Шиповник

Ещё видел я под солнцем:

место суда, а там беззаконие;

место правды, а там неправда

— Екклесиаст, глава 3

4 ноября 1419 года, окрестности деревни Живогоште

С тонким свистом промелькнула выпущенная Господь знает кем стрела и утонула в пучине схватки. Редкий лязг мечей уступал полным боли предсмертным крикам; стоны и вопли звучали в унисон, хаотично, резко, сдавленно — вся палитра голосов смерти смешалась в единую безобразную массу. Рядом оглушительно прогремела ручница — обозримое поле битвы занесло лёгким дымом. В ушах раздался звон, до боли знакомый, но привыкнуть к нему невозможно. Всё вокруг завертелось, словно хоровод деревенских девиц — в голове отчего-то зазвучали девичьи голоса. Печальное небо заволокли тяжелые антрацитовые тучи; холодная земля, поросшая сухой бесцветной травой, тем днём обагрилась не раз. Всё стихло. Бой закончился так же быстро, как и начался. Что такое кучка паломников против хорошо подготовленных к битве богемских дворян? Правда, то была не битва, а резня. Убиение неповинных ни в чём христиан, которые хотели присоединиться к единомышленникам в Праге. Впрочем, в том и была их вина: последователи Яна Гуса причащались не так, как надо, отрицали чистилище и, главное, верили в Бога, а не в пап, епископов и их волю. Воистину прегрешение, достойное наказания. Кровь пульсировала в висках, перед глазами мутно. В шлеме душно и жарко, несмотря на первые холода — осень выдавала себя, пусть первый снег ещё не выпал. И славно, что так: на снегу кровь выступает куда ярче, мол, смотри, ты снова там, где умирают люди, будто бы мало смертей выпало на твой век. Впрочем, полно, долой чёртов шлем. Освободившись от этих оков, Ян Птачек запрокинул голову, подставляя небу измученное пыльное лицо. Серые глаза с полуприкрытыми веками безразлично смотрели в одну точку. Вот бы разверзлись хляби небесные… Всё кончено. И поздно предаваться сомнениям. Подписанный четыре года назад protestatio Bohemorum остался лишь бумажкой, которой можно было подтереться, но ирония в том и заключалась — вместо результата получились лишь последствия. Защитил до последней капли крови закон Христа, ничего не скажешь. Но право — присоединиться к протесту было правильным решением, и не несущим ощутимых рисков, отчего достаточно легким. Однако после смерти Вацлава поддерживать гуситов — смертный приговор, потому что через месяц после кончины короля на абсолютно законных основаниях к власти пришел Сигизмунд Люксембургский. Минуя нас, судьба вершит дела: кто бы мог подумать, что обстоятельства сложатся… так? После всех тех усилий? Простой народ страдает от борьбы за власть и ничего не может с этим поделать, но когда ты шляхтич, прежде чем принять любое решение, посмотри, каких политических взглядов придерживаются твои соседи, чтобы однажды ночью не проснуться в осажденной и возможно горящей крепости. И одному Богу известно, в чьей шкуре проще. Как же сердцу претило всё то, что произошло с ним за последние несколько месяцев, но пан Птачек уже много лет был в ответе не только за себя. И тот день, когда из Штернберга в Ратае прибыл гонец, он не забудет никогда. Дым рассеивался, голоса слабели и вскоре угасли насовсем. Видать, сам господь уберёг гуситов от множества потерь; Ян отошёл от минутного забвения и удручённо наблюдал за тем, как пленных сажают в повозки. Кому не хватало мест, тому было суждено волочиться до Кутна Горы пешком, даже если собственные кишки придётся нести в руках. А бездыханные тела паломников остались лежать там, где настигла смерть: до мертвых дела не было никому. Про себя Птачек подумал, что без должного погребения они не останутся, но неприятное чувство взвесью царапало что-то внутри. Всё это просто неправильно. — Пан Конопиштьский! Придерживая шлем, через поле боя бежал одетый в цвета Штернберга солдат и на ходу прерывисто звал своего господина. Парень неуклюже подбежал, остановился перед всадником в нескольких метрах от Птачека и, переведя дух, выпалил: — У них подкрепление! — Сколько? — тотчас прогудел голос из-под забрала. — Тысячи две… с половиной, не меньше. Они строят укрепления на холме, там. Солдат указал направление взмахом руки. Всадник поднял забрало, обнажая