Шиповник

О Боже, дух сломлен;

сокрушенное и раскаянное сердце

Ты, Боже, не презришь.

— Псалм 51:17

— Ты же больше не бросишь меня, Индро? С трогательным беспокойством в искреннем взгляде Индро слегка улыбнулся — на выбритом лице образовались ямочки, которые так и хотелось потрогать, — и погладил Яна большим пальцем по щеке. — Окстись, пан. Ты с чего такие мысли в голову то допустил, а? Как всегда, лучик света в тёмном царстве. Птачек прикрыл глаза, поддался накатившему чувству и накрыл ладонь Индро своей. Из небольшого окошка таверны их фигуры освещал ослепительный, почти белый свет раннего утра. Здесь тепло и безопасно. Потому что он рядом.

17 июня 1403 года, «Чёртово место»

— Да так… снится мне Сухдол иногда, — нерешительно сказал Птачек, очи к долу. — Эти комнаты пустые, перевернутые вверх дном, люди что тени, призраки. А над головой солнце светит, но не радостно. Не может быть радостно... В какой-то момент начало казаться, что никогда это не закончится, и не умрёт никто, но будет до конца времён вот так страдать. Как Богом забытые. Всё то время, что тебя не было, время текло так медленно, как если раз за разом переворачивать песочные часы и смотреть, как песок по крупице падает вниз. Пирамидка из песка растёт, пока не замирает, а потом заново. Я не дни считал, Индро, и не часы. А минуты… Господи-боже. Прости. Не знаю, что на меня нашло… Птачек отвернулся, попытался спрятать красное от стыда лицо, но Индро бесцеремонно развернул его за плечи к себе. Пальцы мягко впились в ткань, а та в кожу. — Да брось, не хватает только чтоб ты от меня скрывал, что на душе лежит. Так, посмотри на меня. В глаза посмотри. Ну, вот так. Чего ты молчал-то? С тех уже прошло то сколько времени? — Я же не девица какая, чуть что — сразу в слёзы… Стыд какой… — Ты человек живой, как все, хоть и знатный. Кровь может и голубая, а кишки такие же, и скручивает их от страха так же. На меня смотри, Ян, — по хозяйски, строго и снисходительно, ловя всё ускользающий взгляд Птачека сказал Индро. Наконец он обнял его лицо ладонями, вынудив Яна смотреть ему в глаза, и начал рассматривать так, как будто пытался запомнить каждую черту. Каждую родинку, морщинку, шрамик, каждый порез от бритвы. Не для факта, чтобы вспомнить через много лет в мельчайших подробностях, а для удовольствия — здесь и сейчас. Налюбовавшись, он улыбнулся той улыбкой, которая не от веселья озаряет лица, а от желания во что бы то ни стало растопить холодную тоску близкого. — Не смей это со мной — стыдно не стыдно, — хорошо? — Тогда не смей умирать раньше, чем я, понятно тебе? — шутливо огрызнулся Ян, тщетно пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза слёзы. Индро растерялся — изменился в лице, из тёплого в тревожное, — и сначала принялся стирать слезы костяшками пальцев, затем подался вперед. Ян почувствовал тепло его дыхания на своей коже. Двумя руками Индро взял его ладонь, сжал крепко и доверительно сказал: — Я больше тебя не оставлю. Никогда. Слышишь? Что бы то ни было. Я буду рядом. Обещаю. Птачек хотел ответить, что давать обещания, которые вряд ли исполнишь, как минимум недостойно, но промолчал. Он застыл, не мог пошевелиться, ошарашенный и восхищённый, не мог и не хотел разрывать прикосновение, которое кололо смущением и грело лаской, и стоял бы так, наверное, до пришествия Господнего… Но было не суждено. Послышался скрип петель — оба вздрогнули, пришлось поспешно оторваться друг от друга и сделать пару шагов в разные стороны. Дверь с улицы в общий зал с треском ударилась о стену, и на пороге появился посвежевший, с иголочки одетый, в необыкновенно приподнятом настроении Ян Жижка из Троцнова, человек, с которым лучше не спорить (да и не то чтобы хотелось). Правый глаз его