Что тебе снится?

      Твоя рука.              Все начинается с нее.              Сяоши дремлет в автобусе на его плече, и Лу Гуан гипнотизирует взглядом руку, которая лежит на его бедре.               Чэн Сяоши последнее время мается от бессонницы по ночам и поэтому засыпает буквально при любом удобном случае и в любом мало-мальски подходящем для сна месте.              Сегодня — Лу Гуан его удобный случай.               И, судя по всему, плечо Лу Гуана — очень даже подходящее для сна место.               И пока голова Чэн Сяоши покоится приятной тяжестью на плече Лу Гуана, рука Сяоши…              Что ж, она ощущается на бедре Лу Гуана не менее приятной тяжестью.               Твою мать.               Они все еще в автобусе. И в нем объективно тепло, и, кажется, нужно попросить водителя, чтобы убавил жар, потому что… разве должно быть так жарко в разгар осени?              Потому что бедро Лу Гуана горит.               И Лу Гуан думает: это ничего. Он молод (хотя ему двадцать один, а не пятнадцать), физиологически сексуально активен (хотя ни с кем не спит), и некоторые недостойные мысли посреди бела дня в междугороднем автобусе — это нормально. Такое случается.              Такое не случается с Лу Гуаном.              Ни-ког-да.              Лу Гуан сверлит чужую руку взглядом так, словно надеется, что сквозь сон Сяоши почувствует его тяжелый взгляд и проснется.              Но Сяоши не просыпается.              Видимо, взгляд Лу Гуана недостаточно тяжелый.              Но кое-что другое уже достаточно тяжелое.              И Лу Гуан чувствует себя отвратительно. Потому что это ненормально, что в полном людей автобусе он заводится от одной только ладони своего друга, которой не посчастливилось оказаться на его, Лу Гуана, эрогенной зоне. А он даже не знал, что внутренняя сторона бедра — его эрогенная, блядь, зона.              И Лу Гуан думает: ничего страшного.              Думает: до конца поездки всего час (о господи боже, целый час!).              И Лу Гуан поворачивает голову, чтобы убедиться, что Сяоши спит и не может видеть позорного кризиса Лу Гуана, который тот уже прикрыл рюкзаком.              Глаза Сяоши закрыты — он совершенно точно спит, но Лу Гуан застывает, потому что рот Сяоши приоткрыт. И собственные губы оказываются в считанных сантиметрах от губ Сяоши. Лу Гуан даже чувствует, как горячее дыхание опаляет его кожу.              И затем раздается это.              Этот маленький, еле слышный звук, почти у самых губ Лу Гуана, и Лу Гуан отворачивается так резко, словно звук его ошпарил, и видит в отражении в окне, что его лицо пунцовое.              Потому что Лу Гуан смог бы справиться с ладонью рядом с его пахом. Смог бы справиться с губами, находящимися в преступной близости от его собственных. Чэн Сяоши почти всегда спит с приоткрытым ртом, Лу Гуан знает — он видел это множество раз, он привык.              Но он не привык к тому, что его друг во сне стонет.              И слава богу, автобус останавливается на заправке.              И слава богу, Сяоши просыпается.              Зевает, озирается сонно по сторонам, как воробей, и предлагает выйти за кофе.              Лу Гуан соглашается, но отправляет Сяоши занять очередь в кафетерии первым, а сам долгие несколько минут сидит в одиночестве в салоне, пытаясь переварить те несколько минут, которые только что с ним приключились.              ;;;              Кошмары — обычное дело. Они в фотоателье гости частые, хоть и незваные. Приходят чаще всего поочередно — то к Лу Гуану, то к Чэн Сяоши.              Когда Лу Гуан распахивает глаза, пытаясь отдышаться и тщетно прогнать отпечатки очередного мрачного сна из-под век, Чэн Сяоши уже стоит рядом с кроватью. Лицо обеспокоенное, рука в волосах Лу Гуана ласково копошится.              Лу Гуану несколько минут требуется, чтобы прийти в себя и успокоить сердце, в тахикардии заходящееся от страха.              — Хочешь, я лягу с тобой? — спрашивает Сяоши, пальцами убирая мокрые пряди со лба.              Это тоже обычное дело. Спать вместе — это привычка, идущая бонусом к ночам, наполненным кошмарами. На одной кровати тесно, конечно, но о том, чтобы кровать на двуспальную поменять, никто не заикается ни разу. Где это видано, чтоб два парня на одной кровати спали? Неправильно же.              А то, что Чэн Сяоши, даже не дожидаясь ответа Лу Гуана, все равно к нему наверх забирается и к боку прижимается — это так, исключение из правил.              Не покупать же ради этого новую кровать, в самом-то деле.              ;;;              Осень непривычно теплая в этом году. И тихая.              