влажно блестят, а аль-Хайтам до боли сцепляет меж собой пальцы. В сущности, расставание — просто смена статуса и названия взаимоотношений, и это не так уж и много меняет, когда вы долгие годы живете вместе. Аль-Хайтам всë так же ходит на работу в Академию и делает с утра кофе на двоих, оставляя порцию Кавеха остывать в турке. Кавех готовит для них ужин и прибирает в доме, ворча на разбросанные везде книги. Они проводят вечера вместе, сидя на одном диване — аль-Хайтам с книгой, Кавех со скетчбуком. Что-то и меняется, конечно. Становится меньше прикосновений. Они меняются с романтических на дружеские. Поцелуи и секс — то, без чего более чем можно прожить, даже если Кавех иногда неловко замирает на полпути, когда по привычке хочет клюнуть его в щëку с утра, а аль-Хайтам начинает хуже спать без возможности зарыться лицом в мягкие волосы. Но это нормально. Они могут с этим справиться — и они справляются, как кажется аль-Хайтаму. Всё вполне идет своим чередом — пока еще через полтора месяца Кавех не говорит: — Я уезжаю, — и после паузы, — из Сумеру. Простая постановка фразы. Уже законченное решение. Аль-Хайтам делает глоток кофе — во рту растекается горечью. — Фонтейн? — предполагает он. Кавех кивает — как-то дерганно, как марионетка в не очень умелых руках. Предложили какой-то интересный проект, и он как раз хотел навестить мать. Аль-Хайтам не спрашивает, надолго ли он уезжает, и Кавех тоже этот вопрос обходит по кривой. К этому аль-Хайтам был готов тоже. Он думал об этом ещё со времен Академии — о том, как Кавех выделялся — как не вписывался. Ему было жарко в зелёной униформе, его мыслям было тесно в узких рамках, установленных Мудрецами. Кавех словно отчаянно пытался идти наперекор всем устоям, отказываясь принимать возводимые столетиями догматы, на которых зиждился весь Сумеру. С годами эти мысли в нëм лишь укрепились, разве что с пометкой — это Сумеру не желал принимать Кавеха. Кавеху было тесно здесь, он задыхался — в пыльных устоях Академии, даже со всеми реформами неспособной оценить красочность и значимость его мыслей, — и в вечной памяти своих ошибок — Алькасар-сарай было видно из любой точки города, пустыня слишком часто требовала его присутствия — и даже объятия аль-Хайтама становились для него клеткой. Аль-Хайтам делает вид, что не замечает, как Кавех собирает вещи — Кавех и старается это делать как можно незаметнее. Просто иногда вечером аль-Хайтам приходит из Академии, и не досчитывается — кружки на полке, дутара на стене, — каких-то мелочей, постепенно стирающих присутствие Кавеха в доме — и в жизни аль-Хайтама. Кавех перестает смотреть ему в глаза. Реже выходит из комнаты. Протягивает руку, чтобы коснуться, и как-то ранено поджимает пальцы. А вечером перед отъездом Кавех срывается — в дрожь и в плач: — Мне страшно, Хайтам, мне так страшно. . Аль-Хайтам долго держит его в объятиях, гладит — по искривлëнному тревогой позвоночнику, по острым крыльям лопаток — и шепчет что-то успокаивающее, пока пальцы Кавеха впиваются в ткань на его спине, едва ли не сведённые судорогой. Они засыпают вместе, тесно прижатые друг к другу на тахте в гостиной, и на утро у аль-Хайтама болит шея от жёсткого подлокотника, а Кавех вдруг — хлопочет на кухне и улыбается. У него красные по краю