всё ещё был перебинтован — но уже свежей повязкой, — с того самого раза. К слову сказать, больше об инциденте никто не говорил: не то из вежливости, не то боязни получить по шапке. Впрочем, невидящий глаз никак не мешал Жижке радоваться жизни — судя по влажным и аккуратно постриженным усам, атаман проснулся с утра пораньше и навёл себе красоту. — Приветствую, молодежь! — поздоровался он негромко, и в своей обычной манере — с достоинством, размеренно, — прошёлся вдоль стола. — Рановато явились. Пока Гинек не очухается и остальные не подтянутся, толку начинать нет. Или вы тут уже что-то задумали? Звуки его шагов находили отклик в замирающем сердце. И Индро, и Ян чудом сохранили каменные выражения лиц, лишь венка на лбу Птачека предательски дрогнула. Первым, как всегда, открыл рот Индро, скорее всего, не имея ни единой оформленной мысли в голове: — Мы кое-что выяснили, но, думаю, лучше дождаться совета. — А я то думал вы двое только пьёте, по бабам ходите да на охоте развлекаетесь, а тут вон оно как — даже выяснили кое-что, — расхохотался Жижка. — Ты пыл-то поумерь! Совет — сильно сказано. Индро с Яном переглянулись — и Бог с тем, что их совместное времяпрепровождение кто-то считает попойками, прелюбодеянием и дичекрадством, — атаман совсем двинулся на радостях. После того, как Сигизмунд второпях покинул Богемию, пусть и с их злосчастным серебром, Жижка повеселел так, как будто Вацлав вовсе не сидит взаперти в Вене, а Руперт Пфальцский не тянет ручки к Богемскому престолу. Как человек небезосновательно уверенный в своих силах, Жижка наверняка считал, что вызволить Вацлава не составит труда. Как он собрался договариваться с австрийской знатью, которая вряд ли рискнёт помогать им — загадка, но кем был бы Ян Жижка, если бы у него не было плана? Что-либо сделать Индро с Яном не успели: со стороны лестницы к комнатам быстрым шагом вышел хмурый как осенняя тучка Гинек из Кунштата и Евишовиц по кличке Сухой Чёрт — раубриттер, хозяин подаренного ему Прокопом Люксембургским замка Рабштейн и просто самый меткий стрелок Богемии. Да, даже после того раза. И, что удивительно — трезвый, как монах на постриге. — Доброе мать его утречко, — проворчал он, рывком отодвинул стул, сел за стол и подпер ладонью испещренную щёку. Тонкими длинными пальцами другой руки он принялся постукивать по деревянной столешнице, отбивать ритм немой ярости. Под аккомпанемент стука в помещении воцарилось молчание. Пару секунд поизучав Чёрта, Жижка подбоченился, хмыкнул, словно не мог подобрать слов, и как будто невзначай спросил: — Чего набычился, Гинек? Стряслось у тебя что-то? Сухой Чёрт заметно попытался не надуться, как малое дитя, отчаянно желающее поделиться невзгодами, но упорствующее по веской, ему одному известной причине — и именно это у него и получилось. — Этот гад мне снится уже, — наконец выдал Гинек, — клянусь Богом, я ему жизнь подпорчу, и когда подыхать в канаве будет — землей присыплю. По выражению лица Гинека стало видно, что ему действительно полегчало, но остальным присутствующим от этого ни легче, ни яснее не стало. Птачек задумался и потер подбородок, а Индро озадаченно почесал затылок и неуверенно, но в то же время непринужденно спросил: — Ты про Сигизмунда? Гинек покосился на него безрадостно, будто с укором — как вообще можно не понимать, про кого он говорит? — отвернулся и махнул рукой. — Этот ещё своё получит, — буркнул он. Жижка покрутил кончик уса пальцами и прищурился. Птачек с пониманием кивнул. — Про Альбрехта Австрийского говорит, — пояснил Ян. — Поганец, — продолжил Гинек, — это из-за него Вацлав и Прокоп в заточении! — Да остынь ты, Господи! — с ноткой раздражения бросил Жижка. — Ты же понимаешь, что Сигизмунд ему горы золотые посулил? Не