Кошмаров становится меньше, потому что миссии последнее время не такие эмоциональные. Лу Гуан даже не знает — кому из них двоих прилетает ментальным бумерангом сильнее — ему или Сяоши? Чэн Сяоши эмпатичный, добрый чрезмерно, все-все через себя пропускает, и как следствие — после практически каждого дела несколько дней к ряду ходит сам не свой. Хуже всего, когда работы наваливается столько, что за неделю, а то и за день, приходится в несколько снимков подряд нырять. Такое редко, конечно, но все же случается.              И Лу Гуан в такие ночи всегда начеку, потому что знает — Сяоши будет бессонница мучать.              Лу Гуан же к самим миссиям с особой эмпатией не относится, эмоции попусту не тратит. Люди на снимках — чужие. Просто клиенты.              Но вот Чэн Сяоши — не чужой. И все его эмоции и малейшие изменения настроения на Лу Гуане резонируют так, словно это его собственные эмоции. Лу Гуану с этого даже смешно — он же не такой человек вовсе. Его голова всегда трезвая, мозг чувствами не затуманен, эмоции над разумом не преобладают.              Правда, до тех пор, пока дело Сяоши не касается.              И стоит Чэн Сяоши в эмоциональную кому впасть, как Лу Гуана туда же стремительно засасывает. Боже, они могли бы озолотить целый штат психотерапевтов.              …Но в последнее время тихо. Дела совсем дурацкие, бывают забавные даже, и сон у обоих постепенно приходит в норму.              Чэн Сяоши у Лу Гуана на коленях дремлет — Лу Гуан его, конечно, приличия ради спихивал, да сдался к концу фильма — пусть спит, черт с ним.              Можно подумать, это в первый раз.              И Сяоши задремал, уютно засунув ладони под голову.              Лу Гуан свои руки при себе держит. Порывается несколько раз пальцы в лохматую шевелюру запустить, но тормозит себя на полпути. Останавливает собственные непослушные ладони раз, второй, а на третий Сяоши за плечо треплет.              — Фильм закончился.              По экрану и правда титры ползут, но Лу Гуан, может, посидел бы так еще минут десять, а может даже час, просто ничего не делая. Просто наблюдая, как мерно чужая грудь во сне вздымается.              Но хорошего понемножку, а все эти мимолетные касания и приступы нежности с Лу Гуаном злую шутку играют.              Лу Гуан уже давно для себя решил — он дружбу выше всех своих потребностей ставит. Дружеская связь намного, намного крепче, чем желание чего-то низменного, плотского.              Собственные родители развелись, едва Лу Гуан в старшую школу пошел, и вся картина мира Лу Гуана в одно мгновение рассыпалась, как карточный домик. Он всю жизнь, все свое детство прожил в образе идеальной семьи, хотя, конечно, не была она идеальной никогда. Родители несколько последних лет в разных комнатах спали, а Лу Гуан, будучи подростком, слушал истории одноклассников о том, как те своих ночью за чем-то непристойным заставали, и искренне удивлялся.              Он даже не помнил, чтобы видел, как его мама с папой обнимались.              Лу Гуан обычно от всех этих горячих обсуждений отворачивался, в книгу уходя — не интересно ему было это все. Не школа, а пубертатная бомба замедленного действия.              А когда почти в выпускном классе его лучший друг детства вдруг отдалился, с девочкой из параллели начав встречаться, Лу Гуан окончательно убедился — любовь и похоть все портят.              Потому что как может быть так, что самый близкий друг — тот самый, с кем и в огонь, и в воду, с кем ночевки по воскресеньям и коленки разбитые, — как этот самый, казалось бы, родной человек однажды возьмет и скажет:              — Гуан, ты меня сегодня не жди, ладно? У нее родители на конференцию уехали, дом пустой, понимаешь? Понимаешь, к чему я? — и улыбнется по-дурацки, похабно так. Так, как никогда Лу Гуану раньше не улыбался.              Лу Гуан не такой.              Он дружбу никогда не разрушит в угоду низменным желаниям своего тела — это он решил твердо и навсегда, потому что пресловутая любовь тоже, как выяснилось, живет до первых сложностей.              А потом — разные комнаты и развод, едва сыну стукнет пятнадцать.              Оно того не стоит.              Лу Гуан эту мысль выгравировал своими же руками на подкорке, уверовал в нее, как в единственную истину и жить стало легче, когда не надо придавать значения желаниям тела и сердца.              А на первом курсе в университете он познакомился с Чэн Сяоши.              — …Чем все закончилось? — Сяоши зевает. Голову к Лу Гуану поворачивает, снизу вверх на него подернутыми сонной влагой глазами смотрит.              — Все жили коротко и несчастливо.              Сяоши смеется.              — Ладно, прочитаю потом рецензии в интернете.              