суровое, в морщинах и щербинах, лицо. Густые усы и борода взмокли от пота, черные брови нахмурены. — Пан Птачек, иди сюда, — приказным тоном крикнул всадник, не потрудившись посмотреть в его сторону. Испытав укол самолюбия, Ян подавил нарастающее раздражение, привычно сжал ногами бока лошади, и та, повинуясь, неспешно направилась к командующему. На вороном коне важно восседал статный мужчина лет сорока, одетый в полный миланский доспех с ронделями. Дорогой блестящий армет, нахлобученный на панскую голову, украшали длинные птичьи перья. Облик его вполне соответствовал сути: Петр Конопиштьский из Штернберга был человеком до нелепого упрямства непреклонным и мог быть очень убедительным. Настолько, что после его увещеваний, которые звучали как приказ и тем и являлись, поступиться своими принципами и переметнуться оказалось гораздо легче, чем можно было ожидать от себя самого. Поступиться, переметнуться… Прогнуться, ты хотел сказать? — Пан, — устало кивнул Птачек, смотря безразлично, с толикой едва заметного презрения. Пётр же с исступлением и злостью уставился куда-то мимо Яна, вероятно испытывая крайнее недовольство. Неприятно, когда легкая победа оборачивается необходимостью предпринимать что-то ещё. — Собирай своих, будем переговоры вести, — насупившись, пробурчал он. Птачек усмехнулся, совсем невесело. Более того, показательно притворно — всю тщетность следующей своей попытки он остро понимал. — При всём уважении, пан. Если у них две тысячи человек… с половиной — а за холмом явно больше, — то нам разумнее будет отступать. У нас от силы тысячи полторы. Конопиштьский зыркнул на Птачека так, что по телу от головы до пят пробежала позорная дрожь. — Ты меня слышал. Я ещё только в страхе от кучки еретиков не бежал. — Слышал, — едко выдавил Птачек и развернул коня. Отыскав взглядом людей в ваффенроках желто-черного цвета, он хмуро направился к ним. По прошествии четверти часа солдаты под знамёнами Штернберга — восьмиконечной белой звезды на синем — и Ратае-на-Сазаве — двух скрещенных чёрных шпор на золотом — рядами выстроились близ холма, где новоприбывшие гуситы воздвигали баррикаду из камня, походящую на руины крепости. Ян осмотрел сооружение и представил себе картину, на которой толпа кое-как вооруженных людей, свято верующих в свою правду, надвигается сверху на своих врагов. Каковы шансы простых людей против конницы и тренированных пехотинцев? Учитывая, что их как минимум вдвое больше — один к трём. — Кто у вас тут за главного? — зычно крикнул пан Штернберга. Голос его эхом разлетелся и вскоре замолк. Тишину прерывало тихое бряцание доспехов, завывание обжигающего холодом ветра и тревожное лошадиное фырканье. Ян крепче сжал поводья; казалось, что пальцы в кожаных перчатках взмокли и изрезались. Наконец, на верхушке холма выросла тщедушная фигурка человека в бедной одежде. Такая ничтожная… — Говорить за всех буду я, — крикнул он. Птачек прищурился. Издалека мало что можно углядеть, но одно бросалось в глаза — лидер гуситов либо не был напуган, либо хорошо это скрывал. — Как зовут тебя? — спросил Птачек. — ...Отец Амбросий, — чуть погодя ответил мужчина. — Приветствую, святой отец. Моё и... — Замечательно, — громко и надменно прервал его Пётр, обращаясь к Амбросию. — Во имя законного короля, Сигизмунда Люксембургского — сдавайтесь. И никто не пострадает. Даю слово шляхтича. Священник не сдвинулся с места. Никак вспомнил поучительную историю про охранную грамоту Сигизмунда, которую тот выдал Яну Гусу перед тем, как позволить его казнить. Не то чтобы Сигизмунд не был способен на подлость — или малодушие, смотря как назвать нежелание вмешиваться туда, куда обещал, — но раз уж слово короля не стоит ни гроша, чего ожидать от аристократа, напавшего на почти безоружных людей? После короткой паузы, Амбросий крикнул в ответ: — Преимущество не на вашей стороне, панове. Встречное предложение: сдадитесь вы, и передадите нам пленных. — Поганый сброд, — процедил Конопиштьский — кажется, предложение гусита больно кольнуло его точно в дворянское эго — и потянул за поводья, чтобы лошадь развернулась. — Посылай кого-нибудь в лагерь, пусть пан Подебрад немедленно выдвигается со своими людьми сюда, — обратился