Драгоценности

      Келебримбор не одобрял любовь. Это было чувство, глубоко чуждое всякой рациональности и упорядоченности, существующее вопреки всяким рамкам и ограничениям, противящееся всем попыткам научного анализа и прогнозирования. Чувство, которое возникало и пропадало по каким-то своим законам, которое несло за собой невероятное счастье или невероятное горе.       Но, как и следовало ожидать, до его неодобрения любви не было дела: она захотела — и пришла к нему, непрошенная и нелогичная — как ей и было положено.       Просто однажды он приехал в Линдон обговорить очередные поставки дров и увидел его, высокого и статного, облачённого в золото, облитого алым закатным пламенем. Увидел — и замер, не зная, что ему сказать и что сделать, потому что воздух вдруг стал вязким, как смола, и время — тягучим, как расплавленное стекло, и каждый шаг навстречу давался с огромным трудом.       А потом они взялись за руки — и застыла смола, застыло стекло, замерло время, обхватив их, как янтарь — неосторожную мошку.

* * *

      — Бредовость в том, что я видел тебя...       — «Вас», — автоматически поправил Гиль-Галад, поморщился, поправился снова: — Хотя нет, «тебя».       — Тебя, — настойчиво повторил Келебримбор. — Если мы собираемся вступать в брак...       — А мы собираемся!       — ...то тебе надо привыкать к тому, что мы на «ты», — закончил он свою мысль. — Это же странно, обращаться к кому-то на «вы» прямо во время, ну, кхм...       — Папа рассказывал, что дед всю жизнь называл бабушку на «вы» и «моя принцесса», — рассеянно сказал Гиль-Галад. — Мне это казалось очень романтичным. Хотя, конечно, папа мне не рассказывал, что у них творилось в постели, это было бы неправильно — рассказывать такое ребёнку, согласись.       — Да, тебе ведь сколько, лет шесть было, когда...       — Пять с половиной.

* * *

      Да, бредовость была в том, что Келебримбор до того видал короля Гиль-Галада столько раз, что их сосчитала бы только умная машина, над которой трудилась милая Мирдания.       И первый из них — давным-давно, совершенно голым и лежащим на очень красивой пелёнке, вышитой серебряной нитью. Поверх этой красивой пелёнки лежала другая, попроще и сложенная в несколько раз — на случай, если младенцы не проникнутся церемонией представления народу наследников и решат обмочиться.       Эллах, Элрос и Элронд, тройняшки, потомки королей нолдор и синдар.       Дети Эарендила, с которым Келебримбор был дружен... нет, точнее, дружен он был с Туором, отцом Эарендила (который и в самом деле всю жизнь обращался к жене на вы), подружился с ним в Гондолине и как-то так вышло, что и на сына эта дружба тоже перекинулась.       А вот с внуками вышло сложнее.       Слишком уж они были непохожи ни на кого, эти трое — даже друг на друга.

* * *

      — И всё-таки, почему я? — спрашивал Келебримбор.       — А почему я?       — У тебя голос, как у твоей прабабки, ты король и красавец, — сухо перечислил он. — Странно, что доселе не женат и не замужем.       — Ты забыл паршивый характер и неприличное количество забот, не оставляющее времени на всякие пустяки, внук Феанора. И у меня баритон. Сомневаюсь, что у Лутиэн был баритон.       — Это была...       — Это не была метафора. Метафора подразумевает перенос свойств одного предмета на другой, сходный.       — Ты невыносим.       — О чём и речь, о внук Феанора, величайший из мастеров нолдор.       — Ныне живущих мастеров.       — Ты тоже невыносим, не беспокойся.