И не спешит голову свою убирать с колен Лу Гуана. Только елозит, еще больший бардак из волос сооружая и заставляя бедра Лу Гуана напрячься.              Экран ноутбука тухнет, и теперь в комнате практически темно. Только отблески ночных фонарей с улицы через окно на лицо Сяоши падают.              Лу Гуану очень хорошо.              По-домашнему тепло и уютно. Осень еще эта. И голова Сяоши на коленях. У Лу Гуана разве что ладони не чешутся — так сильно хочется его по голове погладить. Или потрепать, как пса, в холку пальцами зарываясь.              Или сжать в кулак на загривке, чтоб Сяоши рот в немом стоне приоткрыл. Отчего-то Лу Гуан уверен — ему бы понравилось.              Эта последняя абсурдная мысль накатывает на Лу Гуана так стремительно, что он едва не отшатывается.              А Чэн Сяоши, хитрый лис, словно что-то чувствует — губы в улыбке растягивает.              — О чем думаешь? У тебя глаза вдруг шалыми стали. И еще, тут… — Сяоши взгляд на пах Лу Гуана скашивает, и Лу Гуан с ужасом осознает, что заслугой одной лишь дурацкой мысли ткань его штанов красноречиво натянулась. Аккурат у щеки Чэн Сяоши.              У Сяоши венка на шее быстро-быстро пульсирует.              Лу Гуан тут же его с колен спихивает.              — Спать пора.              Дурацкая осень.              ;;;              Лу Гуан полночи глаз сомкнуть не может. Закрывает и видит под веками калейдоскоп путанных картинок, одна другую сменяющих. Как тяжелая ладонь на бедро ложится. Как губы, приоткрытые, в считанных сантиметрах от его собственных, от слюны блестят в полумраке салона автобуса.              Лу Гуану удается задремать только далеко за полночь, и то он просыпается при первом же шорохе.              Несколько минут он не понимает, что происходит.              Кошмар ему не снился — справедливости ради, что снилось, он толком не помнит, но все внутренности странной тревогой стянуты. Тягучей, граничащей с возбуждением.              Лу Гуан промаргивается, прислушиваясь, но в комнате тихо. Только слышно, как за окнами машины шуршат по сырому асфальту.              Как вдруг…              Негромкий стон.              Он совсем тихий, на грани слышимости, но совершенно точно это стон.              И сначала на Лу Гуана жгучей волной накатывает страх, потому что последние несколько ночей Сяоши спал хорошо, ему не снились кошмары, по крайней мере Лу Гуан ничего не слышал, а спит он чутко. Но, видимо, это снова началось, видимо…              Он слышит еще один тихий стон, и на краю его сознания закрадывается абсурдная мысль, что этот звук совсем не похож на тот, который он мог бы услышать, если бы Сяоши снился кошмар.               От одной лишь этой маленькой, неуверенной догадки, этого нелепого предположения все мысли Лу Гуана, вся кровь в его теле против воли устремляется на юг.              Потому что такой стон он уже слышал раньше.              Он слышал его всего несколько дней назад, прямо тут, у своих губ.              Стон повторяется.               Кажется, он приглушен одеялом. Или, скорее, подушкой.              Господи Иисусе, Чэн Сяоши на первом ярусе их кровати стонет в подушку, и разум Лу Гуана превращается в белый необъятный вакуум.               Он замирает изваянием и онемевшим взглядом упирается в стену. Постель под его телом начинает гореть.               За все годы, что он делит комнату с Чэн Сяоши, он никогда не позволял своим мыслям ступать на запретную территорию и думать о том, как и в каких обстоятельствах Чэн Сяоши удовлетворяет свои потребности, если буквально в ничтожном метре над его головой всегда спит Лу Гуан.               Сам Лу Гуан всегда справляется со своими заботами в ванной комнате и никогда — в спальне, потому что он не уверен, что его не хватит инфаркт в ту же секунду, когда Чэн Сяоши его застанет за этим занятием. А зная Чэн Сяоши и его поразительную способность появляться в ненужном месте в ненужное время, рано или поздно этот момент неизбежно наступит.              Наступил бы, будь Лу Гуан таким же порывистым и считай он, что дрочка в комнате со спящим в ней соседом — это блестящая идея.              А вот Сяоши, видимо, считает, что идея ничего себе.              На секунду Лу Гуан дает себе мысленную пощечину — это ведь может быть совсем не то, о чем ты подумал, идиотина, возьми себя в руки и посмотри.              Посмотри.               У него волосы на загривке встают дыбом.              Нужно прийти в себя.              Сяоши просто снится кошмар, а Лу Гуану, видимо, пришло время скачать дейтинг приложение или снять кого-то, в конце концов, потому что думать о своем соседе, партнере, друге в этом контексте…              Друге, с которым вместо недосказанности в воздухе висит, кажется, недотраханность.                