он к Птачеку, не одарив его прямым взглядом. Ян нехотя кивнул. Откашлявшись, пан Штернберга спокойно осмотрел около тысячи воинов и громко начал говорить. Смеркалось. Ветер гнал тучи, стало совсем зябко. Птачек слушал приказы командующего вполуха и отчетливо понимал, что уверенность гуситов родилась не на пустом месте. И что приказы командующего возможно слышит не только их полк, но и вражеский. Перебивать он не столько не решался, сколько будто бы сам отчаянно желал поражения, однако кормить ворон будет не только Пётр, но и он сам, и его люди, и люди пана из Кунштата, которые не шибко торопились к битве. Не слишком ли высокая цена, чтобы утереть нос Петру из Штернберга? На холме что-то затевалось. Ян снова напряг зрение, чувствуя, как по шее холодной змейкой ползёт струйка пота. Сначала показалась пара фигурок, обрамлённая бьющим в их спины последним светом этого дня, потом ещё, и ещё. Так дюжина выросла в десятки, а то и сотни, и у каждой такой фигурки в руках виднелось по луку. В горле отчего-то вмиг пересохло. — Пан, — глухо прошептал Птачек. — Пан! — позвал он громче, пока не привлек внимание Конопиштьского. Тот недовольно посмотрел на Яна, затем изменился в лице — суровая физиономия вытянулась, — и проследил за его взглядом. В тот же самый миг, без единого звука, в темнеющее небо взметнулись сотни стрел и словно застыли, чтобы отразиться в широко распахнутых серых глазах. Забавно, подумал Птачек, как завороженный глядя вверх. Парализованный осознанием того, насколько ничтожна вероятность, что хоть одна стрела не достигнет своей цели. Разве он не предупреждал? Разве не говорил, что гиблое это дело, затевать сражение вблизи стратегически важного для гуситов города? Да какая уже теперь разница… Время возобновило свой ход и посеяло хаос на поле брани. Вот Пан Штернберг трубит отступление, и кавалерия волной уносится прочь от холма — пешим повезет меньше, разумеется. Вот лошадь Птачека, чуя беду, испуганно порывается куда-то по диагонали, а быть может шпоры вонзились в гнедые бока. Это по инерции — желание жить заложено в природе и зверя, и человека. Хочет он этого, или нет. В тот день Бог был на стороне чужих. Тех, кто должен был быть своими, но судьба распорядилась иначе. Первая стрела попала в шею, вторая между кирасой и наплечником, третья в ногу, а четвертая — в лошадь. На полном скаку с леденящим в жилах кровь криком несчастная животина тяжело рухнула, и последнее, что увидел Птачек — клочок истоптанной сотнями сапог и подков земли. А потом — пустота. Долго ли, коротко ли, но пустота отступила. Отхлынула бесшумной морской волной, и кромешная тьма потеснилась, сменилась мутным полотном. Слабое жёлтое пятно дьяволом плясало на грязной ткани, словно на разукрашенных сотнями рук церковных фресках. Разве изображают дьявола на стенах божьей обители? Нет, это привилегия святых и мучеников. Быть может, свет и тень сыграли с ним злую шутку? После заката разглядеть лики можно лишь при дрожащем свете свечи, желтом и уютном, и таинство становилось более интимным. Личным, будто вверяешь Богу свои печали и надежды в беседе тет-а-тет. Вот только сейчас казалось, что Бога здесь нет, и чьи-то глаза изучают его издалека. Виски сдавило; тупая боль заставила рот наполниться слюной. На языке расцвёл горьковатый металлический привкус: видать, до крови прикусил язык. Потерев влажный лоб ладонью, Ян приподнялся на локте и, ориентируясь на источник света, принялся искать справа что-то, чем можно утолить жажду. У полевой кровати действительно стоял столик, где почти догорела одинокая лучина. Рядом лежал бурдюк. Птачек слабо, но решительно потянулся к нему, схватил и с облегчением прижал к груди, радуясь маленькой победе. В тот момент ему было совершенно безразлично, вода там или вино, да даже если б и моча — казалось, что без жидкости на языке жизнь тотчас покинет его. К счастью или нет, это была вода. Жадно напившись, Птачек собрал остаток сил, подался вперед и свесил ноги с кровати. Нагие ступни что-то кольнуло. Неясным взглядом Ян выискал сапоги, ничком стоявшие у кровати, каким-то чудом добрался до них, натянул и не без труда доковылял до выхода из палатки. Снаружи его встретила темнота.