* * *

      Они брели по ночному пляжу втроём: он, Кирдан и Галадриэль, явившаяся из ниоткуда со словами «Мне было видение». Потом это войдёт у неё в привычку, являться из ниоткуда и говорить о всяких ужасах, а тогда это было в новинку: не успела сойти с кривого-косого своего корабля, как обрадовала всех, что смерть грядёт и огонь танцует у вод Сириомбара.       Огонь и правда танцевал, его было видно издалека, и Келебримбор не раз потом задавался вопросом: а что, если бы Эльвинг не попросила его съездить к Кирдану? Если бы он был не на Баларе, договариваясь о совместной обороне, а там, в Гавани?       Когда они наконец доплыли, остался только пепел. И проклятый пляж, на который, по словам Линхира, раскаявшегося воина из дружины Амраса, убежали дети после смерти няньки. Которую никто не хотел убивать, она просто неудачно подвернулась под меч.       Кто-нибудь всегда подворачивается под меч, когда начинается братоубийство.       Элронда тогда нашла Галадриэль, Элроса — Кирдан, а он вот нашёл Эллаха. Тот пересёк пляж и забрался на скалы, и кидался оттуда довольно увесистыми камнями, потому что в темноте не видел, что Келебримбор — не один из нападавших. Полуэльфы в темноте видели хуже полнокровных эльфов. Зато были физически сильнее: в свои семь лет Келебримбор те камни бы даже не сдвинул.

* * *

      — Ты не будешь делать обручальное кольцо, — потребовал Келебримбор.       — Но такова нолдорская традиция?       — Но я не буду носить ничего, сделанного твоими кривыми руками.       — Я отменно вышиваю, между прочим.       — Ничего, кроме одежды. Кольцо — не одежда.       — Какое меткое наблюдение!       — Итак, я скую нам обручальные кольца...       — А помолвочные?       — Ты думаешь, нам стоит годик помедлить с браком и посмотреть, не оставит ли нас это безумие?       — Оно нас не оставит.       — Тогда обойдёмся без помолвки.

* * *

      Королями они стали как-то одновременно — хотя Келебримбор не был уверен, что он король и как правильно называется его должность в Эрегионе.       Он просто хотел заниматься творчеством и наукой без постоянно стоящих над душой болванов, которым срочно нужно чинить причалы, строить башни, считать доходы с расходами... словом, срочно нужно занять его гениальный мозг всякой суетой.       Иногда он подозревал, что Ост-ин-Эдиль в этой суете тоже нуждался, и начинал задумываться, а кто ей занимается... но быстро переключался с этих глупых мыслей на что-нибудь по-настоящему полезное.       Например, поиск способов держать стакан с чаем, не обжигая при этом пальцы.       Эллах — принявший тронное имя Эрейнион Гиль-Галад, потому что ему никто не сказал, что слишком громкие имена звучат менее внушительно, чем простые и скромные — любезно не мешал ему жить, требуя только иногда являться и ставить свою подпись под совершенно избыточной длины договорами о том-о сём.       Нет, в самом деле.       «Потомок королей, Звездный свет» было больше подстать безумцу Турину с его манией новых имён. Приличные государи и имена брали приличные. Например, «Копатель пещер». Или «Серый плащ».       Он пробовал донести до Гиль-Галада эту мысль, но по дороге решил, что уже привык к «Эрейнион Гиль-Галад» и не хочет привыкать к чему-то новому.

* * *

      — Послушай, у меня есть проблема, — вздохнул Келебримбор, когда кольца были надеты, обеты принесены и их оставили наедине.       — Какая?       — Ты вот сейчас начинаешь раздеваться, и я немедленно вспоминаю тебя совсем маленьким.       — На пляже, когда я чуть тебя не убил тем камнем?       — Нет. На пеленке, когда твои родители показывали вас народу. Тогда ты тоже был голый.       — Это ирхэ.       — Нет, это свойство памяти. Она строится на сложной сети ассоциаций.       — Я не могу скрепить с тобой брак, не раздеваясь.       — Просто задери подол?       — Знаешь, сколько он весит?       — Тогда что нам делать?       — У меня есть одна идея...

* * *

      Идея была проста, как всё гениальное: если проблема в зрении, надо убрать зрение. Закрыть глаза. Чтобы не было соблазна их открыть, завязать глаза лежащим близ чаши с водой для умывания длинным полотенцем.       — Я выгляжу очень смешно?       — Да. Но это не важно.       В темноте все ощущения кажутся острее — и касание губ, и касание пальцев. В темноте время снова становится расплавленным стеклом, и воздух снова становится смолой, и на губах застывает «Люблю тебя», потому что слова уже не нужны.       Ничего не нужно, кроме невыносимого, любимого, странного и понятного полуэльфа, с которым он связал свою жизнь.