I just need to get it off my chest

Кейтлин сидела в углу комнаты, заваленной стопками бумаг, которые, казалось, вот-вот похоронят её под собой. Комната, выделенная профкому, больше напоминала склад забытых идей: пыльные учебники, смятые плакаты с лозунгами вроде «Студенты — будущее университета!», коробки с маркировкой «Архив. Не трогать.». Воздух был густым от запаха старой бумаги и затхлости, а единственное окно, заклеенное газетами, пропускало лишь тусклый свет, окрашивая всё в серые тона. На столе перед Кейтлин лежала стопка эссе, которые она проверяла по просьбе Мэдди. Просьба — это было слишком мягкое слово. Скорее, это был приказ, завуалированный под дружескую просьбу. Как всегда. Мэдди ворвалась в её утро с привычной лёгкостью, не дав даже позавтракать: «Кейти, милая, мистер Хеймердингер просто умолял меня помочь с проверкой. Ты же не огорчишь меня, правда?» И Кейтлин согласилась. Как всегда. Она попыталась сосредоточиться на тексте перед собой, но слова расплывались, превращаясь в кашу. В голове звучал голос Мэдди, сладкий и режущий, как лезвие, обёрнутое в сахарную вату: «Ну мы ведь подруги, помоги мне. Если огорчишь меня, то огорчишь и свою мать». Упоминание матери. Оно всегда било точно в цель, как пуля, выпущенная снайпером. В висках застучало, и перед глазами всплыл образ Кассандры: её ледяные глаза, поджатые губы, папка с документами, которую она в последний раз швырнула на стол со словами: «Мэдди бы уже закончила». «Почему мама верит Мэдди больше, чем мне?» — мысль впивалась в виски ежедневно, словно ржавый гвоздь. С каждым днём боль не притуплялась, лишь глубже раскалывала сознание, оставляя трещины, из которых сочилась обида. Всё началось со школы. Мэдди тогда уже правила ученическим советом — безупречная, как фарфоровая кукла за стеклом. Её костюмы сидели без единой складки, волосы лежали геометрическими волнами, а слова, обволакивая мёдом, несли в себе цианид. Она била исподтишка: замечания о «неподобающем маникюре», намёки на «случайные ошибки» в отчётах. Ни одна оплошность не ускользала от её ледяного взгляда. Кассандра боготворила это. В Мэдди она видела всё, чего не хватало Кейтлин: железную дисциплину, жажду контроля, умение дробить людей взглядом. «Ты слишком ветреная», — поправляла мать воротник её платья, будто выравнивая кривизну самой её души. «Слишком мягкая», — вторила Мэдди, стирая слёзы с лица Кейтлин салфеткой, пропитанной холодным ароматом мяты. «Слишком… похожа на отца», — добивала Кассандра, отводя взгляд, словно само сравнение обжигало. Похожа на отца. Эти слова висели над Кейтлин, как маятник: с одной стороны — благословение, с другой — проклятие. Отец научил её слышать шепот совести в рёве мира. Он был её компасом в шторме, якорем в океане непредсказуемости. Она вспоминала, как он ставил её спиной к мишени на заднем дворе, вкладывая в руки лук: «Не бойся промаха, Кейти. Бойся не выстрелить вовсе.» Его голос, спокойный, как глубоководное течение, до сих пор звучал в ней. Как и его часы — массивные, с потёртым ремешком и циферблатом, застывшим на 8:17. Он не снимал их даже на фронте. Теперь они обвивали её запястье, словно пуповина, связывающая с ним. Часы не шли, но в их молчании жило время, которое она украла у прошлого: утро, когда он будил её поцелуем в висок; вечер, когда они лежали на крыше, а он рассказывал, как звёзды когда-то были воинами, погибшими за право светить. Кейтлин носила эту гордость, как тайное знамя. Но для Кассандры сходство с отцом было клеймом. После его гибели в глазах матери поселилось вечное разочарование — будто Кейтлин стала ошибкой, которую та так и не смогла исправить. Кассандра ненавидела в