глаза, нижние ресницы слиплись острыми треугольничками — но он улыбается — возможно, впервые, за прошедшие недели, и это ощущается, как прощальный подарок. Кавех улыбается, пока аль-Хайтам ведёт его в порт, его ладонь в ладони аль-Хайтама тёплая и немного влажная. Кавех улыбается, стоя на причале, ветер с моря треплет его волосы, тянет за одежду — зовёт, зовёт, словно ему не терпится. Улыбается, принимая объятия и напутствия от пришедших проводить его друзей. Тигнари выдаёт ему гору напутствий, Коллеи переступает с ноги на ногу под боком у Сайно, Сетос тепло хлопает Кавеха по плечу. Уголки глаз Нилу слегка опущены, профессор Фарузан щипает Кавеха за щеку, Дэхья желает ему удачного путешествия от лица не сумевшей приехать из Аару Кандакии. Кавех — улыбается. Не нашедший себе места в Сумеру, зато крепко поселившийся в сердцах его многих жителей. Порыв ветра взъерошивает аль-Хайтаму волосы, у Тигнари забавно загибаются уши. Сетос рядом довольно хмыкает. Странник с тихим стуком приземляется на дощатый причал. Глаз Бога у аль-Хайтама на плече слабо пульсирует. — Мы немного задержались, извините. Голос Нахиды мягкий и чистый. Она сидит у Странника на руках. Есть что-то странное в этой картине, в том, как он держит их богиню, будто ребёнка. Нахида легко покачивает полубосыми ногами. Странник наклоняется, чтобы опустить её на землю перед Кавехом, широкополая шляпа не дает увидеть его лица. Кажется, он говорит Кавеху что-то, прежде чем отойти в сторону, но ветер уносит его слова. Нахида манит его ладонью, и Кавех покорно опускается перед ней на одно колено. Она улыбается, шепчет ему что-то на ухо и целует в лоб — как целует мать своего ребёнка. Кавех выпрямляется и подходит к аль-Хайтаму. Между ними пара шагов — и история длиною в десяток лет. — Я буду писать тебе. Аль-Хайтам кивает, мягко хмыкает: — Конечно, ты будешь. Губы у Кавеха подрагивают. Он смеётся. Подаётся вперед вдруг — аль-Хайтам моргает, почти готовый, что Кавех его поцелует — это было бы в духе Кавеха, в духе всех тех лёгких романов — поцелуй на прощание. Аль-Хайтам ловит себя на мысли, что был бы не против, даже несмотря на всех окружающих их людей. Вместо поцелуя Кавех обнимает его за шею, прижимается ближе — грудь к груди, его волосы щекочут аль-Хайтаму щëку. Аль-Хайтам кладёт ладони ему на спину — Кавех смешливо фыркает ему куда-то рядом с ухом, когда аль-Хайтам касается голой кожи в вырезе. Он вкладывает что-то в руку аль-Хайтама, его тёплые пальцы накрывают пальцы аль-Хайтама, смыкая их вокруг неизвестной вещи. Аль-Хайтам вопросительно выгибает бровь. Кавех улыбается и заговорщически прижимает палец к подрагивающим губам. А потом Кавех уходит. Машет ещё раз всем рукой на прощание и поднимается на борт корабля. В воздухе пахнет морской солью. Аль-Хайтам остаётся на причале. Нахида мягко касается своей маленькой ладошкой его руки. В зелени ее глаз блестит тихая печаль отражением аль-Хайтама. — Всё будет хорошо, — говорит она мягко, прежде чем уйти. Странник не глядя сжимает её пальцы, когда она вкладывает свою маленькую ладонь в его. Аль-Хайтам кивает ей, верит — не как мудрой богине, но как утешающему его другу. Дома аль-Хайтам раскрывает ладонь. В обрамлении золота блестит сердолик одной из массивных серёг Кавеха.