Че-е-ерт.                Лу Гуан тверд.               Он чувствует, как все содержимое пижамных штанов сводит чуть ли не судорогой, а ладони начинают неметь от желания запустить их туда, и Лу Гуану приходится вцепиться зубами в костяшки пальцев.               …А тем временем снизу доносится всхлип.               Лу Гуан распахивает глаза.               Он даже не успел заметить, как зажмурил их до белых точек, напряженно вслушиваясь в звуки снизу.               Господи боже, он уже не уверен, чему он будет рад больше — тому, что Сяоши себя ублажает посреди ночи или же тому, что Сяоши действительно снится кошмар.               Теперь то, как Сяоши ерзает по постели, слышно еще более отчетливо. Сяоши приглушенно стонет, и с каждым новым звуком что-то внутри Лу Гуана надламывается, кирпичики из выстроенной границы, именуемой «нельзя фантазировать на своего друга» трескаются и с оглушительным грохотом падают в пропасть.               И если хуже быть не могло, то в следующий момент Лу Гуан убеждается — могло.               Потому что он слышит очень влажный и очень характерный звук. А вместе с ним полувсхлип.               Господи…              Еще один всхлип. Ерзанье по постели.              …блядский боже.              Лу Гуан не железный. Серьезно, он терпел все поползновения Сяоши на протяжении всех лет, что они знакомы. Он стоически выдерживал его флирт, которым тот фонтанировал в любой ситуации и с самыми рандомными людьми, включая самого Лу Гуана. Боже, для Сяоши флиртовать проще, чем дышать, он делает это неосознанно и не думая о том, что каждый раз, когда его руки лезут в неподобающем направлении, Лу Гуан горит огнем.              Либо от ревности, потому что эти руки лезут к кому-то, кто не Лу Гуан.              Либо от желания, когда эти руки все же оказываются в преступной близости от Лу Гуана.              Зарываются ему в волосы, когда он чистит зубы утром.              Невзначай проезжаются по пояснице, когда Сяоши протанцовывает мимо, чтобы первым встретить клиента.              И Лу Гуан горит.              Воспламеняется от этих маленьких прикосновений, этих непримечательных жестов, которые, скорее всего, для Сяоши значат одно сплошное ни-че-го.              В отличии от Лу Гуана, который…              Что ж, ему есть чего стыдиться, потому что реагировать так на своего друга, не то, чтобы прилично. Но пока Лу Гуан делает вид, что все нормально — все нормально. Так?              Не так.              Потому что Сяоши снова стонет, снова в подушку, и Лу Гуан капитулирует.              Его рука сама ныряет вдоль тела под одеяло, оттягивает резинку пижамных штанов и обхватывает эрекцию.              Твою ма-а-ать, как же хорошо.              Он едва не испускает стон облегчения, когда пальцы сжимаются вокруг основания, и словно бы в унисон этому движению, Сяоши снизу тихо всхлипывает.              Это пиздец.              Серьезно, с завтрашнего дня Лу Гуан будет спать на первом этаже.              Он купит себе новый ортопедический матрас, если спина пошлет его нахер после ночи на диване; ему придется придумать в оправдание какую-нибудь чушь, чтобы убедить Чэн Сяоши, что его внезапное желание спать вне спальни — совершенно обоснованное и разумное.              Тем временем сейчас он не может издать и звука, вгрызаясь в ладонь зубами с такой силой, что кажется, вот-вот прокусит.              Сяоши внизу шуршит одеялом и вновь тихо всхлипывает вслед за очередным ритмичным влажным звуком и Лу Гуан может представить себе происходящее так ярко, словно Сяоши лежит рядом с ним на его постели. Прижимается к нему телом, как делал десятки и сотни раз, когда оставался спать в те самые ночи, когда кого-то из них кошмары брали на измор.              Он представляет, как Сяоши судорожно толкается бедрами навстречу своему кулаку. Как вены на его руке вздуваются, когда он мертвой хваткой вцепляется в подушку под головой. В ту самую подушку, где глушит свои всхлипы-стоны.              Подушка плохо справляется со своей задачей, потому что Лу Гуан все слышит очень и очень хорошо.              Возможно, его воспаленное сознание вкупе с голодом по ласке добавляют громкости этому процессу, и на самом деле в комнате тихо.              Но в комнате нихера не тихо.              Стон.              Лу Гуан делает рывок рукой, выгибаясь на постели. Зубами еще глубже вгрызается в кулак.              Стон.              Узел внизу живота стягивает так невыносимо крепко, что Лу Гуан жмурится до боли в глазах. Он чувствует, как удовольствие нарастает, накапливается и уже вот-вот грозится выбросить его через край.              Его рука двигается в одном ритме с задыхающимся Чэн Сяоши, и Лу Гуан чувствует, что грань очень и очень близко.              