7 ноября того же года, окрестности Кутна Горы

Глаза постепенно привыкли к мраку, благо что в чистом небе отчётливо виднелась бледная луна да россыпь далёких звёзд. Лёгкие наполнились свежим ночным воздухом, подарив приятное чувство – жизнь ещё не покинула его тело, хоть сердце и билось как-то тяжко. Ян сделал пару шагов от палатки и только тогда почувствовал ноющую боль в теле: видимо, стрелы умудрились попасть прямо между пластин. Немудрено, ведь их был легион, как саранчи в последние дни Египта, и будь на то воля Божья, хладный труп его уже трясся бы в повозке на пути в Ратае. С этой мыслью Птачек, одной рукой держась за грубую ткань палатки, другой перекрестился и шёпотом поблагодарил Всевышнего за ещё один день на этой, пусть и грешной, земле. — Пан Птачек! — окликнул его кто-то знакомым голосом. Ян с надрывом вздохнул, словно воздух никак не шёл в легкие, и посмотрел на подошедшего к нему молодого человека. Улыбчивый темноволосый юноша с бородой — или скорее, с отчаянным желанием таковую отрастить, чтобы казаться старше, — был одет по последней моде, даром что дорогая одежда кое-где заляпана грязью. Голову его венчала зелёная шляпа с крапчатым перышком, а рука была заботливо перебинтована и прижата к корпусу. Свободной рукой он держал зажженный факел. Птачек кивнул ему в знак приветствия и отчего-то вспомнил, что очень не хотел брать мальчика с собой, не столько потому что он был почти ровесником его сына — что такое 17 лет? — сколько потому что это был Викторин Подебрадский из Кунштата, троюродный брат его жены Йитки. Нести ответственность за жизнь юного пана не хотелось, но Викторин так отчаянно хотел побывать в бою, что без устали увещевал Птачека, мол, «буду во всём помогать и даже оруженосцем тебе стану». Спорить с мальчиком оказалось делом неблагодарным и по той причине, что он был достаточно богат, и оттого влиятелен: двумя годами ранее Викторин унаследовал два поместья и фамильный замок от почившего отца. Кроме того, около сотни человек из Кунштата остались в полевом лагере в качестве запаса, то есть аппелировать к тому, что Викторин «будет только под ногами мешаться», не вышло. В свои пятнадцать лет Викторин был признан Провинциальным судом вполне самостоятельным для того, чтобы управлять своими владениями и представлять себя в высшем свете. То есть, парень был не только достаточно весомой политической фигурой, но мозговитым, прытким и упёртым малым, особенно для своих лет. Подобные черты характера и самому Птачеку не помешали бы: быть может, удалось бы отвоевать права на свои владения у Гануша лет так на десять пораньше. Как бы то ни было, в этом мальчике Ян видел родственную душу — читай, знакомое ослиное упрямство, — и физический облик кого-то, кто остался в прошлом. Что-то в животе похолодело и рухнуло вниз. Зря он об этом вспомнил. — Я тебе говорил в бой не лезть, а ты что? — без сил на негодование бросил Птачек. Мальчишка закатил глаза, и сделал это так, как делал почти всё — несерьезно. Как в нём уживались легкомыслие и ответственность Птачек совершенно не понимал. — Пан, я как только получил весточку — сразу же выдвинулся, — протянув первое слово, без обиняков пояснил Викторин и развёл руками. — Сам-то определись, надо было выезжать или нет. И вообще-то я тебя бездыханного тащил через то поле, потому что твоих людей как ветром сдуло, уж не говоря о храбрецах из Штернберга. — Прямо сам тащил, паныч? — Ну, мне помогали кончено, но чуть-чуть. Так что жду благодарностей. — И сам стрелу схватил, — на горьком выдохе заметил Ян, кивая на перебинтованную руку Викторина. Тот лишь скривился: свободной руки, чтобы пренебрежительно махнуть, у него не оказалось. — Да полно, пан. Сделаю вид, что ты сказал «спасибо». Продолжать обмен любезностями с молодёжью можно бесконечно, поэтому Птачек быстро перевёл тему: — Долго я был без сознания? — Почти три дня, — уже