ней его улыбку, его упрямство, его привычку смотреть на небо, а не под ноги. И потому отдала дочь в руки Мэдди — будто ювелир, поручающий огранку алмаза дробильному станку. Но Мэдди не огранила её. Она построила золотую клетку, где каждую решётку Кейтлин называла «заботой». Где «надо» заменяло «хочу», а «идеал» душил «я». Кейтлин резко отодвинула ручку, оставив на столе чернильное пятно. Голова гудела от перегруженности мыслями, дыхание стало частым и поверхностным. Она разжала ладонь, увидев на коже красные следы от ногтей — привычка сжимать кулаки в моменты стресса возвращалась. «Нужно отвлечься», — подумала она, чувствуя, как тревога сжимает горло. Её взгляд скользнул по комнате профкома, выхватывая детали беспорядка. Полки, заваленные папками с потёртыми этикетками. Гора пустых стаканчиков от кофе у окна, где чья-то ложка торчала вертикально. Карта мира на стене с отклеившимся уголком Австралии. Пятна на линолеуме — одни похожи на чернила, другие на грязные следы. Пальцы Кейтлин нервно постукивали по картонной коробке с надписью «Архив 2015». «Всё это нужно выбросить. Протереть полки. Вымыть пол», — мысленный список успокаивал, как проверенный ритуал. Резкий голос вывел её из оцепенения. — Ты вообще осознаёшь, что это вандализм? — Мэдди стояла в своей привычной позе: спина прямая, руки за спиной, подбородок приподнят. Её рыжие волосы были собраны в тугой пучок без единой выбившейся пряди. Даже в потёртом костюме она выглядела безупречно — будто сошла с обложки делового журнала. Паудер, девушка, стоявшая напротив, съёжилась, не поднимая глаз. Её голубые косы, выкрашенные неровно, местами отливали зелёным у корней. В руках она сжимала баллончик краски, оставлявший синие разводы на ладони. Джинсы в пятнах, мятая рубашка с дыркой на локте, разноцветные кеды — всё выдавало в ней типичную бунтарку из инженерного корпуса. — Ты здесь зачем? — Мэдди сделала шаг вперёд, и каблуки щёлкнули по полу, будто отсчитывая секунды до казни. — Ищешь, куда пристроить свои таланты? — она растянула последнее слово, обнажив белизну зубов в улыбке, лишённой тепла. Кейтлин знала о Паудер, в основном, по обрывам слухов, пропущенных через ядовитый фильтр Мэдди. Та обзывала её и остальных инженеров «ходячей мигренью» — якобы от одного их вида у неё пульсировало в висках. Всё началось год назад, когда в университет ворвалась банда «приютских»: четверо сирот из провинциального колледжа, переведённых по программе льгот. Вай, Паудер и двое парней: Клаггор, чья голова была вечно зарыта в схемы, и Майло, похожий на взъерошенного воробья с паяльником вместо клюва. Их первое появление въелось в память как кислотный след. Они ввалились во двор кампуса, словно торнадо в костюмах панков: Вай шла впереди, руки в карманах куртки, из которой торчали провода вместо бахромы. Паудер скакала следом, тряся банкой энергетика, брызги которого оставляли оранжевые пятна на плитке. Их одежда — выцветшие футболки с надписями вроде «Я люблю короткие замыкания», рваные джинсы, украшенные наклейками с черепами и шестерёнками, — казалась насмешкой над безупречными блейзерами остальных студентов. Мэдди, наблюдая из окна, сжала подоконник так, что костяшки побелели: — Смотрите, мусорный бак опрокинули, — прошипела она. Вай услышала. Подняла голову, поймала взгляд Мэдди и ухмыльнулась, крикнув так, чтобы слышали все: — Привет, принцесса, мы тут надолго — привыкай! С тех пор Мэдди объявила им священную войну. Она доносила декану на каждый их чих: на Паудер — за то, что та превратила аудиторию в арт-хаус, разрисовав стены уравнениями с крылатыми драконами вместо интегралов. «Она же химикатами воздух травит!» — язвила