Что тебе снится?

      Твоя улыбка.              Дело в том, что у Чэн Сяоши изначально не было ни единого шанса.              Лу Гуан с самого первого дня их знакомства и по сей день — неприступная стена. Замкнутый, невозмутимый, непоколебимый. В любой ситуации Лу Гуан остается хладнокровным, с лица никогда не сползает маска спокойствия и непроницаемости — попробуй догадайся, что там под ней прячется?              Лу Гуана можно изучать, препарировать, собрав целый консилиум ученых, физиогномистов и психологов — целую жизнь, а то и не одну, можно убить на этот процесс, передав после смерти знания потомкам, — и все равно так до конца и не разобраться, что в его голове.              У Чэн Сяоши не было ни единого шанса.              Ни единого шанса не заинтересоваться им.              И Лу Гуан ему в этом не помогает вот от слова совсем.              Чэн Сяоши не идиот. Правда-правда. Он понимает, что его заинтересованность в Лу Гуане — совершенно точно, на все сто процентов и даже больше — односторонняя.              И сначала все довольно невинно. Это просто его замкнутый прохладный друг, который, как кубик Рубика — так и просится: попробуй, разгадай. А без инструкции слабо?              И Сяоши преисполняется азартом.              Крутит его во все стороны час, другой, день, год… И интерес, вместо того, чтобы утихнуть, только разрастается, потому что Сяоши не из тех, кто легко сдается. Ему упорства не занимать. Он собственных родителей так и не оставил надежды найти, хотя уже с десяток лет в пропасть кануло. Уж залезть в голову к Лу Гуану? Раз плюнуть.              По крайней мере, так он думал в первый год их знакомства.              И может сложиться впечатление, что Лу Гуан просто не обременен эмоциональным интеллектом или даже, господи прости, у него есть очевидные признаки психопатии, но на поверку выясняется — это совсем не так.              Не-е-ет, Лу Гуан очень даже эмоциональный и чувствительный. Ему снятся кошмары. Он испытывает страх.              Он умеет плакать.              Он умеет улыбаться.              Он, конечно, все это — и страх, и слезы, и улыбки свои — тщательно от всех прячет за фасадом безразличия, но годы, проведенные рядом с ним, научили Сяоши видеть эти микроскопические изменения в лице друга.              Замечать, как уголок губ дергается — значит, ему шутка Сяоши понравилась.              Как зрачки сужаются — напуган.              Какие веки утром красные — кошмары снились.              Все эти мелочи Сяоши наблюдает, ловит и в свою ментальную копилочку бережно складывает. Он их коллекционирует скрупулезно уже не один год. Не чтобы воспользоваться, как слабостью, нет. Чтобы беречь и охранять, как сокровище, одному лишь ему доступное.              И видеть Лу Гуана во снах — тоже особый вид хобби Сяоши.              Эти сны не всегда хорошие. Напротив — куда чаще они мрачные, хлесткие, по ментальному состоянию наотмашь бьющие. Ему снится, как он Лу Гуана теряет. Как тот уходит, исчезает, испаряется, словно никогда в жизни Сяоши и не существовал.              Ему снится Лу Гуан, уходящий прочь.              Лу Гуан, не оборачивающийся на его отчаянные крики.              Ему снится Лу Гуан бездыханный, в луже собственной крови.              И просыпаться после этих снов, обливаясь ледяным потом, как душем, и видеть перед своими глазами Лу Гуана — живого, дышащего — невероятное облегчение.              И Чэн Сяоши привыкает к этим снам, срастается с ними так крепко, что в какой-то момент уже и жизни своей без них представить не может.              Он боится потерять Лу Гуана до леденящего душу ужаса.              Но каждый раз, в реальности — Лу Гуан оказывается рядом. Его твердое плечо всегда оказывается сбоку от Сяоши, и достаточно только на постели ближе придвинуться, чтобы лбом мокрым в него ткнуться с облегчением.              И к этому Чэн Сяоши привыкает куда быстрее, чем к своим кошмарам регулярным.              И это служит еще одним — очередным из множества — доказательством того, что Лу Гуан вовсе не бесчувственный. Нет, это определенно не так. Просто его эмпатия и чувственность — они совсем на другом уровне.              