***

Тигнари и Сайно, когда они встречаются у Ламбада, смотрят на него, как на смертельно больного — с очень плохо скрываемым сочувствием. Аль-Хайтам вздыхает, дëргая плечом. Без тёплого присутствия справа неуютно. Непривычно. — Я в порядке, — говорит им аль-Хайтам. Сайно как-то очень невпечатлëнно выгибает бровь. Тигнари вздыхает — всë ясно, жить вам осталось две недели. Больше они об этом не говорят — потому что говорить не о чем. Аль-Хайтам правда — в порядке. Может быть, он начинает возвращаться домой немного позже, чем раньше. Объëм его работы в Академии не меняется, и аль-Хайтам по-прежнему покидает её двери, как только часы отбивают конец его рабочего дня — но всё равно возвращается позднее, чем мог бы. Заходит на Большой Базар и без особой цели бродит меж торговых палаток. Заглядывает на ужин в «Пуспу» и растягивает одну тарелку бирьяни на неоправданно долгий час. Дом ведь никуда не убежит. Там всё останется так же, как и до ухода аль-Хайтама. Тихо и спокойно. Пусто. Ужасно неуютно. Одиноко — но одиночество никогда не было для него проблемой. Однажды аль-Хайтам возвращается в кабинет с обеденного перерыва, отпирая дверь, и Странник сидит внутри прямо на его рабочем столе, болтая ногами — к его чести, все оставленные аль-Хайтамом документы аккуратно сдвинуты в сторону. Вместо приветствий на вопросительно выгнутую бровь он говорит только: — Нахида переживает, как ты. Аль-Хайтам хмыкает. Нахида сама заходила к нему недавно. Кажется, два дня назад. В понедельник? Ему приходится бросить короткий взгляд на календарь на стене, чтобы убедиться. Дни сливаются друг с другом, до безобразия похожие один на другой. Он закрывает за собой дверь и проходит к окну. Оно открыто нараспашку, и аль-Хайтам точно знает, что не оставлял его так. Прохладный ветер играючи треплет зелёные занавески. Взгляд Странника прожигает аль-Хайтаму затылок так же, как невысказанные слова, видимо, прожигают Страннику язык. Аль-Хайтам не оборачивается. Странник не выдерживает первым — выплёвывает-таки: — И каково это, когда тебя бросили? Кажется, это должно быть чем-то около насмешки, но звучит как-то иначе. Аль-Хайтам не очень хорошо считывает эмоции, а Странник выражает их и того хуже. Аль-Хайтам наконец разворачивается, оперевшись ладонями и поясницей о подоконник, и жмёт плечами. Мышцы неприятно тянет. Может быть, ему стоит записаться на массаж? Он давно там не был. Обычно не было особенной нужды. У Кавеха были сильные и умелые руки. — Меня никто не бросал. — Да ну? Разве ты не чувствуешь обиду? Злость? Разве он не предал вашу… — лицо Странника кривится, — «любовь», сбежав и оставив тебя? Оставив всех своих друзей? Шляпа отбрасывает на его бледное лицо тень. — Сказать, что ты тоже по нему скучаешь не убьёт тебя, если ты не в курсе. Взгляд у Странника колючий и резкий, когда он вскидывает голову, щурится предупреждающе — словно надеется, что аль-Хайтама поразит молнией прямо там, где он стоит. Никакой молнией аль-Хайтама, конечно, не поражает. Вместо этого, подумав, он просто предлагает: — Чаю? Странник фыркает и кривит верхнюю губу — очень характерным знакомым жестом. Последний год Кавех каждую среду вытаскивал его на обед. Аль-Хайтам помнит, с каким необъяснимым восторгом Кавех рассказывал ему, как впервые уговорил его попробовать свой любимый пудинг. — С сахаром. Три ложки. И они пьют чай. Почти не разговаривают — не то чтобы им есть о чëм. Странник хрустит пахлавой, перебравшись-таки со стола аль-Хайтама в кресло напротив, бесцеремонно подняв на сиденье ноги, и каким-то образом источает собой вид оскорблённой аристократии. Они не прощаются. Только перед самым уходом Странник вдруг оборачивается через плечо, чтобы бросить: — Мне больше нравится зелёный. Простая констатация факта, ни к чему не обязывающая и ничего не обещающая. И всё же к следующей среде в кабинете аль-Хайтама находит своё место упаковка с зелёным чаем. Пару раз к ним присоединяется Нахида. Странник рядом с ней становится мягче. Приземлëннее. Живее. Терпимее. Она подпирает рукой щëку и смотрит на него — весенняя листва и нежная гордость. Так смотрела на аль-Хайтама бабушка когда-то давно. — Я так рада, что ты заводишь друзей. Странник фыркает и заталкивает в рот остатки пахлавы. Бросает, даже не прожевав до конца: — Мы не друзья. Я присматриваю за ним, пока Кавех в отъезде. Как за котом. Или растением? — он окидывает аль-Хайтама придирчивым взглядом, — да, это тебе больше подходит. Приглядываю, чтобы он не зачах. Нахида смеётся, прикрывая рот ладошкой — чистый и мягкий звук, разливающийся серебром. Странник щурит глаза и небрежно подкладывает ей на тарелку ещё сладостей. Аль-Хайтам прячет дрогнувшие уголки губ за ободком чашки. Ещё через неделю Странник без стеснения слизывает с пальцев остатки сахарного сиропа — аль-Хайтам слегка морщится, получает в ответ насмешливый взгляд — и затем роняет вдруг — совсем нарочито небрежно, словно просто вспоминает о погоде: — Я получил письмо сегодня, кстати. На твоëм месте я бы поспешил домой, чтобы тоже проверить почтовый ящик. Аль-Хайтам смотрит на часы. До конца его рабочего дня ещё час. Странник криво усмехается ему в спину и обещает не сдавать Нахиде.