Мэдди, хотя знала, что Паудер использовала смываемые маркеры. На Майло — за «подрывную деятельность», когда он собрал дрон из микроволновки и случайно пробил им окно деканата. «Это же терроризм!» — кричала она, игнорируя, что дрон нёс записку с извинениями и конфетой. На Клаггора — за то, что тот «издевается над техникой», переделав пожарную сигнализацию в синтезатор. «Он спалит кампус своим творчеством!» — хотя его схема трижды побеждала на хакатонах. Кейтлин видела, как Вай вставала стеной между ними и Мэдди. Когда та пришла с комиссией выгонять Клаггора из мастерской, Вай заблокировала дверь своим телом, держа в руках паяльник, раскалённый докрасна. — Тронешь его — припаяю твои сережки к ушам. Гарнитур получится огненный. А когда Мэдди пыталась отобрать у Майло его «взрывоопасный» рюкзак, Вай выхватила его первой и швырнула на пол. Из рюкзака выкатились конфеты, провода и плюшевый мишка с надписью «Лучшему взрывателю». — Видишь бомбу? — усмехнулась Вай. — Срочно эвакуируйся. Пока не обсыпало сахаром. Мэдди фыркала, но отступала, поправляя идеальную прядь. В её глазах вспыхивало что-то животное — страх? Злость? Кейтлин не понимала. Группа Вай не вписывалась в рамки, но и не ломала их. Их граффити в технических коридорах — формулы, перечёркнутые крылатыми молниями, — выглядели таинственными рунами, а не вандализмом. Даже деканат втайне восхищался их смекалкой: после того, как Клаггор починил отопление в общежитии, а Паудер собрала из старого принтера 3D-сканер, жалобы Мэдди стали попадать в мусорку раньше, чем доходить до рассмотрения. Однажды Кейтлин, дрожа от смелости, спросила: — Может, хватит их преследовать? Они же… нормальные. Мэдди впилась ногтями ей в запястье так, что на коже остались кровавые полумесяцы. — Ты защищаешь их? — голос её звенел, как треснувшее стекло. — Они тебе нравятся? Хочешь стать такой же? Грязной? Нищей? Кейтлин отшатнулась, прижав руку к груди, будто пытаясь зажать рану. Больше не спрашивала. С тех пор она наблюдала за ними украдкой, притворяясь, что листает конспекты. Видела, как Паудер, словно белка-экстремал, взбирается на вершину столетнего дуба у библиотеки. Та кричала сверху, размахивая дроном из спаянных проводов и пластиковых ложек: — Эксперимент с перспективой! Если упадёт — будет инсталляция «Крушение надежд»! Вай внизу материлась, ловя каждое движение Паудер, готовая броситься под дерево, словно страховочная сетка из плоти и костей. Кейтлин видела, как Вай копается в мотоцикле у ворот, её руки чёрные от мазута, а лицо испещрено полосами, как боевой раскрас. Майло кружил рядом, напевая похабный рэп и выстукивая ритм гаечным ключом по раме. Его голос сливался с шипением двигателя. — Йоу, Вай, дай огня! Этот движок — как моя бывшая: гремит, дымит, но заводится с полтыка! Вай швырнула в него тряпкой, пропитанной маслом, но уголки её губ дёрнулись в улыбке. А Клаггор сидел на подоконнике, сгорбившись над чертежами. Его карандаш скакал по бумаге с такой скоростью, будто пытался убежать от собственных мыслей. Рядом валялись обёртки от шоколадок и банка с надписью «КЛАГГОР. НЕ ПИТЬ. (Серьёзно)». Иногда он внезапно вскакивал, бормоча: «Потенциал… сопротивление… ёбаный интеграл!» — и начинал рвать листы, создавая снегопад из формул. Мэдди называла их «недоразумением, вырвавшимся из пробирки какого-то безумного учёного». Сравнивала с черепашками-ниндзя из старого мультика: «Безобразные, глупые, одержимые своими дурацкими идеями». Но Кейтлин не была согласна. Они завораживали её, как костёр в зимней степи — манящий, опасный, способный и согреть, и испепелить. Их жизнь была калейдоскопом из искр: Паудер, взрывающая рутину петардами