Лу Гуану много не надо.              Ему надо лишь услышать, вернее, не услышать очередной звук снизу, и оглохнуть от тишины, и…              Понять, что Чэн Сяоши кончает.              Выдох. Выдох. Выдох. Горячее семя пачкает руку Лу Гуана, и комната погружается в звенящую тишину.              Какое-то время не происходит ничего. Затем Чэн Сяоши выбирается из постели. В ванной щелкает свет. Начинает шуметь вода.              Наконец, Лу Гуан отмирает. Вытирает ладонь о штаны, и руку сводит судорогой. В голове абсолютная пустота.              Замечательно. Он только что впервые в жизни подрочил на своего лучшего друга.              ;;;              А на следующий вечер начинается цирк.               — Я посплю на диване сегодня, — говорит Чэн Сяоши, упорно не смотря ему в глаза, и ретируется из комнаты, оставляя Лу Гуана наедине с самим с собой. Лу Гуана, державшего в руках подушку и уже открывшего было рот, чтобы известить, что вообще-то это он сегодня собирается спать на диване.               Но черная макушка уже скрылась в дверях их спальни, и все, что Лу Гуану остается — это хлопать глазами.              На следующий вечер Сяоши ложится спать, как положено, на первый ярус кровати, их общей кровати, на секундочку, но едва Лу Гуан успевает задремать, как из сна его выдергивает ощущение, что в комнате происходят какие-то телодвижения.              Тихо скрипит дверь, и Лу Гуан успевает заметить едва заметную в темноте крадущуюся тень Чэн Сяоши. Дверь снова скрипит, закрывшись.              Лу Гуан со вздохом откидывается на подушку.               И что им теперь делать?               Серьезно, все же было в порядке, а теперь у Чэн Сяоши словно пубертат с нихуя начался.               Теперь Лу Гуан думает уже не об отдельной комнате, а об отдельном жилье.               В конце концов, где это видано, чтобы два взрослых парня спали в одной комнате? Они оба зарабатывают, и Лу Гуан вполне потянет отдельную квартиру, но…              Но.              Мысль о том, чтобы съехать, кислотой разливается по желудку, и Лу Гуан пока что откидывает ее прочь.              Это просто физиология.               Это просто физиология, отсутствие близости у обоих, вот Сяоши и пидорасит каждую ночь мокрыми снами. Вот только если с Сяоши все понятно, то тот факт, что Лу Гуана тоже сметает этой тепловой волной следом, объяснению поддается с трудом.               Лу Гуан ведь вообще не по этой части… Он ведь все для себя давно решил, он уже привык, он жил так годами, он…              Он просыпается спустя неделю от того, что его белье мокрое.              Это просто катастрофа, у него не было ночных поллюций лет с четырнадцати. И самое ужасное — он помнит все, что ему снилось в мельчайших подробностях.              Ему приснилось, что там, в автобусе, он поцеловал спящего Чэн Сяоши в губы, залез ему в рот языком — сразу жадно и требовательно, а Чэн Сяоши ему ответил. И стиснул рукой бедро Лу Гуана так сильно, что член тут же встал колом.              Лежа в темноте спальни, Лу Гуан чувствует, как все его нутро сводит от возбуждения, несмотря на то, что его белье уже испачкано в семени.              Лу Гуан приходит в себя только спустя полчаса под ледяным душем.              ;;;              В старшей школе у Лу Гуана была девушка.              И это было фиаско.              Возможно, это был своеобразный протест в ответ на то, что его лучший друг стал куда чаще ночевать в квартирах одноклассниц, нежели в квартире Лу Гуана. Мол, смотри, у меня тоже активная половая жизнь, я тоже нормальный, как и ты.              Но на деле все было совсем не так.              Попросту говоря — не работало у него ничего в самые ответственные моменты жизни.              Наверное, только чудо уберегло Лу Гуана от позорных слухов. А может девчонка та его пожалела. Может, Лу Гуан ей искренне нравился, так что она не стала ни высмеивать его минуту позора, ни за пределы спальни этот провал не вынесла.              Так или иначе Лу Гуан тогда решил: встречаться с девушками — самые глупые решения в его жизни.              Но Лу Гуан ведь не железный.              Сегодня ему двадцать один, и когда Сяоши снова скрывается под покровом ночи за дверьми их спальни, он принимает еще одно самое глупое решение в своей жизни.              ;;;              …Она симпатичная.               Объективно хорошенькая.               От нее очень вкусно пахнет — немного сладко, чем-то цветочным и не приторным.               На ней аккуратное платье. Небрежное каре до плеч и несколько прядок на затылке собраны в небольшой хвостик. Лу Гуан смотрит на этот хвостик и думает, почему он его не заметил раньше?              