серьёзно сказал Викторин. — Два с половиной, да. Кстати, пока ты приходил в себя, тут пришло письмо. — Мне?.. — удивлённо спросил Птачек, вскинув брови. Дальше продолжать фразу он не стал, понимая, что одно единственное слово вырвалось случайно. Мальчику ни к чему знать, что у него на уме. — У гонца были какие-нибудь опознавательные знаки? — Нет, — ответил Викторин, в подтверждение своих слов покачал головой и вручил Яну пергамент. — Но уехал он в сторону Праги. Если он из Праги, насупившись, думал Птачек, развязывая узелок без печати на письме, то это может значить… ах, к черту гадать. Он с решимостью развернул пергамент — Викторин суетливо подсветил факелом, — и взгляд забегал по строчкам. Закончив читать письмо, Птачек медленно убрал его от лица и задумчиво вперился в никуда. Викторин вытаращился на него, затаив дыхание. Наконец, Ян перевёл взгляд на паныча и тихо, вкрадчиво спросил: — Ты написать кое-что сможешь? Не успел Викторин ответить — впрочем, судя по горящему взгляду, отказываться он не планировал, — как сзади послышались бодрые шаги, ломающие сухую траву. Ян медленно и спокойно обернулся, заведя сжимающую письмо руку за спину. Приближались две фигуры: одна статная, уверенная, другая же подобострастно семенила за первой, освещая путь хозяина факелом. — Птачек! И юный Викторин из Подебрад! — воскликнул Пётр и, по-хозяйски распахнув объятия, направился навстречу Яну. — Я уж было решил, что плохи твои дела, Ян. — Да я и сам бы так подумал, глядя на себя. Добрый вечер, пан. Ответив, Птачек неловко — от слабости и нежелания разговаривать, — усмехнулся и сделал почтительный шаг назад, чтобы избежать любых проявлений физической привязанностей от Конопиштьского. Тот, к счастью, будто в последнюю секунду осознав неуместность своего текущего настроения, остановился рядом с ними, прибоченился и широко улыбнулся. На мгновение вспомнилось то самое выражение его рябого лица, когда стало понятно, что та битва ничем хорошим не кончится. Пётр как будто забыл о пережитом позоре, но зная этого человека, Ян понимал, что это лишь фасад. Внутри Конопиштьского закипает такой гнев, которому лучше не вырываться наружу. — Здравствуй, пан, — поздоровался Викторин и вдруг зевнул, прикрывая рот обратной стороной ладони — пламя факела выполнило кульбит. — Застать Птачека в добром здравии мне удалось, и теперь, пожалуй, откланяюсь. Всем доброй ночи! Вот гадёныш, беззлобно подумал Ян — он бы и сам с удовольствием откланялся, — и, проследив взглядом за уходящим юношей, обратил всё своё внимание на Конопиштьского. — Чем обязан, пан? — спросил Ян, фальшиво улыбаясь. Стоять было тяжеловато, но приходилось держаться, чтобы не ударить в грязь лицом. — Да вот, проведать тебя решил. Юный Викторин настаивал на том, чтобы тебя домой везти, но я знал, что ты оклемаешься. У нас много дел. У нас, промелькнуло в уме. Как будто он ему крестьянин, которым можно помыкать. Ну нет, хватит. Пожалуй, это всё — Птачек и так пожалел о своём решении, и будет, наверное, жалеть до конца жизни, хоть и неустанно искал себе оправдание, и отношение влиятельного соседа вбило последний гвоздь в гроб их союза. Однако действовать сгоряча опасно. Кто знает, на что способен этот человек, если остаться с ним один на один? — Пан, премного благодарен за беспокойство и доверие, — осторожно начал Птачек, — но боюсь, мои ранения хуже, чем можно было ожидать. Возможно, заражение какое, или что. Пользы особой от меня не будет ни на поле боя, ни на встречах. Думаю, придётся вернуться в Ратае, по крайней мере пока не полегчает. Слова давались с трудом, как будто сил вовсе не осталось. Пётр ещё пару секунд смотрел Яну в глаза, затем снова улыбнулся и похлопал Птачека по плечу. Тот еле удержался, чтобы не упасть. — Что ж, будь по твоему, Ян. Твой отъезд надо отметить. Вашек! — Пётр обернулся и обратился к своему слуге. — Беги за особым