смеха; Вай, чья ярость горела чище ацетиленовой горелки; Клаггор, сплетавший миры из формул и шоколадных обёрток. Каждый их поступок бросал вызов законам гравитации, заставляя Кейтлин забывать, как дышать. По ночам, когда тишина библиотеки давила на виски, она ловила себя на том, что ждёт — ждёт завтрашнего скандала, новой выходки, очередной войны с Мэдди. Мысли о том, как та багровеет, сжимая папку с «доказательствами их неадекватности», вызывали в ней странное сладковатое щемление под рёбрами. Будто каждый их бунт был иглой, протыкающей нарыв её молчания. Они дарили вкус свободы, похожий на глоток шампанского — щиплющий, опьяняющий, запретный. Она ловила себя на мечтах прикоснуться к их хаосу, вдохнуть его полной грудью, позволить искрам спалить идеальные контуры её расписания. Но стоило сделать шаг навстречу, как внутри взрывался голос матери, холодный, как скальпель: «Успех требует жертв. План. Дисциплина. Никаких „хочу“». Эти слова впивались в рёбра, словно стальные обручи, сдавливая лёгкие. Она задыхалась, разрываясь между «надо» и «мечтаю», между ледяным долгом и жаром, что они зажгли в её груди. «Трусиха», — шептало сознание, когда она в сотый раз проходила мимо, опустив глаза. Даже в фантазиях, где она врывалась в кабинет Мэдди с криком «Оставь их!», её ноги превращались в свинец, а язык прилипал к нёбу. Мэдди в этих снах даже не смотрела на неё — просто знала, и этого хватало, чтобы Кейтлин просыпалась в поту, с сердцем, колотящимся, как у загнанного зверя. Даже сейчас, наблюдая, как Мэдди допрашивает Паудер, Кейтлин чувствовала, как стул впивается в ладони. В горле стоял ком, гудящий как сирена: «Скажи что-нибудь! Хоть слово!». Но тело не слушалось: кости будто замесили из страха, мышцы сковал стыд. Она не могла сопротивляться. Только наблюдать. Как всегда. В такие моменты перед глазами вставал отец: печальный, разочарованный, качающий головой. Воздух гудел его немым упрёком: «Ты так и не сделала выстрел…». — Ты всё не так понимаешь… — начала Паудер, ёжась под взглядом Мэдди, но та перебила, как ножом проткнула: — Кто дал тебе право портить забор своими каракулями? Может, проверим записи с камер? — Мэдди резко повернулась к Кейтлин. — Что скажешь, Кейтлин? Сердце упало в бездну. Кейтлин вжала голову в плечи, пытаясь исчезнуть — раствориться в стене, в воздухе, в нигде. «Заслони её. Хоть сейчас» — стучало в висках, но голос застрял между рёбер, став тихим стоном. Силуэт отца таял, как дым, а часы на запястье вдруг стали тяжелы, будто в них влили всю боль её молчания. — Ну? — Мэдди наклонилась, заглядывая не в глаза, а прямо в душу. Её взгляд выжигал, оставляя только приказ: «Подчинись». Губы онемели. Кивок — крошечный, предательский. Паудер фыркнула, бросив взгляд-кинжал. Боль вонзилась между рёбер — острая, точная, туда, где когда-то билось что-то живое. «Трусиха» — прошипело сознание в который раз. Часы сжали запястье, как удав. Отец исчез, оставив эхо: «Стреляй…». Но выстрела не последовало. Только тишина, густая и липкая, как машинное масло. Эту тишину взорвал удар. Дверь вздрогнула, сорвавшись с защёлки с грохотом, будто её подорвали. В проёме замерла Вай — нога, занесённая для второго удара, медленно опустилась на пол. Она всегда врывалась так: без стука, без предупреждения, словно само пространство должно было расступиться перед ней. Её запах ворвался первым: ментол, гарь дешёвых сигарет, едкая сладость бензина и что-то звериное, будто она принесла с собой дух ночных боёв. Кейтлин втянула воздух носом, чувствуя, как тревога растворяется в этом коктейле. Где-то на периферии мелькнули красные пряди, рваные джинсы с пятнами мазута, нашивка «Fuck the