***

На Большом Базаре обыденно многолюдно. Аль-Хайтам находит себя у палатки одного из торговцев, в ленивой задумчивости рассматривающим разложенный на прилавке ковёр. Он не заинтересован в нём, как в товаре — нет нужды, внимание его привлёк орнамент на полотне — непривычный для Сумеру, иностранный, видимо. Аль-Хайтам не может вспомнить, для какого региона характерны подобные узоры. Торговец косится на него с не очень хорошо скрываемым неодобрением, находя в его излишне серьёзном лице помеху для других потенциальных покупателей, но аль-Хайтаму, в общем-то, всё равно. Мысль щекочет ему затылок, но помочь некому. — Не говори, что ты всерьёз собираешься это купить! Неужели за то время, что мы вместе прожили, мне не удалось воспитать в тебе хотя бы подобие чувства эстетики? Аль-Хайтам сперва думает, что ослышался — тянется машинально к венчающим голову наушникам, да так и замирает с поднятой рукой, повернув голову в сторону, откуда донёсся голос — слишком знакомый, чтобы спутать с чужим, слишком знакомый, чтобы принадлежать тому, о ком аль-Хайтам думает. Кавех стоит в нескольких шагах впереди — руки на бёдрах, вздëрнутый подбородок, усмешка. За его спиной клонится к закату оранжевое солнце. Аль-Хайтам моргает. Кавех обрезал волосы? Кавех подходит ближе — склоняется над ковром, и аль-Хайтам замечает причудливо заколотые на его затылке косы. — К тому же, это явно подделка. В Ли Юэ используются настоящие золотые нити, а это что? Ах, точно, это узоры Ли Юэ. Торговец закономерно начинает возмущаться, и даже переходит от эмоций на другой диалект, размахивая руками. Кавех же — только фыркает и хватает аль-Хайтама за запястье. — Пойдем. Его пальцы тёплые и сильные, когда тащат за собой сквозь толпу. Волосы горят в закатных лучах, и аль-Хайтам слегка щурится, позволяя вести себя — куда-то, он не следит за дорогой. — Ты не предупреждал о том, что приедешь, — выходит как-то очень растерянно. Кавех бросает на него взгляд через плечо и закатывает глаза. — Ах, в следующий раз пришлю уведомление, заверенное печатью, господин Секретарь. Он мягко перекатывает на языке букву «р» в слабо выраженном акценте. В уголках его глаз лучится тонкая паутинка улыбчивых морщинок. Он хмыкает. — Мог бы, вообще-то, сказать, что рад меня видеть. Мог бы. Аль-Хайтам мог бы сказать ему очень многое — слов за два года накопилось порядком — знать бы, с чего начать. Кавех вдруг резко останавливается, и аль-Хайтам налетает на него плечом. Алькасар-Сарай возвышается перед ними своей величественной красотой, глядит безразлично зелёными окнами-витражами. Кавех смотрит на Алькасар-Сарай, аль-Хайтам — на него. Что-то мелькает в глазах Кавеха — отражением солнца, танцем потревоженной пыли. Аль-Хайтам почему-то задерживает дыхание. — Я запомнил его больше, — Кавех как-то смешно фыркает, морща нос. Веснушки на нём совсем побледнели. Аль-Хайтам улыбается ему в ответ.