удивлюсь, если ещё и угрожал. У Сигизмунда талант и обещать, и давить… — Да мне плевать, всё равно достану его и придушу. — Невероятно, — едва слышно произнёс Жижка, неспешно удалился, оставив Индро и Птачека на произвол судьбы, и спустя несколько томительных минут — а находиться рядом с трезвым Сухим Чёртом было даже несколько боязно, — вернулся с кружкой пива. — На, выпей и успокойся. Чуть завидев принесённую для него выпивку, Гинек упрямо замотал головой. — Нет, нет и нет, с этого дня и до смерти этого ублюдка я не пью. Ни капли в рот не возьму. — И что планируешь делать? Судя по тому, что едва и кое-как сдерживаемое неистовство вмиг обратилось ступором, Гинек планировал не иметь ни малейшего понятия, что он будет делать дальше. Простой вопрос побудил его к раздумьям — взгляд забегал. — Да я ему… да я… да я ему торговые пути перекрою! Вот так вот. Что б в Вене жрать нечего было. — Хм… идея-то хорошая. Мелкие пакости могут ослабить внимание Альбрехта к Вацлаву. — Мелкие?! — возмутился Гинек. — Да я ему такое устрою… — Устроишь, ещё как. А пока давай не будем горячиться? Посиди, успокойся, смотри какое пиво свежее… С лукавым видом Жижка подвинул кружку к Гинеку поближе. Тот покосился на кружку и снова помотал головой, потом сделал вид, что совершенно безразличен к выпивке, а вскоре — незаметно — благоговейно обнял кружку ладонями. Решив, что ситуация урегулирована, Жижка удовлетворительно кивнул. — Что у нас ещё на повестке дня? Парни? Выкладывайте. Что-то придумали? Птачек вдруг скорчил кислую мину и деликатным покашливанием вызвался говорить. — Да что тут придумаешь… По поводу денег, которые нам обещали союзники. Так как Анна из Вальдштейна по очевидной причине поддержать нас больше не сможет, я написал Гашеку, который сейчас их фамильное поместье занимает. Пока не ответил, но чем чёрт не шутит… Потом, союзник, который стоил нам... меня… Бочек из Подебрад, хоть и в славном расположении духа — у него сын родился, — сказал, что уговор есть уговор, и поддержит финансово он нас только тогда, когда состоится свадьба. — А в чём загвоздка? Не после рождения внука же, — безапелляционно рассудил Жижка. — Нам нужно как можно скорее обжиться средствами — не ровен час, Сигизмунд снова объявится. Это может в любой момент произойти, а нам даже людей, которых на разведку можно послать, нанять не на что! А информация это что? — Да-да, Praemonitus, praemunitus, — со скучающим видом пробормотал Птачек и принялся показательно разглядывать подпорную балку под потолком. Жижка посмотрел на него красноречивым взглядом, холодным, словно острая льдинка. — Паныч, ты меня конечно прости, но эка печаль — на богатой и красивой девке жениться. Заливать про то, что такова судьба твоя с самого рождения, я не буду, этим наверняка уже Гануш озаботился. Но ты давай уже, решайся. И деньги получим, и на свадьбе погуляем. — Соболезную, — промямлил Гинек и отхлебнул из кружки. — Бывал я как-то женат, так добра не было с этого. — Ты? Женат? — ахнул Индро. Птачек прыснул в кулак. — Да, а что? — Гинек простодушно пожал плечами. — В своей привлекательности не виноват, да и доля аристократа такова, как Жижка и сказал. Аннушка моя рано ушла, да упокоится её душа, бедняжки. А я ж привык уже к ней. И понял тогда, что брачные узы это не для меня… — Почему ты трезвый говоришь то, что обычно рассказывают пьяные?! Сейчас парня напугаешь, так он вовек не женится! — тихо и грозно процедил Жижка. — Я, в отличие от некоторых, с молодежью опытом делюсь. Начало премудрости — страх божий, между прочем. И ты, вместо того чтобы на пацана давить, лучше бы про себя рассказал. Ты ж два раза был женат, и оба на Ка… Разбраниться на почве разошедшихся по поводу женитьбы мнений Жижка с Чёртом