вином. То, которое только для панове. Понял? Слуга по имени Вашек, которого, судя по худобе, и соплей перешибешь, нервно кивнул и кинулся обратно, вниз по дороге, выполнять просьбу господина. Птачек сообразил, что Пётр из Штернберга намеревался выпить здесь и сейчас, и жестом указал на вход в свою палатку, пока свет от факела Вашека не оставил их в темноте. Скромное убранство палатки включало в себя стол и пару стульев. Панове заняли по стулу, и Птачек пару минут слушал о том, что подкрепление из Нового Книна решило исход схватки, как происходило отступление через Влтаву, и что текущий лагерь решили разбить близ Бенешова, недалеко от замка Конопиште. Пётр планировал вести людей через Дивешов, Ратае, Углиржске и далее, чтобы через дня три-четыре наконец добраться до Кутна Горы, где сторонники Сигизмунда предложили организовать базу католиков в противовес пражским чашникам. Монолог пана продлился недолго: вскоре прибежал Вашек с мехами и двумя бокалами, спешно разлил вино и вышел вон. Пётр взял бокал в руку и кивком попросил Яна сделать то же самое. — Жаль, что так вышло, друг, — сказал он, внимательно наблюдая за тем, как Птачек сначала взбалтывает содержимое бокала, нюхает жидкость, затем делает скромный глоток. — Ты и твои люди очень нужны сейчас, чтобы не дать этому сброду лепрой разрастись на коже нашей страны. — Лепра… Считаешь, что инаковость это болезнь? — тихо и будто бы риторически спросил Ян, исподлобья смотря на собеседника. — Пан Птачек, болезнь — это то, что заставило одних людей выкидывать других в окно. — У чего были свои причины, пан Конопиштьский, — с нажимом ответил Ян. — Да брось, проблема не в королевском указе. И если бы не решение Констанцского собора, раскол бы потряс всю страну, но эти безумцы отрицают правду! — Не потряс бы, будь Сигизмунд более последователен в своих словах и действиях. — А что ему оставалось делать? Ждать, пока этот еретик не начнёт гражданскую войну? — Она уже здесь. Зато теперь можно обогатиться на пленных, да? Или ты с какой-то другой целью тащишь более сотни гуситов в Кутна Гору, пан? Несмотря на свой взрывной характер, словно спичкой поджигающися крайней взбалмошностью — вряд ли у настолько радикальных приверженцев чего бы то ни было голова устроена иначе, — Пётр сохранил спокойствие, поставил бокал на стол и сцепил пальцы в замок. Прищурился — взгляд колол не хуже заточенного кинжала. — А я ещё сомневался, быть может ты действительно поумнел и повзрослел с тех пор, как водился с этим сумасбродом Жижкой, и с отморозками Соколом из Ламберга и Сухим Чёртом, будь они прокляты… — О мертвых либо хорошо, либо никак, — слабым голосом пробормотал Птачек и откашлялся — в горле запершило. Прежняя мутная картинка перед глазами начала двоиться. — Предпочитаю правду. По-христиански, понимаешь? Ну да ладно, этот диалог ничего нового мне не открыл. Только дал уверенность, что я поступил правильно. — Пётр улыбнулся и тихо добавил: — Как тебе вино, пан? Слова Конопиштьского начали зудеть где-то меж извилин. К горлу подступила тошнота. — Слишком сладкое, — с трудом произнёс Птачек и запястьем стёр пот на лбу. Понимание пришло слишком поздно для побега, но в самый раз для того, чтобы раскрыть все карты. — Пытался заглушить вкус яда, да? И чем ты меня… травить... решил? Иуда… — Пойми меня правильно, Птачек, — елейным голосом начал Пётр. — Может я и предатель, но никогда не скрывал, на чьей я стороне и за кого веду войну. А вот ты… Именно такие как ты и сеют смуту в нашем славном государстве. То ты с раубриттерами якшаешься, за гуситов вступаешься, потом вдруг вспоминаешь, что ты шляхтич и колеблешься — поди испугался меня, да? — а это самое дурное, Ян. Когда не знаешь толком, во что верить. В любом случае, надеюсь, сынок твой посговорчивее будет, особенно когда узнает, что отца гуситы сгубили. Быть может, я б и не решился тебя убрать, но