system» — и она невольно выдохнула. «Паудер в безопасности». Стыд за свою пассивность ещё тлел, но уже гас, как искра под сапогом. Вай окинула помещение взглядом сапёра, будто искала мины, а не человека. Её глаза, холодные как лезвие, скользнули мимо Кейтлин — словно та была частью стенда «Правила техники безопасности». Взгляд впился в Мэдди. Два шага — и она встала перед Паудер, как живой щит. — Если есть претензии — обращайся к её адвокату. То есть ко мне, — голос Вай звенел, как натянутая струна. — Чего шныряешь по складам, Нолан? Тараканов ловишь или гниль из углов выковыриваешь? — К адвокату? — Мэдди говорила медленно, будто пробуя слова на яд. — Ей и восемнадцати нет! — Вай резко шагнула вперёд, жесты стали шире, словно она размахивала невидимым молотом. — Ты вообще в своём уме, что тащишь её сюда и учишь жизни? — Она обернулась к Паудер, и тон внезапно смягчился, будто переключился на другую частоту. — Пау, вали отсюда. Твой робот-пылесос опять бунтует. Утверждает, что мир захватит через Wi-Fi. Паудер метнулась к ней, обняв так стремительно, что Вай едва удержала равновесие. — Ты лучшая! — прокричала она, прежде чем исчезнуть за дверью, оставив за собой эхо смеха — будто взорвала хлопушку. Мэдди закипела. — А это нормально, что она разрисовывает заборы университета своими… — она ткнула пальцем в окно, словно тыкала в таракана, — «шедеврами»? Вай медленно подошла к окну, нарочито разглядывая граффити: перекошенный робот с надписью «Смерть пылесосам!». — Неплохо, — она повернулась, ухмыляясь так, что торчащий клык блеснул, как нож. — Куда креативнее, чем твои попытки контролировать всех вокруг. — Это вандализм! — голос Мэдди взлетел до визга. — Имущество университета! — Этот забор, — Вай щёлкнула пальцами у самого лица Мэдди, — сносят через неделю. Никому нет дела до твоих правил. — Она наклонилась, сокращая дистанцию до сантиметра. — Кроме тебя, конечно. Ты же без них как рыба без воды —захлебнёшься собственной важностью. Кейтлин замерла, сдерживая смешок, который застрял в горле колючим комом. Мэдди дрожала, как натянутая струна, но не отступила ни на шаг — её каблуки впились в пол, будто пустили корни. — Ты… ты громила! — выдохнула Мэдди, и в её глазах мелькнуло нечто редкое: искренний страх, как трещина в лакированной маске. — А ты — ходячая инструкция по эксплуатации марионеток, — Вай щёлкнула языком, разворачиваясь к выходу. Берцы грохнули по полу, оставляя масляные следы. — Совет: вытащи палку правил из задницы. А то сломаешься, как шестерёнка без смазки. Перед тем, как исчезнуть, Вай резко повернула голову. Их взгляды скрестились на мгновение — достаточно, чтобы Кейтлин ощутила, будто через её вены прогнали раскалённую проволоку. В глазах Вай не было злости. Только усталая горечь, словно она разглядела в Кейтлин ещё одного тюремщика в мире, который ей давно опостылел. «Ты с ней?» — кричал этот взгляд громче любых слов. Её красные пряди, выгоревшие на концах, колыхнулись, как языки пламени, погасшие в дверном проёме. Дверь захлопнулась, разрезав тишину звоном цепей. Мэдди исказила лицо в гримасе, которую Кейтлин раньше видела только у матери. — Ты видела? Она угрожала мне! — её голос звенел, как битое стекло под каблуком. — Как ты вообще… Но Кейтлин уже не слышала. В ушах гудело, будто в череп залили жидкий азот. Ладони вспотели, оставив влажные отпечатки на столешнице из дешёвого ДСП. Она сжала край стола до побеления костяшек, пытаясь удержать реальность: «Дыши. Просто дыши». Но воздух пах чернилами, духами Мэдди — сладковатыми, как испорченный мёд, — и едва уловимым шлейфом бензина, принесённым Вай. Стыд подступил к горлу комом. «Почему я молчала? Почему