Думает, что, кажется, он знатно промахнулся с выбором.              Или, наоборот.              — …Свидание? — тупо переспрашивает Сяоши, когда за два часа до встречи, Лу Гуан ставит его перед фактом, что сегодня ателье полностью в его распоряжении.              — Свидание, — повторяет Лу Гуан, чувствуя себя попугаем. Ну или просто идиотом. Что-то в его желудке, кажется, обрывается, при взгляде на поникшего Чэн Сяоши.              …Сомнения (и с какого-то хрена совесть) грызут его, пока он идет к выходу из ателье, оставляя Сяоши за уборкой их кабинета.               Сомнения едят его внутренности, пока он едет в автобусе до кафе, где у него назначена встреча.               Сомнения ядом просачиваются в его вены, когда он смотрит на маленький черный хвостик хорошенькой, вкусно пахнущей девушки по имени Сяолин.               Лу Гуан избавляется от назойливой, как муха, мысли, что первый иероглиф имени девушки такой же, как…              Твою мать.               Разговор идет не просто.               Но она совершенно точно не противна Лу Гуану. Она в его вкусе.               Да.              (Если, конечно, у него вообще когда-то был вкус).              И, наконец, он не выдерживает, предлагая перейти сразу к делу.               — А ты не из робких, — улыбается Сяолин. И протягивает руку.               Она прижимается к Лу Гуану, едва они переступают порог мотеля.               В номере пахнет чистым бельем, но Лу Гуана этот чужой запах отталкивает.               Но ведь именно так и должно пахнуть место, предназначенное для очень и очень глупого решения, разве нет?              Впрочем, в нос быстро забивается цветочный аромат, которым, как оказывается, пахнут волосы Сяолин.              Она толкает Лу Гуана на кровать и без лишних церемоний стаскивает с него футболку через голову.              — Мне нравится, что ты знаешь, чего хочешь, — тихо говорит она и целует Лу Гуана в губы.              А Лу Гуан чувствует, как пол уходит из-под ног, потому что… кажется, сам-то он не знает, чего хочет. Но точно не этого.              Сяолин хорошо целуется. В меру влажно, в меру напористо.               Это приятно, это вкусно, и даже в штанах заинтересованно дергается, но…              Что-то не так.               Едва Лу Гуан прикрывает веки, переставая видеть Сяолин, как его взору предстает совсем другое лицо.               Бля-я-ядь.               Это же абсурд какой-то, он бы никогда… Но вот он здесь, думает о своем лучшем друге, будучи при этом с прекрасной девушкой на коленях.               Но картинка перед глазами не расплывается, не раскалывается, как Лу Гуан не пытается от нее избавиться.               Напротив, когда он чувствует руку на своем бедре, прямо в опасной близости от стратегически важного места, Лу Гуан не сдерживает стона, потому что перед глазами совсем другая рука. Крупная, тяжелая ладонь с узловатыми пальцами, неподвижно лежащая на его бедре.               В реальности его бедро сжимают, и рука из его воображения делает то же самое.               Рука Сяо… Лин. Ее зовут Сяолин. Это она сидит на коленях, это она сжимает его бедро и нужно сосредоточиться на ней, а не на…              Мужская ладонь в его воображении перемещается к паху и крепко сжимает.               Лу Гуан стонет в чужой рот.              Тихий смех — женский — выбивает его из колеи, и Лу Гуан распахивает глаза.               — П-подожди.              Чэн Сяоши — его лучший друг.              Это запретная территория, серьезно, прекращай.              Мозг Лу Гуана не хочет прекращать. Он подкидывает ему другую картинку из воображения: как Сяоши смотрел на него — сквозь него — несколько часов назад, когда Лу Гуан едва не прямым текстом сказал ему, чем именно он планирует заниматься сегодня вечером.               Твою мать.               ;;;              …Когда Лу Гуан заходит в ателье, там стоит гробовая тишина.              ;;;              — Кто такой Сяоши?              Сяолин отстраняется от Лу Гуана и смотрит на него испытующе. Не осуждающе, но выжидающе. Ее волосы растрепанны. Бретельки бюстгальтера сползают с плеч.              — Как же мне везет, а, — вдруг усмехается она, когда Лу Гуан не отвечает.               Она выпутывается из его рук, стекает с колен и принимается собирать с пола свою одежду.              Лу Гуан так и сидит на кровати, не в силах пошевелиться. Его губы горят от поцелуев, но внутри него все молчит. Абсолютная тишина, и все то желание, что успело было вспыхнуть не без помощи коварного воображения, гаснет быстрее, чем огонек сырой спички.              ;;;              …Сяоши нет в их кабинете. Стол блестит от полироли, которой его протирал Сяоши, когда Лу Гуан уходил.              