случай уж слишком удобный подвернулся. Кстати, у тебя и ранения то незначительные были, просто головой приложился. А твоё дурное самочувствие — целиком и полностью заслуга красавицы белладонны, да в таких дозировках, что и опытному лекарю трудно будет распознать, от чего на самом деле ты помер-то. — А если… а если я расскажу всё… своим людям… или Викторину… — пробормотал Ян, держась за край стола, чтобы не упасть. Из ослабевшей хватки на пол с легким шелестом упало письмо, которое Птачек так и не успел спрятать. — Судя по тому, что ты уже еле двигаешься, вряд ли ты до кого-нибудь доковыляешь. А к утру и говорить не сможешь – либо язык перестанет слушаться, либо дух испустишь. — Пётр усмехнулся и на выдохе поднялся на ноги. — Пойду прикажу писарю, чтоб сообщил в Ратае о твоей скоропостижной кончине. Опасно нынче с лошади падать головой вниз, знаешь ли… Закончив свою победную речь, Пётр хотел было уйти, но в последний момент заметил лежащее у ножки стула письмо. Без особой спешки пан поднял его, развернул и принялся читать с таким выражением лица, словно это не письмо, а сборник непристойных стишков. — «Пан Птачек, — ироничным тоном начал вслух читать Пётр, — во имя Господа нашего Иисуса Христа, призывающего нас твердо стоять за истину и защищать веру, за которую отдал свою жизнь магистр Ян Гус, да будет благословенна память о нём. Пишу тебе под покровом ночи в надежде, что послание это не попадёт в руки тех, кто позабыл слово божие и предал церковь его. Битва под Живогоште и скорбный исход сражения говорят о воле Божьей больше, чем любые слова. С тяжелым сердцем узнали мы о том, кто вёл людей на смертоубийство. В последнем письме ты писал, что не видишь иного пути, кроме как поддерживать законную власть, тем не менее нарушающую порядок в королевстве и угнетающую истинную веру. Однако, принимая во внимание твои прошлые дела, достойные поступки христианина и невыгодную позицию, в которой ты оказался, мы не хотим, чтобы обстоятельства сыграли с тобой злую шутку. Прошу тебя подумать о том, что ещё не поздно поддержать правое дело. С большой надеждой мы будем ожидать официальное подтверждение о намерении подписать манифест неповиновения. Это решение не просто поддержит нашу цель, но и подаст пример заблудшим душам. Рассматривай это письмо не как жест доброй воли, а как знак давней дружбы от тех, кто за тебя вступился и поручился. "Не бойтесь убивающих тело, но не могущих убить душу". Ян Желивский» Пётр усмехнулся, потирая черную с проседью бороду пальцами, со скучающим видом скомкал письмо и бросил Птачеку под ноги. — Чего и стоило ожидать. Вот и вся цена преданности вере. Сильного духом и твердого в своих намерениях купить нельзя, ты же продался за считанные гроши, потому что столько и стоишь, Ян Птачек. С издевкой Пётр поклонился, выдержав театральную паузу, и быстрым шагом вышел из палатки. Птачек словно заново обрел возможность кое-как двигаться, сполз со стула, с большим усилием встал на ноги и словно во сне, шаг за шагом, последовал за Конопиштьским. Первой мыслью было любой ценой добыть что-нибудь с острым концом — кинжал, нож, да даже если шпору, — чтобы вонзить ему в шею и смотреть, как кровь фонтаном хлещет, пока не вытечет до последней капли. Разве не поступил он в точности так, как должен был поступить не просто шляхтич, но человек, которому есть что терять? Разве не поступил он так, как следовало поступить подданному законного короля, пусть даже такого, как Сигизмунд? Заслужил ли он такую участь от рук влиятельного соседа? Нет, не заслужил. Это политика, а там где политика, там и игра, и зачастую — на выбывание. Не верил Конопиштьский в искренность Птачека, и нельзя сказать, что был неправ. Только с каких пор за неискренность вершат самосуд? На выходе из палатки Ян споткнулся о невидимую преграду и рухнул оземь. Сознание его впрочем не покинуло, и он принялся