не успели: послышался робкий стук, и пару секунд спустя дверь притворилась, являя слегка испуганное лицо одной из местных работниц. — Панове, — тихо позвала она и, не решаясь зайти, в чуть дрожащей руке протянула через порог письмо. — Тут передали вам… — Кто? Кому конкретно? — скрестив руки на груди, спросил Жижка. Индро спохватился и забрал письмо. Он тепло улыбнулся девушке из привычки и только — та чуть расслабилась, улыбнулась Индро в ответ и покачала головой. — Не знаю, пан, — пробормотала она и скрылась. — Простите! — Убежала, — беспристрастно констатировал Индро. — А ну давай его сюда, — оживлённо крякнул Гинек, — это мне, как пить дать! Пожав плечами, Индржих отдал ему письмо, и Гинек, покрутив скрученную в трубочку бумагу, начал разглядывать печать. — От кого это? — с любопытством спросил Птачек и подошёл поближе. — Не знаю, там на печати герб с козлом каким-то… На короне... — хмыкнул Индро. — Неужто от Яна Сокола весточка? — усмехнулся Жижка. — А ну разойдитесь, коршуны! Моё письмо, не подглядывать! Несмотря на зловещий вид Чёрта, Жижка не сдвинулся с места, но и попыток подглядывать не предпринимал. Индро отошёл на почтительное от стола расстояние, а Птачек тихонечко сделал пару шагов влево и, вытянув шею, чтобы из-за плеча Гинека хоть что-то углядеть, принялся читать: «Здравствуй, Гинек! Давненько не списывались, друг. Надеюсь, моё письмо застанет тебя в добром здравии, если застанет вовсе: тебя тяжело поймать. (Каламбура не планировал, но вымарывать не стал.) Слышал, что в Богемии Сигизмунд зря времени не терял, поэтому и пишу тебе из славного города Брно, чтобы сообщить — то, что осталось от его войск, видели на пути к южной границе Моравии. Судя по волнениям в Венгрии, он возвращается в Буду. Наверняка пройдет через Братиславу, думаю, не раньше июля. Мне так и не удалось прознать, как там Прокоп. Да и как он может быть, взаперти-то? Дурного ему не сделают, как и Вацлаву, но… сам понимаешь. И вот тебе новости, если ещё не слышал. Замок Стара Дуба захвачен знаешь кем? Да, Зоул постарался. Так что тебе решать, водить с ним дружбу дальше или нет — он выбрал другую сторону баррикад. Сам я направляюсь в ваши края, повидаться. Не обещаю, что это будет скоро. С кое-кого должок в Праге спрошу, а после быть может и свидимся с тобой. Знаешь что? Снова под Богом хожу: епископ Оломуцкий простил нам с парнями тот грешок. Как-то легче на душе стало. Быть может, коли помрём, так в рай попадём…» — Эй! — смотря назад через плечо, воскликнул Гинек, скорчил недовольную мину и с громким шелестом опустил письмо на стол. — Птачек, ты чего зенки вытаращил? — Я просто тут стоял, — с натуженным спокойствием ответил Ян и, показав ему ладони в знак своей невиновности, отошёл и встал рядом с Индро. Гинек с подозрением прищурился и, убедившись, что Птачек больше не подсматривает, продолжил читать. Всем присутствующим пришлось вежливо подождать, пока Гинек читал, хмуря брови. Закончив, он свернул письмо в трубочку и заткнул за пояс. — Ну и что Сокол поведал? — спросил Жижка. — Пишет, что Сигизмунд на юг движется. — Прежде чем продолжить, Гинек с явным удовольствием допил пиво и со стуком опустил кружку на стол. — Скорее всего остановится в Братиславе и потом в Венгрию отправится. Значит, у нас в запасе точно есть пара месяцев, пока он будет искать союзников и клянчить деньги на новую военную силу. Была б мамка его жива, так он бы и её заложил. — Ему ещё придется разбираться с Владиславом, — сказал Индро, потирая подбородок. — Есть слух, что он подкупил епископа. И вряд ли Сигизмунд оставит это без внимания. — Как будто сам имеет право на венгерский престол, — презрительно сказал Птачек. — Благодаря жёнушке своей, к сожалению или счастью, имеет. И