На втором этаже тоже пусто.              Пальто Чэн Сяоши висит в шкафу на своем месте.              А сегодня обещали первые заморозки.              ;;;              — О нет, даже не думай. Я тут лечить твое разбитое сердце не буду, если тебя кто-то бросил, это не…              — Мне кажется, это я разбил кое-кому сердце, — глухо отвечает девушке Лу Гуан.              ;;;              …Лу Гуан набирает Сяоши, кажется, сотый раз за последний час. Отправляет несколько сообщений вдогонку, но все они остаются не прочитанными.              Впрочем, сообщения, где Лу Гуан написал Сяоши ложиться спать без него, тоже не прочитаны.              ;;;              Когда Лу Гуан просыпается от шума в коридоре, часы на его руке показывают пятнадцать минут третьего. Добрые несколько секунд уходят на то, чтобы осознать себя в пространстве — он так и заснул, сидя с телефоном в руке. Тот уже разрядился и отключился.              В коридоре темно, но эта темнота матерится несколько раз голосом Чэн Сяоши, а затем раздается очень характерный звук.               — Блядь, — звучит приглушенное следом.               Судя по всему, Чэн Сяоши только что упал.               Лу Гуан нашаривает свет на выходе из комнаты, и в следующий миг его взору открывается эта незамысловатая композиция. Чэн Сяоши с одним кедом в руке, растянутый в шаге от входной двери. Лу Гуан хмурится — на нем один лишь джемпер. Джемпер Лу Гуана, к слову.               — Чэн Сяоши, — зовет он негромко.              Тело на полу, успевшее было задремать, вздрагивает.               — О-о-о, — пьяно тянет Сяоши, не поворачивая лица. — Лугн.              Лу Гуан тяжело вздыхает и садится рядом на корточки.               — Давай попробуем встать.              Он протягивает руку, но Сяоши ее с себя стряхивает.              — Нхчу.              И Сяоши действительно подбирает под себя ноги так, словно намеревается остаться спать прямо на этом месте. И Лу Гуан бы его и бросил прямо тут… да только он уже его бросил, днем, когда ушел на свое проклятое свидание.               Большого ума, чтобы сложить два плюс два, не надо.               — Сколько же ты выпил, Господи.               Сяоши тяжелый.               Не настолько, чтобы Лу Гуан с ним не справился, но достаточно, чтобы причинить некоторые неудобства.               А еще он с поразительным для пьяного тела упорством отпихивает Лу Гуана от себя. Выходит, правда, не шибко успешно.              — Н-трогай мня.              Лу Гуан молча закидывает одну руку Сяоши через плечо, и обхватывает крепче вокруг пояса, поднимая с пола.              К алкогольному флеру примешивается навязчивый запах дешевого геля для душа.              Такие бывают в мотелях. Желудок Лу Гуана делает кульбит.               Возможно, Сяоши тоже решил провести этот вечер не в одиночестве. Возможно, вечер Сяоши был куда успешнее, чем у Лу Гуана. А затем Сяоши вдруг вскидывает свое лицо на Лу Гуана, и Лу Гуан смотрит.               Смотрит, смотрит, смотрит.              И кажется, весь мир рассыпается на части.               На скуле у Сяоши свежая ссадина. Подрался? С кем?…              Глаза опухшие, красные.               Красные сильнее, чем просто глаза человека, перебравшего с алкоголем или недосыпом, или и тем, и другим вместе. Намного-намного сильнее.               У Лу Гуана сжимается сердце.               — Пошли, нужно тебя в порядок привести.               Сяоши не спешит помогать Лу Гуану в претворении в жизнь этой блестящей идеи. Но когда они добираются наконец до ванной, он хотя бы прекращает попытки отпихнуть от себя Лу Гуана и смиренно усаживается на бортик ванной.               Свитер оказывается сброшен на пол, когда Сяоши нарушает тишину:              — Кажется, меня тошнит.               И тянется за спину Лу Гуана.               Лу Гуан едва успевает подцепить качнувшееся вперед тело и помочь сесть на пол, когда Сяоши выворачивает в унитаз.              После первого раунда следует еще два, и Чэн Сяоши начинает колотить озноб. Весь этот непривлекательный процесс Лу Гуан заботливо держит его растрепанные волосы на затылке одной рукой и успокаивающе гладит по спине другой.              Когда Сяоши перестает полоскать, и он приваливается спиной к стенке, Лу Гуан поднимается на ноги.              — Принесу воды.              Сяоши не отвечает, прикрывая глаза. Морщится только, когда голова с глухим стуком о кафель ударяется. Лицо бледное, мокрые от лихорадки волосы липнут ко лбу.               У открытого холодильника Лу Гуан застывает на пару мучительных минут, пытаясь вспомнить, зачем он пришел.               