На том, который обычным людям не доступен, а ему, Сяоши — вот счастливчик! — довелось это познать.              Чэн Сяоши далеко не сразу понимает, что Лу Гуан ему в какой-то момент уже не просто интересен. В какой-то момент на Чэн Сяоши снисходит осознание — он в Лу Гуане нуждается. Сильнее даже, чем в воздухе, еде и воде. Потому что какой смысл в воздухе, еде и воде, если Лу Гуана не будет рядом, чтобы разделить их с Сяоши?              И название этому Сяоши тоже находит далеко не сразу.              Это — чем бы оно ни было — растет, становится все больше и тяжелее, расходится ввысь и вширь, заполняя собой все пространство, пока в один день не обрушивается на Сяоши пониманием.              Лу Гуан ему нравится.              …Это понимание приходит к нему так внезапно и разрушительно, что Чэн Сяоши не доносит палочки до рта, роняя их на стол.              — Свинота, господи, — тихо бурчит Лу Гуан, отрывая взгляд от собственной чашки и награждая Чэн Сяоши осуждающим — словно на нерадивого подростка смотрит.              Это обычное и ничем не примечательное утро.              Просто Сяоши снова снились сны тревожные, и к рассвету он так выматывается, что спускается вниз — скоротать часы перед началом работы за игрой в телефоне или еще какой ерундой бессмысленной, но времяубивательной.              И он даже не удивляется, когда через пару минут Лу Гуан следом спускается. По-прежнему в пижаме, с волосами от сна взъерошенными.              Ничего не спрашивает, просто Сяоши коротким взглядом окидывает и принимается кофе на двоих заваривать. Такое вот у них доброе утро.              Сяоши на диван устало падает и за Лу Гуаном лениво наблюдает.              Не выспался. Усталость прослеживается в напряженном изгибе плеч, в пальцах, которые легкий тремор бьет, пока он капсулы с кофе из коробки вытряхивает.              — Надо новые купить, — тихо бормочет.              Чэн Сяоши знает, что это Лу Гуан скорее сам себе говорит. Сяоши в бытовом менеджементе ужасен — уже через пять минут про капсулы забудет напрочь, а вспомнит, только когда коробка пустой однажды окажется, и придется за кофе своими ногами в кофейню через квартал топать.              Лу Гуан капсулы сам купит, конечно. Вон, уже к телефону тянется, в корзину закидывает, чтоб не забыть.              — Возьмешь мне ореховый, как в прошлый раз, — Сяоши зевок подавляет.              — Уже.              Сяоши удовлетворенно хмыкает.              И вот так всегда. Лу Гуан его желания считывает, кажется, быстрее, чем сам Сяоши их осознать успевает.              Когда несколько минут спустя кофемашина пищит, Лу Гуан чашки перед Сяоши ставит. Молча ноги его спихивает с дивана, чтобы на их место усесться. Чэн Сяоши их убирает, а затем на место возвращает, пальцами Лу Гуану под бедра подсовывая. Неосознанно совсем — он всегда так делает. Они просто уже окоченеть успели, вот и согреются.              — Ледяные, — морщится Лу Гуан, все так же в телефоне колупаясь. — Носки бы надел, а то простудишься.              Сяоши только хихикает и за кофе тянется. Сладко. Лу Гуан ему всегда сладкие капсулы делает, хотя сам такой кофе не пьет.              Это Сяоши тоже уже давно выучил.              Он на профиль Лу Гуана смотрит, смотрит… И сам не замечает, как его сном морить начинает.              …Чэн Сяоши просыпается, когда на плечах приятную теплую тяжесть вдруг ощущает. Он открывает глаза и…              Лу Гуан совсем рядом.              В совершенно ошеломляющей от его лица близости.              Одеяло тяжелое на него накидывает, но так и застывает с руками на плечах. У него, оказывается, ресницы очень длинные, пушистые. Они глаза серые обрамляют красивой каемочкой. И на лице странное расслабленное выражение, какое Чэн Сяоши, кажется, раньше не видел. Полуулыбка мягкая. Нежная.              Ее Сяоши тоже раньше не видел.              Чэн Сяоши, кажется, этой улыбке в своей памяти отдельный уголок, нет, — алтарь соорудит, чтоб заглядывать иногда. Совсем-совсем изредка. Ну ладно, может быть, немного чаще, чем изредка.              И сердце Сяоши вдруг удар пропускает.              