***

Дома Кавех распускает волосы, и теперь они свободно лежат на его плечах, пока он сидит на диване напротив. Завиваются золотые концы — и это настолько привычная и знакомая глазу картина, что можно было бы подумать, что Кавех никогда не уезжал. Что никогда больше не уедет. Во рту вяжет терпкой цветочной сладостью. Кавех привёз гостинцы — дорогое фонтейнское вино и целый свёрток с пузыринами. Аль-Хайтам смотрит, как Кавех небрежно и ловко чистит оранжевую кожуру для аль-Хайтама. Это тоже знакомо — частая картина их совместных вечеров. Аль-Хайтам, в сущности, не особенно любил фрукты — но всегда ел, когда Кавех предлагал, потому что в этом был весь Кавех — сначала поделиться с ближними и только потом вспомнить о себе. Кавех вдруг прижимает дольку прямо к его рту, и аль-Хайтам от неожиданности смыкает зубы. Сок течëт по загорелой кисти, и Кавех, смеясь, тянет испачканные пальцы в рот. Аль-Хайтам моргает. — Ну как? Вкусно? Аль-Хайтам кивает, и Кавех расплывается в улыбке — такой гордой, словно лично вырастил цуйхуа, с которой собирали эти плоды. — Будешь ещë? Снова кивок. Их пальцы соприкасаются, когда Кавех протягивает ему очищенный пузырин. Сладко. Кавех рассказывает — о Фонтейне, о работе, о матери, о разнице культур и проблемах с адаптацией — всё то же, что в многочисленных письмах, только вместо убористых букв — вдохновлённый блеск в глазах, звонкий смех и широкие жесты. Аль-Хайтам слушает о знакомстве с юдексом Фонтейна, пьёт вино, и чувствует, как разливается по телу успокаивающим теплом. Эмоциональным взмахом руки Кавех чуть не проливает на себя и диван половину своего бокала. Смеётся, запрокидывая голову — обнажается полоска смуглой кожи над высоким воротником. Аль-Хайтам делает глоток вина, прикрыв глаза. А когда открывает — ловит прямой взгляд Кавеха. Глаза его блестят мутной поволокой, щëки розовеют лёгким опьянением, когда он слегка клонит голову к плечу. Смотрит, щурится как-то тягуче и оценивающе. Взгляд аль-Хайтама непроизвольно соскальзывает ниже. Губы Кавеха кажутся ярче от вина, оставшегося капельками на мягкой коже. Это красиво — Кавеху всегда шел красный. Аль-Хайтам отчего-то вспоминает — одолженную у Нилу помаду, алые-алые ухмыляющиеся губы и такие же алые отпечатки на собственной коже. Следов тогда было много, Кавех оставлял их со всей горячей страстью художника, желающего излить свою душу на холсте — а потом смеялся и помогал оттереть их в душе. Аль-Хайтам моргает, отгоняя непрошенные воспоминания — и вдруг ловит решительный блеск во взгляде напротив. Кавех встаёт и обходит низкий столик — завораживающая грация, крадущийся тигр-ришболанд — и останавливается ровно напротив сидящего аль-Хайтама, касаясь его коленями. Молчит — смотрит. Взгляд у Кавеха всегда был выразительным, обжигающим эмоциями — аль-Хайтам облизывает непроизвольно начавшие покалывать губы. Ладонь Кавеха тёплая, губы горячие, и сам он весь — сплошной жар, когда одним слитным и очень правильным движением оказывается вдруг у аль-Хайтама на коленях. Он льнëт всем телом, давит пальцами под челюстью, целует — голодно, напористо, и аль-Хайтам — сдаётся, открывает рот, откидывается на спинку дивана Ему горячо, хорошо и как-то очень отчаянно — так это все знакомо. И вместе с тем — столько в этом отличий. В деталях — в том, как язык Кавеха влажно скользит по губам аль-Хайтама, как хлюпает меж ними слюна и стекает по подбородоку. Разница культур в деталях. Аль-Хайтам не хочет об этом думать — и настойчивый жадный рот Кавеха в этом, в общем-то, очень даже помогает — думать вообще получается с трудом. За протестующий стон, когда Кавех отстраняется, даже ничуть не стыдно, хоть кончики ушей и горят. Глаза у него шалые, темнота поглощает алые радужки, а аль-Хайтам за шумом крови в ушах едва понимает, чего Кавех от него ждет. — Аль-Хайтам? — Ещё, — выдыхает он наконец единственное, что может сформулировать его разум, и Кавех с готовностью сцеловывает ответ с его