Фиалковая пыль

Джейс распутывает хрипящие наушники. Такие обычно продают на вокзалах за несчастные копейки, но парень их всегда брал перед поездкой в деревню. Каждый раз на одной и той же станции, в неизменно маленьком ларьке, где пожилая тётушка ютилась в окружении кроссвордов, вульгарных книг и наборов настольных игр. Многие из коробок покрылись пылью, ожидая своего попутчика на нижней полке. Виктор однажды купил здесь шахматы. Криво отлитые пластиком фигурки смотрелись странно. Словно неприкаянные. Вещи такого рода всегда вызывают смутное ощущение жалости, как на них не посмотри. Поездки в деревню, свежий воздух, домашний лимонад миссис Талис и холмистые пейзажи делали Виктора сентиментальным, заставляя думать слишком много о вещах незначительных, какие бы не привлекли внимания в обыденной городской обстановке. Теряться в суете университета слишком удобно — ничего лишнего не лезет в голову. Каждое лето они ехали в последнем вагоне электрички. Делили едва живые наушники на двоих. Качество звука из консервной банки, конечно, было бы и то лучше. Брендовые амбушюрные наушники Джейса не позволяли поделиться сокровенными треками из плейлиста, а миниатюрные капельки — юноша постоянно терял. А может, специально не брал, чтобы посидеть поближе, пока их разделял только тонкий проводок. Поездка в душной электричке; ухабистая дорога, пока едешь на автобусе, а затем родные улыбки и яркие радости встречи. Это приятно утомляло. Скомканная, но страстная новостная сводка из университета от Джейса за столом. Его мать специально кладёт Виктору самые щедрые порции. Она больше всех волновалась о его худобе с момента первой встречи. Слишком наивно и мило, чтобы отказать. Разве можно отвергнуть столь искренний акт заботы? Живот уже болит от сытости, но приходится напомнить себе — студенческая жизнь редко бывает такой вкусной. Странный стимул, но очень действующий. Жаркие солнечные дни тянутся здесь лениво. Ощущение, что время законсервировано, как малиновое варенье. Поздние закаты и ранние рассветы приятно волнуют сердце. Но от осознания одного факта тяготит неизбежно. Они могли бы гулять больше, если бы не трость Виктора. Возможно, пройтись вдоль речного обрыва, пока по забытой тропинке ноги не приведут к соседнему посёлку. А после потеряться на обратном пути в поисках наикратчайшего маршрута. Но вместо этого они сидят под кроной старой ивы. Её ветви склонились изящно, заслоняя от солнца. Место здесь всегда ощущалось слишком интимно. Обмен мягкими улыбками заставляет томиться от боли. Мягкий сливочный привкус появляется во рту — нежность, напоминающая топлёное молоко. Всë вокруг усеяно фиалками. В далёком детстве бабушка называла их сорняками, вырывала безжалостно. Они блекло-розовые, такие ароматные многолетние скромницы. Вроде бы ничего необычного, а взгляд цепляют. И каждый раз, смотря на переплетённые корни, фантомная жалость к погибающим цветам колола под рёбрами. У Виктора снова развязались шнурки. Джейс без колебаний тянется, чтобы помочь. Вместе с бантиками, завязывая узлы в горле у друга. Они сдавливают, мешая вдохнуть свободно. Остаётся лишь пытаться проглотить странные спазмы. Безуспешно. Нежно-розовые фиалки повесили головы. Кажется, вчера за завтраком Джейс обмолвился с матерью о том, что он обязательно познакомит их с Мэл этим летом. Это не было сюрпризом. Но мгновенный острый укол в груди напугал Виктора куда сильнее. Боль не заставила себя ждать, что обескуражило. Суть любви не заключается в жадном обладании. Суть любви кроется в разговорах перед сном; про отданную футболку, которая всегда будет до смешного велика. Любовь благоухает вместе с полевыми цветами и переливается, как бережно хранящийся в гостиной хрустальный сервиз. И так будет всегда. Будет ли он делить с ней наушники? Миссис Талис разливает домашний лимонад. А будут ли ей давать самую щедрую порцию пирога? Трава, на которой он обычно сидел стала колючей, как россыпь булавок. А завяжет ли ей Джейс шнурки? Без просьб и вопросов. Вопросов всегда было много, стоило Талису появиться рядом. Виктору стоило забрести в самый безлюдный уголок света, чтобы не видеть его и не травить душу. Ярко-красные фиалки прилипли к эмалированной раковине. Лепестки уродливо растекаются с липкими кровавыми сгустками. Для таких семян нет лучше почвы, чем измученное от любви тело. Они питаются отчаянием, забирают последнее у своего носителя. От того цветут ярче и пышнее тех, что в поле. Эти цветы так и задушат его, как и невысказанные чувства. Сорняки, которые никто не сможет вырвать.