Ему так внезапно тепло и сладко, и кофейно-молочный вкус на языке все еще колется, значит, он задремал совсем недавно.              Ногам тепло, они под бедрами Лу Гуана согреться успели, а теперь одеялом укутаны-умотаны.              И Чэн Сяоши чувствует, как его мысли куда-то уплывают, куда-то, чему он даже название дать не может. Туда, где очень тепло и спокойно, и нежно, и, может, самую малость — грустно.              И вдруг момент этот лопается, как мыльный пузырь, потому что Лу Гуан замечает, что Чэн Сяоши на его лицо пялится.              — Думал, ты спишь, — говорит он и резко отстраняется.              А Чэн Сяоши себя вдруг чувствует, как с похмелья после грандиозной попойки.              Потому что…              Нет, он всегда знал, что Лу Гуан красивый. Вслух он ему этого, конечно, не говорил, но знал. Да боже, все знали.              Нужно быть слепым, чтобы не замечать, как на него люди оглядываются.              Но, кажется, впервые Чэн Сяоши смотрит на эту привычную, очевидную красоту по-другому.              И еще эта улыбка и лицо расслабленное… Они всегда в арсенале Лу Гуана имелись, а он их прятал?              — Я еду заказал, привезут через минут тридцать.              Сяоши кивает. Автоматически даже, не в силах от Лу Гуана взгляд оторвать. И отчего-то его уши теплеют.              А еще полчаса спустя Сяоши сидит, палочками в чашке вяло ковыряется и думает.              Думает, думает, думает.              Взгляды на Лу Гуана воровато один за другим бросает и не может никак оформить мысль, навязчиво на периферии маячащую.              Пока, наконец, мысль эта не удостаивает его своим вниманием, не сжаливается над ним и не вспыхивает в сознании яркой неоновой вывеской.              Лу Гуан ему нравится.              Не как занимательный объект для наблюдения.              Не как загадка, которую разгадать непременно хочется.              И даже не как друг.              Он ему нравится в самом очевидном и самом утопичном из всех смыслов.              И теперь все кажется совершенно прозрачным и понятным — и весь этот интерес Сяоши на протяжении стольких лет и его неосознанное желание вечно потрогать, притереться, из равновесия вывести. Нарушить личное пространство, быть рядом, когда надо и не надо.              Все-все вдруг обретает новый смысл, хотя оно и было тут всегда. Наверное, Лу Гуан понравился ему с первого взгляда, но Сяоши себе в этом отчета не отдавал, увлекшись своей игрой в наблюдательность, погрузившись в эти прощупывания границ и проверку их дружбы на прочность из раза в раз.              А дружба оказалась крепкой.              Крепче, чем Сяоши предполагал, когда Лу Гуана в свое ателье впервые позвал и идею совместной работы озвучил.              А теперь вот оно как получается.              И пока Сяоши беспорядок на столе убирает, а затем палочки чистые из рук Лу Гуана принимает, его окатывает, как ледяным душем, еще одна такая же простая истина. Он чуть было палочки снова не роняет от шока.              У него ведь не было шансов не вмазаться изначально, так?              А еще у него изначально не было шансов на взаимность.              Потому что не нужно быть дураком, чтоб не видеть, как искусно Лу Гуан вокруг себя стены строит. Как позволяет ровно столько, чтобы дистанцию сохранять. Дистанцию дружбы, товарищества, партнерства. Как не задерживает на Сяоши взгляд дольше положенного — ни разу.              Как любые фразочки и шуточки с подтекстом (о боже, Чэн Сяоши только сейчас понимает, что все это время с ним флиртовал!) — Лу Гуан их все играючи от себя отбивает, словно в пинг-понг с Сяоши играет.              Лу Гуан не заинтересован.              Справедливости ради, он не заинтересован, кажется, вообще ни в ком. Либо, что более вероятно, тщательно скрывает свои романтические приключения.              И Сяоши принимается наблюдать. Несколько недель подряд он, подогреваемый интересом (и страхом, что уж греха таить), следует за Лу Гуаном едва не по пятам — за рамки дозволенного, конечно, не заходит и в личные вещи не лезет, но все же следит за Лу Гуаном, насколько это возможно делать, не вызывая подозрений, — и ничего не обнаруживает.              Вернее, никого.              