ползти вперед, хоть и отдавая себе отчёт в тщетности этой борьбы. Сухая трава перед глазами то сливалась в одно бурое месиво, то травинки расслаивались на две, три, четыре… Птачек задрал голову и увидел, как вдалеке пляшут огни костров, затерянные меж полускрытых мраком шатров. И снова голоса. Они поют песни. Девушки в простых платьях держатся за руки. Они водят хороводы. Их головы украшают не венки из полевых цветов, собранных заботливыми нежными руками, но терновые венцы. Кровь из ран тонкими струйками стекает вниз по щекам, заливает глаза. Им всё равно, они танцуют и поют: Čekám, čekám, měsíc svítí můj milý daleko jde среди танцующих пар, чьи глаза горят и улыбки цветут, несложно отыскать фигурку человека, будто нарисованного углем поверх ярких масляных мазков картины праздника жизни. он стоял, прислонившись спиной к расписанный стене и молча смотрел в свой бокал, вероятно пытаясь отыскать на его дне истину Až se vrátí, až mě obejme tehdy srdce zpívat bude наконец он поднял голову и заметил, что на него смотрят. и улыбнулся — голубые глаза засияли. сидя во главе стола рядом с невестой, он смотрел на него так, будто всё вокруг — накрытые столы, перебравшие дворяне, музыка и давящиеся от смеха гости, — если и существует, то померкло V zeleném háji, u potoka tam kvete růže, má… — Пан Птачек! Пан, очнись, пожалуйста… А он и не терял сознания. Просто видел то, чего не должен был. Голоса стихли, уступая место обрывкам мыслей и слов. — Я… да… — пробормотал он и одной лишь силой воли заставил себя сконцентрироваться, сфокусировать зрение на отчаянно трясущем его человеке. Ян попробовал осмотреться и понял, что сидит, прислонившись спиной к чему-то твердому. Перед ним стоял не на шутку взволнованный Викторин. Над его головой ярко светила луна. — Слава Господу, ты ещё соображаешь, — с заметным облегчением выпалил юноша и поправил плащ, в который Птачек оказался одетым. Викторин отошел на пару шагов и, приложив ладонь козырьком ко лбу, принялся что-то высматривать вдалеке. Ян проследил за тем, куда смотрит юноша, и напряг зрение. Под лунным светом, прямо у изгиба дороги, показался чёрный всадник. Лошадь трясла головой, в нетерпении стуча копытами о землю; черную как смоль гриву развевал холодный ночной ветер. Всадник оставался недвижим, и лица его видно не было, будто вместо лица у него бездна — всеобъемлющее ничто. — Там, — изо всех сил выдавил Птачек и постарался указать на всадника рукой. Викторин услышал, снова посмотрел вокруг и с тревогой взглянул на Птачека. — Там никого нет, пан, — сказал он мягко, с толикой грусти в дрогнувшем голосе. — У тебя галлюцинации от отравления. Ян снова посмотрел вдаль, на дорогу, но там и впрямь не было никого. — Кого мы ждём… в таком случае… — Помощь, — коротко ответил Викторин. — Помощь, — повторил Птачек и на мгновение закрыл глаза. он поднимается и уходит, оставляя невесту, свадьбу и гостей позади. кивком дает знак, что пора тайком сбежать, и с видом преступника, пока не пойманного на горячем, бежит из зала прочь. встреча близка и желанна. однако в тёмном коридоре замка пусто. он обернулся, чтобы посмотреть, откуда пришёл, но двери не было. вокруг больше ничего не было, кроме всепоглощающей тьмы … Ó, můj měsíc, stříbro mé když tě ztratím, co zbude mi? сквозь толщу тяжёлой липкой дрёмы продирались голоса — Живой? — Да, но отравление сильное. Неизвестно, сколько протянет. — Ясно. Спасибо, Викторин. — Береги его, ладно? — О себе беспокойся. Поспеши. Лица коснулись шершавые теплые руки. Птачек открыл налитые свинцом веки и снова увидел голубые глаза. Сердце дрогнуло — они же снова не исчезнут? — Живой, — произнес человек перед ним и погладил большим пальцем по щеке. Ян почувствовал, как на глаза наворачиваются непрошенные слёзы. Не пытаясь смахнуть их, он собрал последние силы и с облегчением прошептал: — Ты же… больше не бросишь меня… Индро?