если бы Сигизмунд делал что-либо с опорой только то, на что он имеет право, мы все бы сейчас здесь не находились, — отрезал Жижка, тем не менее слегка впечатлённый знаниями молодёжи. — Продолжим. Что у нас ещё? — Рутхарды готовы оказать поддержку, — сказал Индро. — Пани Роза недурно подкована в логистике, а у пана Рутхарда какие-никакие, но связи. Смогут подсобить, но вот лишнее звено в виде кого-то из нас ни к чему. Думаю, напрямую с Лихтенштейном будут работать. Потом, я писал пану Дивишу. Он с пани Стефанией, супругой своей, переехал в Прагу, чтобы сподручнее было свои обязанности бургграфа исполнять. К тому же, их замок всё равно не очень пригоден для жизни после осады Тальмберга. Ответа я пока не получил. — Дальше, — удовлетворительно кивнув, сказал Жижка. — По поводу Эрика, — снизив тон, мрачно продолжил Индро. — На днях заглядывал в таверну Желева, и там поговаривают, что видели подозрительного мужчину в белой броне. Вряд ли это кто-то другой. Судя по всему, с Сигизмундом он не ушел, и кажется что остался только по одной причине — закончить своё дело и отомстить мне за смерть Иштвана. — Хочешь выследить ублюдка? — будничным тоном спросил Жижка. Индро с сомнением хмыкнул. — Не решил пока, — честно ответил он. — Ну, сюда он не сунется, если не хочет болт промеж глаз получить, — вклинился Гинек и довольно ухмыльнулся. Пока он говорил, в таверну зашёл сонный Янош и сел за стол у окна. — И да, Эрик — ещё одна причина, почему вам двоим лучше собрать вещички и отчалить в Ратае. — Дельная мысль, — кивнул Жижка. — Значит, подытожим: Чёрт, Янош и Кубенка едут в Рабштейн… — Так и знал, что-то да пропустил, — прокомментировал Янош, зевая. — … Индро и Ян едут решать дела со свадьбой. Также было бы неплохо знать, как обстоят дела у Рацека и Гануша, так что буду ждать от вас весточку. Не теряйте связь с теми, кто может и будет вкладываться в наше дело. Возможно стоит попробовать поговорить с герцогиней Гёрлица, юной Елизаветой, пока она не попала под влияние Сигизмунда. Если не уже. Я же останусь тут. Будем с Катериной следить за обстановкой. Она уехала в Кутна Гору за новостями — теперь, когда Сигизмунду не до Богемии, Совет вздохнул полной грудью и кто-то может переобуться. Посмотрим, кто сохранит ему лояльность. Гинек, держи меня в курсе, если удастся свидеться с Соколом и он поделится своими планами на будущее. Он вряд ли захочет оставаться в стороне, как и в тот раз. Так или иначе, не буду говорить, что расслабляться нельзя. С осады Сухдола прошло всего-ничего, вы имеете право на отдых. И да, Птачек. Ждём приглашений на свадьбу. — Ладно-ладно, — отмахнулся Птачек почти не смущённо, — если все будут прилично себя вести, то приглашаю уже сейчас. — За Кубенку отвечать не могу, — с хохотом заметил Гинек, затем вдруг нахмурился и сказал: — Погодите, а где он? — И Богута, кстати, — добавил Индро. Янош тяжело вздохнул и ответил: — Они всю ночь пили за вон тем… сараем. В смысле, мы вместе начали, но я потом спати пошел, после того как Богута начал учить Кубенку латини. Ну Индро и Ян подтвердят. Вот я потом проснулся утром, голова болит немножко. А эти двое всё сидели. И сейчас сидят возможно. — А вы двое что там забыли? — с подозрением спросил Жижка. Птачек уже было открыл рот, чтобы возмутиться, что за ними все кто ни попадя следят, но Индро снова оказался быстрее. — Да Барбос разбудил сначала его, потом меня. И гавкал, звал куда-то. Привёл к сараю. Ну мы в общем мы честно хотели убедить их не выпивать перед собранием, но решили что это бесполезно. — Ясно, — вздохнул Жижка. — Собрание окончено. Янош, введи потом Кубенку в курс дела, когда он протрезвеет. А вы, пан Птачек, с Индро забирайте ка священника вашего и езжайте домой. Скоро увидимся.