У Лу Гуана совершенно точно никого нет.              Он не лезет каждые пять минут в телефон, по-дурацки улыбаясь (справедливости ради, он вообще никогда и никому по-дурацки не улыбается), общается только с Сяоши, Цяо Лин и клиентами.              Не уходит из дома без повода, а если и уходит, то всегда есть причина.              Чэн Сяоши даже опускается до того, что пару-тройку раз бросается за Лу Гуаном в слежку и даже чуть было позорно не попадается, но все оказывается тщетно.              Либо Лу Гуан мастерски прячет своих любовников.              Либо у него их и вовсе нет.              И Сяоши даже не знает — радоваться ему этому открытию или огорчаться, поскольку Лу Гуан — здоровый парень. Такой же, как и Сяоши.              А если он такой же, как Сяоши, то… ну…              Против физиологии не попрешь.              И тем не менее: вероятность того, что Лу Гуан живет сексуальной жизнью, как Сяоши выясняет опытным путем — крайне мала.              И тогда Сяоши озаряет еще одна гениальная мысль. А что, если Лу Гуан — асексуал?              И это объяснение расставляет все на свои места. Это же гениально и просто!              …и в крайней степени прискорбно, потому что Сяоши — совсем нет.              А он, на секундочку, заинтересован в Лу Гуане.              ;;;              Чэн Сяоши вгрызается в собственную губу с такой силой, что та лопается.              Они возвращаются домой на междугороднем автобусе. Мозг Чэн Сяоши настолько измучен — работой их нервной, терзаниями касательно сексуальной конституции Лу Гуана — что Чэн Сяоши бросает игру, в которую играл на телефоне последние полчаса, и откидывается головой на спинку кресла.              — Посплю, — коротко бросает он.              — Мгм, — отзывается Лу Гуан, не глядя.              И Чэн Сяоши послушно закрывает глаза.              А мысли шальные не прекращают по голове дурной курсировать.              Нет, правда, как у Лу Гуана дела обстоят с этим всем? Не может же быть такого, чтобы он вообще заинтересован не был? Или, может?…              Чэн Сяоши глаза распахивает. И взгляд сам — честное слово, сам! — к чужому паху прикипает. Скользит по крепким бедрам, тканью брюк обтянутым, и уши вдруг теплеют. Боже, нашел тоже время…              Хорошо, Чэн Сяоши не святой.              Фантазировал ли он о Лу Гуане? Неоднократно. Ему не стыдно. Ведь не пойман — не вор, а не дрочил — не извращенец, так что… Возможно, Сяоши немного все-таки извращенец. Но все же совесть у него — крайне нечувствительная особа, так что угрызений Сяоши не ощущает. Ведь нет ничего такого в том, чтобы фантазировать о чем-то эдаком. До тех пор, пока это «что-то» существует лишь в голове Чэн Сяоши — это безопасно.              И Чэн Сяоши не собирается давать своим фантазиям волю, потому что почти уверен — идею Лу Гуан едва ли оценит.              Но думать о крепких стройных бедрах прямо сейчас, в душном автобусе по пути домой — это уже за гранью. Определенное дно приличия норовит пробиться в эту самую минуту.              Поэтому Чэн Сяоши глаза спешно прикрывает, намереваясь подремать часок. Чтоб на бедра эти, будь они не ладны, не пялиться.              Не пялиться — меньшая проблема. Не думать — вот где беда.              Голова у Сяоши автономная, она сама решает, в какое русло мысли направить.              Сон, разумеется, не идет.              Чэн Сяоши пытается сон призвать, конечно, но никак картинку эту из-под век выскоблить не может. То, как его ладонь Лу Гуану на бедро ложится. Как двигается вверх — медленно, плавно, без резких движений, словно боится спугнуть. Чтоб мышцу под ладонью прочувствовать. Чтоб ощутить, как Лу Гуан напряжется, как бедро каменным станет. А оно станет, Сяоши уверен.              А потом руку остановить и оставить там покоиться. И молиться, чтоб Лу Гуан не отпихнул, не отпрянул. И посмотреть, что делать станет? Дыхание у него, интересно, перехватит? У Сяоши вот, от одной лишь мысли перехватывает. Сердце в кадык прыгает, в паху тяжелеет невыносимо.              Черт, черт, черт.              