Черт…               Сяоши наверху плохо, и причина этого «плохо» — он, Лу Гуан. Хотя, может быть, Лу Гуан придумал себе лишнего? Может, то, что он сказал Сяоши про свидание, а затем не вернулся с наступлением темноты, никак не связано с тем, что по удивительному стечению обстоятельств Чэн Сяоши сейчас наверху смертельно пьян и выворачивает свой желудок, а судя по воспаленным глазам, не далее, как час назад выворачивал где-то душу.               Возможно, с кем-то.               Возможно, с кем-то, кто попытался его утешить.               Рука Лу Гуана сжимается на дверке холодильника.               Он откидывает все мысли — не время думать об этом, блядь, — и спешит наверх. Сяоши, когда он входит в ванную, не шевелится.               — Чэн Сяоши.              Чэн Сяоши — недвижимость.               — Сяоши, ну же, не засыпай пока.               Глаза напротив медленно открываются. Кажется, полоскание желудка пошло ему на пользу — взгляд, по крайней мере, уже более осмысленный. Смотрит на Лу Гуана с какой-то тихой грустью.              — Вот, — Лу Гуан протягивает открытую бутылку с водой, и Чэн Сяоши жадно припадает к горлышку губами. Делает несколько внушительных глотков, закашливается и только тогда отдает бутылку назад в руки Лу Гуана.              — Надо умыться, — настойчиво повторяет Лу Гуан. — Давай, сначала в душ и потом сразу в кровать.              Видимо, Сяоши думает: надо так надо, потому что покорно принимает протянутую Лу Гуаном руку и встает на ноги.              Может же, когда хочет, и чего было сопротивляться там, на первом этаже?              Впрочем, он снова начинает сопротивляться, когда Лу Гуан пытается стащить с него футболку.              Сяоши нервно хихикает:              — Ты чего удумал, извращенец?              — В душ тебя засунуть хочу. Давай, быстрее помоешься, быстрее спать ляжешь.              — Ага-а-а, знаю я твой этот душ. Я, между прочим, цветочек не целованный, душ абы с кем не принимаю.               Цветочек этот в футболку мертвой хваткой вцепляется — и как только сил-то хватает в его состоянии?              — Тогда лезь в футболке.              Немая сцена. Смотрят друг на друга упрямо. Наконец Чэн Сяоши сдается.              — Да черт с тобой, — устало бормочет он и стаскивает одежду.              Аккурат над его ключицей Лу Гуан видит засос. Желание помочь Чэн Сяоши как рукой снимает.              — Ладно, сам тут разберешься?              — Мгм.              В комнате Лу Гуан садится на кровать. Лицо в руках топит и никак не может свои мысли в кучу собрать. Не в том он положении, чтоб Сяоши в чем-то упрекать.              А в каком он тогда положении?              Кто они друг другу?              …Когда Лу Гуан возвращается с чистой одеждой, Сяоши сидит на полу душевой кабинки, уложив голову на прижатые к груди колени. Кажется, снова дремлет.              Воду он, конечно, включить забыл.              Лу Гуан зовет его по имени трижды, но ответа не слышит. Он вздыхает. Видит небо, последнее, что он хотел — это касаться обнаженного Чэн Сяоши.              Кожа под его ладонью ледяная.              Лу Гуан трогает воду рукой прежде, чем направить ее на Сяоши. Старается не смотреть на обнаженное тело. Не искать там другие отметины, которые, наверняка есть. Которые он найдет, и не будет знать, что с ними делать. Как жить потом, зная, что они есть.              — Гуа-а-ан… — Чэн Сяоши приходит в себя, когда его тело розовеет, согревшись. Он смотрит на Лу Гуана утомленным, но уже практически трезвым взглядом. — Как свидание прошло? — слабая улыбка трогает его губы.              — Не очень, — честно отвечает Лу Гуан. Взгляд у Чэн Сяоши сложный. Молчит. Лу Гуан не хочет развивать тему. — Ты согрелся? — спрашивает. Когда Чэн Сяоши кивает, Лу Гуан выключает воду. Накидывает на мокрые плечи полотенце. — Сам оденешься или…? — Лу Гуан ведет рукой в направлении Сяоши, мол, как мне с тобой быть? Подскажи, я не понимаю.              Я больше уже ничего не понимаю.              — Не-о-чень, — тихо бормочет Сяоши себе под нос, когда несколько минут спустя в кровать забирается. Но вопросов не задает, только отворачивается к стенке, одеяло чуть ли не на голову накидывая.              На небе за окном уже первые брызги рассвета рассыпаются.              Лу Гуан думает, глядя на сверток из одеяла в форме Сяоши: может, что-то сказать надо? Может, вместе спать лечь?              — Сяоши?              Чэн Сяоши не отвечает. Уснул, значит.              Может, оно и к лучшему.              Прежде, чем залезть к себе, Лу Гуан к Чэн Сяоши наклоняется и оставляет короткий поцелуй в макушку:              — Не уходи сегодня на диван спать, ладно?              И уже на грани сна Лу Гуану мерещится, что он слышит тихое снизу:              — Ладно.