не бросила ей вслед хотя бы “извини”?» Даже сейчас, когда Вай ушла, её взгляд висел в воздухе — тяжёлый, как гиря на тонкой нитке. Отражение Кейтлин в окне казалось чужим: идеальный пучок, безупречный макияж, блейзер, сшитый по меркам матери. Манекен. Она боялась этого больше всего: что все видят в ней копию Мэдди — марионетку с нарисованной улыбкой. От этой мысли кожа зачесалась, будто под ней копошились личинки стыда. Но вместо того, чтобы содрать её, Кейтлин лишь поправила воротник, заученно повторяя про себя: «Делай то, что должна. Проверь эссе. Будь идеальной. Будь…» Стопка бумаг на столе напоминала надгробия: чужие мысли, чужие ошибки. Она уткнулась в строки, но буквы плясали, не желая складываться в слова. Солнечный луч, пробившийся через грязное окно, высветил пыль, кружащуюся в такт её прерывистому дыханию. За спиной нарастал гул — Мэдди дышала в затылок, как голодный зверь, учуявший слабину. — Кейти. Голос прозвучал шёлковой петлёй. Кейтлин вздрогнула, оставив кляксу на полях. «Началось». Чернильная капля растеклась, как паук, запутавшийся в собственных лапах. — Ты копаешься уже час, — пальцы Мэдди впились в её плечо, холодные, как хирургический зажим. — Твой мозг тоже покрылся плесенью, как эти стены? — Я… проверяю детали… — голос сорвался в хрип, будто её горло перетянули проволокой. — Детали? — Мэдди рванула лист, поднеся к лицу. Бумага хрустнула, как кость. — Здесь даже запятые кривые! Ты хочешь, чтобы мама узнала, как ты помогаешь? Кейтлин зажмурилась. Вспомнила, как в школе Мэдди прятала её дневник с двойкой: «Я же забочусь о тебе». Теперь та же «забота» душила, как удавка. — Мэдди, я… — голос сорвался на шёпот. — О, не оправдывайся, — Мэдди наклонилась, закрывая её собой от двери. — Я же для тебя стараюсь. Но ты…— она вздохнула, как разочарованная мать, — умеешь только позорить меня, да? Слова впились в рёбра. Воздух стал густым, как расплавленный пластик. Две капли упали на страницу, разъев слово «долг» в мутное пятно. Слёзы оставили солёные дорожки на пудре — маска трескалась. — Ты невыносима, — Мэдди отпрянула, будто слезы были кислотой. — Соберись. Ты позоришь нас. Мир рассыпался. Стены поплыли, превратившись в золотую решётку. Даже часы отца — те, что молчали с дня его смерти, — затикали в такт голосу Мэдди: «Позор. Позор. Позор». Тиканье слилось с её пульсом, выбивая марш на барабане виска. — Я… — Кейтлин схватилась за горло, но звук застрял, как пробка. — Ничего. Я всё сделаю сама, — Мэдди схватила папку с эссе, швырнув её в портфель. — Как всегда. Дверь захлопнулась. Кейтлин уставилась на пятно, где раньше было «долг». Ей вдруг захотелось сжечь всё — эссе, стол, свои безупречные конспекты. Но руки сами потянулись к ручке, выводя новое «долг» на чистом листе. Идеальные буквы. Идеальная ложь. Каждое движение отзывалось болью в запястьях — будто невидимые нити Мэдди дёргали её суставы. Где-то за окном прокричала ворона. Хрипло. Бесцельно. Свободно. Её тень мелькнула на стене, и Кейтлин поймала себя на мысли, что завидует даже этому крику. Она прижала ладони к глазам, пытаясь раздавить внутренний вой сирен. Ты же Кирамман. Ты должна. Ты… Что-то глухо звякнуло. На пол упал отцовский значок «За отвагу» — погнутый, с облупившейся эмалью, словно его грызли зубами. Кейтлин подняла его, вглядываясь в потускневшую надпись: «Смелость — это не отсутствие страха. Это страх, который научился маршировать». Последние слова отца всплыли, как спазм. — Не дай им заклинить твой затвор, Кейти. Но её затвор — тот самый, что когда-то щёлкал, выпуская смех и дерзкие мечты, — лежал в пыли. Исколотый. Бесформенный. Как гильза после выстрела, забытая на поле боя.