Выкинуть эту мысль, которая ни к месту, ни ко времени, не…              …А как было бы славно и сладко — в шею Лу Гуану ткнуться, пока рука на бедре сжимается. Запах носом втянуть, впитать в себя голодно. И чтоб Лу Гуана так же повело от этого, чтоб так же, как у Сяоши — голову вскружило, чтоб дыхание перехватило и сухо во рту стало.              А потом другой свободной рукой — правая бедром горячим занята, ее оттуда ни за что убирать нельзя! — за подбородок обхватить и голову к себе повернуть. Чтоб глазами в глаза вмазаться, чтоб обжечься обо взгляд горящий, чтоб увидеть, как радужку зрачком черным топит.              Большим пальцем по подбородку мазнуть, а потом — непременно — по губам. И толкнуться настойчиво в эту мягкость податливую, чтоб влагу языка на подушечке ощутить. Надавить нежно, чтоб губы открылись, в глаза еще раз заглянуть, мол, можно, я?…              Сяоши из сна выталкивает так внезапно и скоропостижно, что он не сразу понимает, где находится. По сторонам озирается — Лу Гуан в окно смотрит, лица не видно. А Сяоши вдруг стыдом жгучим кроет, и сердце почему-то в панике заходится.              Его рука… господи боже, она на бедре Лу Гуана лежит. Сяоши ее спешно убирает и снова взгляд на Лу Гуана бросает. Тот не оглядывается, все также в окне что-то высматривая. Чэн Сяоши едва не лихорадит от паники. Боже, он же ничего не сделал?...              Не вычудил чего-то, чего сам не понял, не осознал, в сон провалившись?              В штанах невыносимо тяжело, аж бедра сводит.              Они на заправку заезжают, и Чэн Сяоши, наконец, понимает, почему проснулся — автобус резко ход замедлил, с шоссе съехав, вот его из сна и выкинуло. Боже, ему до сих пор ни разу не снилось ничего настолько горячего, настолько обжигающего, настолько приятного, что он даже не уверен, рад он пробуждению или нет.              А вот в штанах, кажется, все радо — стоит по стойке смирно, на подвиги готовое.              Твою ж мать.              — Кофе будешь? — Сяоши собственный голос сиплый едва узнает.              — Да, возьми, — отвечает Лу Гуан не менее чужим голосом. Вроде ровный, все такой же, гуановский, но тень чего-то непривычного заметить можно. Можно, если жить с Лу Гуаном бок о бок годами, как Чэн Сяоши. — Иди вперед, займи очередь, — добавляет Лу Гуан, на Сяоши не глядя.              Чэн Сяоши из автобуса на нетвердых ногах выбирается, даже не удосужившись спросить — нормально ли все? Потому что, кажется, не очень нормально.              Подумаешь, руку на бедро друга положил. Подумаешь, посидел так черт знает сколько времени, еще и на чужое плечо опираясь. Подумаешь, влажный сон увидел… Стоп.              А вот это уже перебор.              Вот это уже не «подумаешь». И даже не «ерунда» и не «мелочь». Это — та территория, куда Чэн Сяоши путь заведомо заказан, его там не ждут, ему там не рады.              Вмазаться в друга? Допустим, с кем не бывает?              Осознать, что это не взаимно? Неприятно, больно, но все еще в рамках того, с чем Сяоши способен справиться. Он большой мальчик, в конце концов, чувства ведь не вечные — не до конца своих дней ему с этим маяться, ведь так?              Может, и так, но вот видеть мокрые сны, фантазировать о том, какие мягкие губы у Лу Гуана — это уже за гранью.              Ведь все, что происходит с сердцем Сяоши, пока Лу Гуана оно не касается, пока огибает его стороной, причиняя… дискомфорт, да, некоторые неудобства — одному лишь дурному Чэн Сяоши — это не страшно. Это терпимо, он бы справился.              Но справиться с тем, что Лу Гуана вдруг хочется нестерпимо, до снов непристойных, до ладони — реальной, блядь, ладони на таком же реальном бедре Лу Гуана! — с этим Сяоши справляться не научен.              Потому что как только это выходит за рамки «моя проблема» и перетекает в плоскость «наша проблема» — ответственность с одной головы перекладывается на две.              И Чэн Сяоши всю оставшуюся дорогу думает только одну единственную мысль:              Кажется, я проебался.              ;;;              Чэн Сяоши снятся сны.              Очень влажные и очень недостойные. И иногда он думает, что лучше бы ему снились кошмары, честное слово, потому что смотреть утром в глаза Лу Гуану, который с некоторых пор выступает в этих снах главным героем, с каждым днем становится все сложнее и сложнее.              