17 июня 1403 года, к северу от Ужицы

Закатное солнце обнимало кроны деревьев, небо украдкой красил вечер. Птичьи песни сменились ноктюрнами, воздух остыл. Ветер ласково трепал траву и цветы, шелест неразборчиво шептал на языке природы. День лениво клонился ко сну. Трое всадников остановились на перекрёстке. — Не думал, что вернусь домой с мыслью «Господи, неужели это всё позади», — сказал Богута на выдохе и потрепал коня по холке. Взгляд его устремился вдаль, не то на церковь, не то к горизонту. — Никто не думал, — ответил Птачек и тоже вздохнул. — Ближайшие пару дней планирую предаваться бесконтрольному кутежу. — Homo proponit, sed Deus disponit, — изрёк Богута и улыбнулся. — Мало ли, Гануш опять вас к кому-нибудь с письмом отправит… — Типун тебе на язык, Богута, — с горечью воскликнул Индро. — Без шуток. Мне уже есть, что внукам рассказать — больше не надо… — Богута, — вдруг сказал Птачек с необыкновенной серьезностью, разбивая весёлый тон беседы. — Хочу тебя попросить кое о чём. — Если смогу, то конечно. — Благославишь нас на моей свадьбе? — Ты серьезно? А как же ваш священник, не обидится? — Да пусть обижается. Хочу, чтобы ты там был. Мне спокойнее будет. — Если честно… только Ганушу не говори, что я сказал, хорошо? — Давай говори скорее. — Он уже попросил меня об этом. — Вот же вы… И чем аргументировал? — Не поверишь. Сказал, что тебе так будет спокойнее. — Индро, я что, настолько предсказуемый? — Отнюдь, пан. Ты какой угодно, но не предсказуемый. — Ладно, друзья, что-то я устал. Пора домой. Бывайте. И берегите себя, хорошо? После короткого и теплого прощания, с толикой светлой грусти, будто разрывая связующие нити, один всадник отделился и поехал налево, а двое других — по склону вниз, к Ужицкому потоку. Лошадиные копыта вдребезги разбивали водную гладь, и солнечный свет в её отражении. У холмного подножья пришлось замедлиться — гнать лошадей в горку было ни к чему. Вместе с тем, Птачек покосился на Индржиха, невольно задержал взгляд на задумчивом лице. В груди появилось тянущее чувство — если не закрыть волнующие вопросы сейчас, казалось, что по прибытии в Ратае жизнь прежней не будет. Да и не была с тех пор с как они выехали в Троски тем приятным апрельским деньком, не предвещающим ровным счетом никакой беды. — Ловко ты это с Барбосом придумал. — Ты о чём? — Ну, утром, когда Жижка спросил. — А. Чушь получилась, но главное что вопросов никто больше не задавал. А то подумали бы ещё Бог весть что. Бог весть что?.. Это он о чём? Внутри всё похолодело. Птачек сглотнул скорее печально, чем нервно. — Индро, — осторожно позвал он. — Слушай… А ты знаешь, что пани Стефания на сносях? — Знаю, — тихо сказал Индро, не сводя взгляда с дороги. Ян вскинул брови. — И… Что ты об этом думаешь? Индро насупился, мышцы челюсти напряглись. — Если ты хочешь что-то сказать прямо, пан, то говори. К чему эти экивоки? — Просто хочу сказать, что… Мы же можем друг с другом делиться… Ты же знаешь? — Если бы мне было, о чём рассказывать, то я бы рассказал, пан Ян. И так же как я все, я рад, что у пана Дивиша будет долгожданный наследник. — У пана Дивиша? Индро сделал вид, что последнего вопроса не слышал. Добравшись до верхушки холма, он схватился за поводья покрепче и сказал: — Кто последний до перекрестка, тот деревенщина. Едва сдерживая задор, Индро широко улыбнулся и пришпорил лошадь. Сивка рванула вперед. Птачек сначала остался