Драгоценности

      Келебримбор устало потёр глаза, снова опять и опять вперяя взгляд в непослушную, слишком неправильную оправу. Голова болела, в глазах рябили мелкие мушки. Сколько он часов уже сидел над этим кольцом? Усталость говорила — немало, но солнце за окном не спешило к закату.       Значит, вовсе недолго.       Значит, можно ещё поработать.       Он вонзил ногти в переносицу, чтобы сосредоточиться. Получилось не очень. Аннатар говорил... Аннатар говорил очень много, и всё так умно и так правильно, что от его слов хотелось спрятаться. Очень уж ловко они друг с другом сцеплялись, очень уж неотступно кружили вокруг Келебримбора, оплетали запястья, лодыжки, сковывали, связывали.       Чушь, конечно.       Просто усталость. И когда он только успел так устать, если солнце ещё высоко?       Неужто на самом деле кольца не помогли, увядание не остановлено, а стало только сильнее?       Он поднялся, резко, одним движением. Быстро прошёлся по комнате — взад, вперёд, сбросить напряжение. Почему вдруг захотелось подумать — как узник по камере?       Чушь.       Не до того.       Из кармана выпала длинная лента и он улыбнулся немного смущённо, узнавая вышивку: зимородок, схвативший в когти здоровенную толстую мышь.       Надо спрятать, пока кто-нибудь не увидел... надо написать Гиль-Галаду, спросить: почему он велел разрушить кузню, что за странный каприз? Почему передал на словах, почему не прибыл сам?       Почему, почему, почему... почему солнце всё ещё высоко?

* * *

      Лента мягко легла на сомкнутые веки — прохладный шёлк, привычное прикосновенье. Их любовь — эта кровать с резной спинкой, эта лента, темнота, мягкий голос и много, много того, что назвать даже в мыслях не получалось, но вспомнить было очень приятно. В темноте всё не так, как на свету.       А Гиль-Галад смеётся, уворачивается от объятий:       — На сегодня у меня есть идея получше! — и не успевает Келебримбор опомниться, как запястья его оплела жёсткая парча золотого шарфа, привязала к резной спинке.       Узел некрепкий, и петля еле держит, но зачем выворачиваться, если можно — покориться и выяснить, как оно, в темноте без возможности что-то нащупать?       Оказалось — странно.       И обидно, когда он вдруг ушёл — только было тепло совсем рядом и вдруг один лишь скрип половиц и остался.       Оказалось, за чем-то ходил. За бутылкой дорвинионского мандаринового ликёра, судя по запаху. Ликёра, который этот ненормальный щедро ливанул на лежащего Келебримбора.       — Я прочитал в одном интересном трактате, — пояснил он свои странные действия.       — Я же весь липкий буду! И сладкий!       — Всё равно потом мыться.       — А если опьянеешь? Тут немало.       — Если я опьянею от чашки ликёра и усну головой в твои гениталии? Полагаю, придётся остричься в знак стыда и отречься. В пользу Галадриэли, конечно.       — А можно как-нибудь... без гениталий?       — Можно, но зачем?

* * *

      — Чем он думал? Это дело всей его жизни! — Гиль-Галад несколько картинно заломил руки — привычка к широким жестам не оставляла даже сейчас, когда тревога была совершенно неподдельной.       — Здесь написано, что он думал о благе нашего государства, — вздохнул Кирдан.       — Что ему совершенно не свойственно. Он думает о чём угодно: о своём дедушке и его достижениях, о том, как будет красивее, о том, как будет интереснее — но никак не о благе королевства. И кто такой Аннатар, который ему говорит?       — Аннатар... то ли «дарованный отец», то ли «царь-подарок», то ли «даритель»... нелепое имя какое-то, явно не настоящее, — отозвался Кирдан. — Только ты сядь, пожалуйста.       — Зачем?       — Чтобы перестать паниковать.       — Хорошо тебе говорить! Где-то тут бродит бешеный Саурон, ни от брата, ни от Галадриэли никаких вестей, мой гонец до сих пор не вернулся, а тут какой-то говорящий Аннатар! — он уставил на старого друга и воспитателя указующий перст. — И ты хочешь, чтобы я не паниковал?       — Хочу.       Это простое «хочу» будто воздух из груди у Гиль-Галада выбило — как-то вдруг не стало никаких сил бегать по комнате, ломать руки, спорить... он опустился на кресло и тихо спросил:       — Что мне делать?       — Собирать войско, — просто ответил Кирдан. — Хотя бы мобильный отряд. А там как получится.       — А если я не успею?       — Должен успеть, — и это было не предположение, нет.       Это было утверждение: должен — значит, успеешь.       — Его нельзя оставлять одного, Кирдан. Он слишком наивен, его наверняка кто-нибудь обманул. Я вот подумал, вдруг этот говорящий Аннатар...       — Не думай, — строго сказал тот. — Даже не пытайся думать, а то не выберешься.       Но не думать не получалось.       — Если я опоздаю, как я буду жить, Кирдан?       — Так вот и будешь, ты же король. Помнишь, мы говорили об этом? У королей нет выбора — жить или нет, только совесть и долг.       — Он тяжелый, этот долг. Я-то думал, корона — это просто стоишь красивый и все тебя слушают.       — Правда?       — Нет, конечно. Я думал, что это ужасно скучно, — честно ответил он. — Вроде как учиться писать по прописям, только годами, всю жизнь. Но должен же кто-то это делать, иначе о порядке можно забыть.       — Так ли он нужен, порядок?       — Нужен. Всем нужно знать, что завтра будет не хуже, чем сегодня, — твёрдо ответил Гиль-Галад. — И что если что-то случится, то кто-то придёт на помощь... ты меня отвлекаешь?       — Да.       — Бесполезно.       Он устало потёр глаза.       Кирдан был кругом прав, что от паники никакой пользы и что нужно быть королём, только вот толку от его правоты, если хочется взять верный Аэглос и рвануться в Эрегион впереди всякого войска?       — Я сам возглавлю передовой отряд, — решительно сказал он, найдя наконец компромисс.       — Да, государь, — одобрительно улыбнулся Кирдан.

* * *

      Утром после близости ныли плечи, будто после хорошего дня в кузне. Оказывается, руки устают, если лежать пару часов, закинув их за голову — кто бы мог подумать.       Да и зачем вообще может понадобиться так лежать?       Утром после близости ныли плечи, и сейчас ныли плечи, и спина затекла, будто он от стола не разгибался третий час, но солнце было ещё высоко, а значит, стоило посидеть ещё немного.       Он бросил на стол ленту Гиль-Галада — и взгляд наткнулся на дедов молоток.       На камень в рукояти дедова молотка.       Красный камень в рукояти дедова молотка.