А снится ли такое Лу Гуану? Чэн Сяоши очень сомневается.              А ему вот снится. И это горячо.              Ладно, это не всегда непристойно, порой сны эти — рейтингом не обременены. Лу Гуан в них такой, каким Сяоши его несколько месяцев назад увидел — расслабленный, с этим намеком на нежную умиротворенную улыбку. То самое выражение, которое Чэн Сяоши теперь бережно оберегает в закоулке своей памяти, снится ему нередко.              Декорации только сменяются, но само выражение лица — никогда.              В реальности Чэн Сяоши такое выражение на лице друга больше ни разу не застает. Почти всегда — маска непроницаемая.              Во снах Лу Гуан мягкий. Смотрит на Сяоши глазами, в которых тепло искрится, в которых спокойствие, штиль и безоблачность. И Сяоши во сне тоже позволяет себе куда больше, чем в реальности.              …И иногда Чэн Сяоши позволяет себе гораздо, гораздо больше, чем в реальности. Он позволяет Лу Гуана за бедра к себе на колени утянуть. В твердые мышцы пальцами врезаться, языком в чужой рот вторгнуться.              И весь мир вокруг него гаснет, на одном лишь Лу Гуане концентрируется, и все вокруг перестает существовать, все, кроме хриплых стонов — изо рта в рот, — и этого трения восхитительного — пахом о пах.              Чэн Сяоши просыпается посреди ночи, дышит загнанно, шумно, стон в подушке топит, и постель под ним невыносимо горячая, и приходится одеяло от себя в сторону откинуть и ногами с кровати спнуть, и почувствовать, как возбуждение острое к матрасу прижимается. Чэн Сяоши трется о простынь чисто по инерции, как только что во сне терся, и это так восхитительно, но так мало, так недостаточно, потому что он один в своей постели, и рядом нет Лу Гуана, и…              Лу Гуан.              Чэн Сяоши приходится зажмуриться крепко-крепко, когда детали сна вновь в сознании обрывками вспыхивают, и он неосознанно пытается за них уцепиться, чтобы вспомнить — что еще там было? Ах да, они целовались. Совершенно точно целовались, языками и губами сцепляясь, и Лу Гуан хрипло стонал в его рот, или же это сам Сяоши стонал, или же они оба, попробуй уже разбери.              И Сяоши стонет в подушку. Бедра сами непроизвольно вперед толкаются, чтобы эрекцией, в пижамные штаны запакованной, по твердому матрасу проехаться.              Боже, как же хорошо…              Он делает еще одно движение, и приятная дрожь по позвоночнику вниз к пояснице пробегается, и Сяоши одну ногу в колене сгибает, чтоб удобнее, чтоб ближе, теснее.              И стон очередной подушкой душит.              Пот струйкой по виску стекает, подушка под ним уже влажная, пальцы в наволочку вцепляются с такой силой, как бы не порвать.              И морок сна, наконец, развеивается окончательно, но ему на смену яркая фантазия приходит. Как Лу Гуан мог бы сейчас под ним лежать, и Чэн Сяоши пахом мог притираться не к матрасу вовсе.              Чэн Сяоши такой жажды, такой потребности, кажется, никогда в жизни не испытывал. Дрочил, разумеется, сотни раз, ему уже лет-то сколько, в конце концов? Но чтоб вот так, до искр из глаз, до полностью помутневшего рассудка кого-то хотелось невыносимо? Кажется, это вообще впервые с ним.              Рука сама вниз по постели ползет. Под штаны, под белье забирается и обхватывает крепко.              Твою мать.              Он, наверное, совсем умом тронулся, не иначе, потому что мастурбировать в спальне, в их общей спальне, посреди ночи, когда Лу Гуан спит наверху… У него точно чердак потек.              И надо бы встать срочно, прекратить весь этот срам и пойти в ванную, как он всегда делает, включить теплый душ и быстро-быстро себя до разрядки довести, но…              Чэн Сяоши эта задача сейчас кажется совершенно невыполнимой. В смысле — идти куда-то? В смысле — нужно встать?              Ему вдруг кажется, что он наверху шевеление слышит. И вместо того, чтобы испугать, эта мысль — что Лу Гуан тут, совсем рядом, в считанных дюймах над его головой, — эта мысль новой волной возбуждения накрывает. Боже, ему даже кажется, что он слышит тяжелое дыхание. Не чье-то. Не кого-то абстрактного, а вполне конкретного человека, а Чэн Сяоши в эту игру давно уже проиграл.              