на месте, и лишь убрав несчастный вид с лица, погнал коня вслед за Индро. Совсем не то он хотел сказать, но нужные слова всё вернелись на кончике языка и никак с него не срывались. У тальмберского потока Индро притормозил, слез с коня, снял кожаные перчатки и засунул в седельный мешок, подмигнул Птачеку и побежал вдоль русла в лес. Заинтригованный, Ян потратил минуту на то, чтобы отвести лошадей в сторону и рысцой побежал за Индро, который уже скрылся из виду. Но не успел он и десяток шагов сделать, как Индро выскочил из-за дерева и начал брызгаться водой. Возмущенный таким вероломством, Ян в долгу не остался и, зачерпнув побольше, обдал Индро водой. — Ах ты! С разбегу Индро повалил Птачека в воду с явным намерением мутузить его, но, оказавшись сверху, склонился над ним и снова, как утром, принялся рассматривать его лицо. Чутким движением огрубевших пальцев он зачесал потемневшие от воды волосы Птачека назад. Мгновение замерло прежде чем Индро отпустил его, вскочил и снова побежал. — Как дитё малое, ну! — крикнул Птачек ему вслед и погнался за ним. За солнечным сплетением недосказанность мешалась с бурлящей радостью и медленно выкипала. До Ратае они ехали, обсуждая всякую чепуху, пока перед самыми воротами Птачек не остановил коня и снова не позвал Индро. Тот тоже остановился и развернулся. Немой вопрос застыл в его лазурных глазах. — Индро, — вкрадчиво повторил он его имя и в нерешительности поджал губы. — Всё-таки, давай поговорим о на… — Нет, — отрезал Индро. — Что «нет»? — Не надо, Ян. Пожалуйста. На его лице на мгновение отразилась глубокая, как соленые морские воды, тоска. Этот миг был настолько мимолетный, что Птачек решил — ему же показалось, да? Был ли смысл апеллировать к тому, что исчезло так же быстро, как и возникло? Было бы это уместным?.. Птачеку ничего не оставалось кроме как кивнуть... И думать о том, что Индро впервые назвал его просто по имени. Наверное, лучше было бы заехать в город с другой стороны, чтобы отсрочить неминуемое, но кто ж знал: у восточных ворот их встретил сам Гануш. Он был как всегда чуть навеселе (не всегда понятно, сколько им было выпито вина и было ли вовсе) и манерой держаться выражал сложную смесь из спокойной уверенности и деловитой суетливости. За прошедший месяц он ни капли не изменился, разве что красовался в новеньком расшитом камзоле. Подозрительно роскошном, если знать, что без повода Гануш не наряжается. — Уж доложили мне, что вы явились, — довольно сказал он, руки в боки. — Вас аж с постоялого двора видно было, носитесь как угорелые. Идите, коней оставьте в конюшне, о них позаботятся. Умотали бедных. Всё носитесь и носитесь, честное слово. — Да-да, дядя, вот он я, готовый жениться приехал, — показав Ганушу открытые ладони в знак капитуляции, сказал Птачек. — Можно начинать подготовку, я даже не буду чинить препятствия. Просто посижу в углу, обещаю. Закончив предложение, Птачек вдруг заметил, что за спиной Гануша, во внутреннем дворе Пиркштейна, что-то затевалось. Батраки таскали туда-сюда предметы неясного назначения, слышался стук молотков. Двор выглядел не просто прилично, что и Папу Римского не стыдно в гости позвать, но и празднично. — Да мы уже заканчиваем, дражайший пан Птачек! — хохотнул Гануш, взмахом руки презентуя результат своих трудов. — Я уж приглашения приказал разослать! Через две недели уже женатый будешь! Сердце Птачека обрушилось в пятки.