губ. Интерьер гостиной в какой-то момент меняется на спальню аль-Хайтама — он не знает, кто из них ведёт туда другого, но это и неважно, когда Кавех толкает его на кровать и снова седлает его бёдра. Аль-Хайтам стонет Кавеху в рот, и Кавех понимает без слов. Скользит пальцами под майку, царапает бока и помогает обнажиться по пояс. Тугие пуговицы фонтейновских же одежд не поддаются, цепляют подушечки пальцев, и аль-Хайтам хмурится, выдыхает недовольно через нос. Кавех — смеётся низко, бархатно — мурашки по загривку — и накрывает руки аль-Хайтама своими, помогает раздеть и себя. Пуговицы звонко цокают, когда одежды небрежно оказываются сброшены рядом на пол. Поделом. Аль-Хайтам ведет ладонями по обнажённой спине, гладит острые лопатки, Кавех — жарко прижимается ртом к шее, ëрзает у Аль-Хайтама на коленях, оттягивает его за волосы на затылке, чтобы дать себе больший доступ, сжимает пальцами грудь. Аль-Хайтам не успевает за ним. Выдыхает сквозь зубы, когда шершавые подушечки пальцев цепляют напряжëнный сосок, запрокидывает голову и стонет, когда зубы впиваются ему в ключицу — Кавеха так много, его губы, его руки — все заставляет аль-Хайтама пылать. — Я так скучал, — мурчит Кавех, влажно целуя его плечи, потирает сосок, и аль-Хайтам дрожит. У него кружится голова и закладывает уши от того, как предаёт собственный голос, когда он стонет, бессильно скребя пальцами по спине и бокам Кавеха — не знает, куда деть руки и куда деть себя — словно он вновь неопытный студент, плавящийся под незнакомыми касаниями. — Кавех, — задыхается аль-Хайтам, — Кавех, подожди. . И все прекращается. Кавех — отстраняется, выпрямляется на его коленях, и даже убирает руки с его тела. Аль-Хайтам тут же ощущает эту потерю. — Что такое? Ты не хочешь? Это глупый вопрос, учитывая то, как плотно возбуждение аль-Хайтама прижимается к внутренней стороне бедра Кавеха, но Кавех — сведённые брови, поджавшиеся губы — кажется, правда боится ответа. Он дергается вдруг, и аль-Хайтам, предугадывая, вдавливает большие пальцы в его талию, удерживая на месте. — Всё в порядке, просто…просто подожди. Я немного не справляюсь. — Ох, — губы Кавеха округляются, и аль-Хайтам невольно замечает, как они припухли, — конечно, прости, я не хотел. Аль-Хайтам с длинным выдохом упирается лбом ему в грудь, и Кавех замолкает, не договорив. Сильная жилистая ладонь ложится ему на основание шеи, вдавливая пальцы в кожу, массируя мышцы, и с тихим стоном аль-Хайтам расслабляет плечи. Смещается немного, прижимаясь к груди щекой. Кавех вплетает пальцы ему в волосы и дышит. Аль-Хайтам прикрывает глаза. Кавех под руками ощущается немного мягче, чем аль-Хайтам помнит. Он слегка щипает его, говорит: — Ты поправился. Щекой чувствует вибрацию его смешка. — М-м. Наверное. Фонтейн. .неплохо на меня повлиял. Аль-Хайтам не продолжает тему. Почему-то кажется, что говорят они о разном. Странное ощущение. Как затëршийся в памяти без практики первый родной язык. Кавех вдруг легонько дергает его за прядь волос на затылке: — Это моя серёжка? Аль-Хайтам поднимает голову, бросает взгляд на тумбочку у кровати. На тёмной лакированной поверхности и правда — золото и сердолик. Положил давно, не решив, где лучше будет хранить, да так и оставил. — Мгм. — Ты сохранил её. Аль-Хайтам смотрит на Кавеха — блестящие глаза и дрожащие от сдерживаемой улыбки губы. Поднимает бровь. — Тебя это удивляет? Разумеется, я храню единственную вещь, которую ты мне оставил. — Ты такой дурак, — Кавех фыркает, но как-то очень нежно, он зачëсывает чёлку аль-Хайтама в сторону, тёплые пальцы задевают висок, — разве не очевидно, что я оставил тебе гораздо больше, чем это? Аль-Хайтам слегка наклоняет голову, ластясь к его ладони. — Что ещё? — Mon cœur, — выдыхает Кавех ему в самые губы, прежде чем утянуть его в новый поцелуй.

***

Утром, когда аль-Хайтам просыпается в смятой постели, хранящей тепло тела Кавеха, на тумбочке поблëскивает пара сердоликовых серёг.