Ноябрь, 1419 год, где-то под Прагой

В темной лесной чаще стоит церквушка, так сильно напоминающая ту, что стоит в Ратае. Внутри тихо и спокойно, лишь уханье совы эхом отдаётся далеко-далеко. Над треснувшим алтарём к стене прислонено распятие, но фигура Христа исчезла. Лишь кисти рук, прибитые гвоздями, остались висеть, словно сухие коренья. Теперь эти руки не могут ни благославить, ни проклясть. У церквушки нет крыши. Сияющие крупицы звёзд рассыпаны по небу, безразлично взирающие снизу вверх. Ян опускает голову и видит, что и стены пропали, а вместо алтаря перед ним стоит прекрасный олень с ветвистыми рогами. Он топчется копытами о знамя с чёрно-жёлтым гербом. Наконец, олень поворачивается мордой к нему и взгляд его, словно человеческий, застывает. Взгляд чёрных звериных глаз пробирает до глубины души. Ян всматривается в его глаза и слышит двутональный голос, говорящий прямо у него в голове: Ты говорил, что это грех, но как вдовец льёшь слёзы над пустой могилой Жгучая рвота подкатила к горлу, заставила согнуться над краем кровати и тяжело извергнуть. Стрельнуло в центре головы, будто острым предметом поскребли меж извилин. Казалось, что глаза сами с собой возьмут да вывалятся: содержимое желудка прошло и через нос, причиняя острую мучительную боль. Вскоре агония отступила, подарила надежду на жизнь. Он ведь жив? Спохватившись, Птачек судорожно утёр рукавом размазанную по лицу рвоту и осмотрелся. Зрение больше не подводило, но потусторонний страх холодил затылок. Он вперился в темноту, ожидая хтоническое нечто из недр земли, но когда глаза привыкли, неведомые ужасы исчезли, и на их месте возникло лишь то, что было на самом деле. Из небольшого дверного проёма серебряный лунный свет ковром падал на пол у порога, окрашивая камни и гальку в молочный жемчуг. Справа от входа стоял старый деревянный стол, никем нечищенный, засаленый, заставленный целой и не очень утварью, а ближе к кровати — покосившийся стеллаж со склянками и скромно выглядывающими корешками безымянных книг. Пахло сырой землёй, травяными настойками и, закономерно, кислой рвотой. В землянке — явно не в дворцовой палате — было холодно, но Птачек понял, что совсем не замёрз: он оказался накрыт овечьей шкурой, которая сползла на ноги, когда его тошнило. Было так тихо, что лишь едва слышное завывание ветра вдалеке возвращало к реальности. Птачек попытался встать, но не смог — накатила слабость, будто тело его что мешок, набитый камнями, и вместе тем лёгкий, словно птичий пух. Птачек повиновался немочи своего тела, прилёг обратно и прикрыл глаза. В затуманенной голове перьевыми облаками проносились мысли о том, что он сейчас слаб и беззащитен, и если кто решит этим воспользоваться, то судьба его незавидна. Но не могло не радовать одно — он всё-таки жив, и это не предсмертный морок. Он всё ещё жив, хотя не должен был: скорее всего, Пётр начал травить его ещё до битвы у Живогоште. Возможно, беладонна уже украсила вкусом смерти то приторное вино на военном совете перед нападением. Птачек отчего-то подумал, что судьба Конопиштьского ему безразлична и зла он на него не держит, по крайней мере пока не поправился: не время для мести. А вот смог ли Викторин со своими людьми незаметно покинуть лагерь — вопрос. Пока он лежит невесть где, что происходит в Ратае и Польне? Что зачинается в Праге? Как там Гинце? Йитка? Как Ружена? Что вообще творится за пределами этой землянки? Это точно не морок?.. Быть может, нет никакой землянки, и всё, что он видит — фантасмагория, исполненная его умирающим сознанием. Подумав так, Птачек открыл глаза и бесцельно уставился туда, где за толщей тьмы над ним нависал потолок. Положив ладонь на холодный влажный лоб, Ян попытался встать ещё раз, но снова не получилось. Пока он тщетно копошился, за порогом послышался слабый шум, выдавая чьё-то присутствие. Даже сейчас внутри Птачека зашевелился полураздавленный туфелькой госпожи Фортуны червячок самосохранения. Бежать всё равно не получится, подумал он, и просто замер в ожидании. В дверном проёме показалась тёмная бесформенная фигура. Это была женщина, недвижимая, словно статуя из камня, или идол из дерева. Пальцы её сжали перекладину; черт лица не различить. Меж рёбер затрепетало усталое сердце. Птачек сглотнул и немного расслабился: он вспомнил что-то такое, что зябкими зимними вечерами рассказывала ему мама.

В то время снега и льда, долгих сумерек и ночей, правила Морена