Он сдался, он давно уже хочет, жаждет этого конкретного тепла, этого конкретного человека.              И он рукой вниз по стволу дергает и одновременно толкается. Предэякулята выделиться успело столько, что движение получается сумасшедше влажным и приятным, как никогда.              А ведь это могла быть не его рука…              Чэн Сяоши еще один стон подушкой душит, но на этот раз выходит не стон, а скорее всхлип, потому что он уже критически на грани.              И если вдруг Лу Гуан не спит, то он однозначно услышит, чем тут сейчас Сяоши занимается. Услышит и поймет — Лу Гуан слишком умен, он сразу все-все поймет.              Боже, надеюсь, он спит.              Боже, надеюсь, он не спит…              И у Чэн Сяоши этой последней мыслью все тормоза срывает напрочь. Он пожалеет — но это будет потом. Паника непременно накроет его — но это будет позже.              Сейчас весь мир, кажется, потворствует тому, чтобы он смог достичь грани, предела, отпустить себя. Довести до пика, думая о том, как Лу Гуан наверху ловит каждый его всхлип в подушку, каждый задыхающийся стон и шуршание простыни. Сяоши, наверное, шуму наделал уже столько, что и на первом этаже их ателье было бы ясно, что здесь происходит.              Наплевать.              Пусть просто это быстрее закончится.              Пусть это не заканчивается никогда.              Он толкается в кулак еще раз. И еще. Рука начинает неметь от напряжения, бедра сводит судорогой.              Стон.              Чувствует, как тяжесть в паху достигает предела, а удовольствие доходит до критической точки.              Стон.              Он качает бедрами вперед так, как если бы толкался вовсе не в собственный кулак. Как если бы это был… черт с ним, как если бы он толкался в Лу Гуана. Как если бы его крепкие бедра притягивали к себе еще ближе, чтобы Сяоши мог войти в него еще глубже, чтоб до упора, чтоб Лу Гуан рот в немом стоне распахнул от удовольствия...              И Сяоши все.              Сяоши замирает в этом положении, в этой сладкой, совершенно невыносимо потрясающей точке своей сошедшей с ума фантазии, потому что еще никогда он не позволял себе думать о Лу Гуане так откровенно.              Выдох. Выдох. Выдох. Горячий оргазм накрывает его с головой, и Сяоши, кажется, глохнет на несколько мгновений и даже не сразу понимает, что происходит, и как долго это происходит.              Он приходит в себя, только когда все перестает пульсировать, а его рука испачкана, и, кажется, он ни разу в жизни не кончал так обильно за раз, и это ошеломляюще.              Его ноги дрожат, когда он предпринимает попытку сесть на кровати. В конце концов ему это удается и он невидящим взглядом смотрит на свою перепачканную семенем руку.              Тишина в спальне оглушающая.              Бля-я-ядь.              И Сяоши понимает. Лу Гуан не спит. Он совершенно точно не спит, потому что Сяоши не слышит его дыхания.              Чэн Сяоши всегда, всегда прислушивается к его дыханию — это привычка, выработанная годами, это аксиома, данность. Он всегда и везде прислушивается к дыханию Лу Гуана и сейчас Чэн Сяоши его не слышит.              На ватных ногах он поднимается с постели, не в силах заставить себя обернуться. Кое-как добирается до ванной комнаты и щелкает выключателем.              Закрывает за собой дверь.              И едва не стекает по стенке на пол, потому что ноги отказываются держать его в вертикальном положении, потому что удушающая волна паники, стыда вперемешку с животным ужасом накатывают на него.              Он. Все. Испортил.              Лу Гуан был там, и Сяоши знал об этом с самого, блядь, начала, он знал, но все равно не остановился, не ушел в ванну, а должен был, и в итоге сделал то, что сделал.              Паника кроет Чэн Сяоши несколько минут кряду. Он включает воду — не чтобы помыться даже, а чтобы хоть как-то привести свой разум в порядок, хотя какой там может быть теперь порядок?              Лу Гуан отдалится от него. Однозначно отдалится, потому что то, что Сяоши сделал — это противно, это мерзко, это…              Но Лу Гуан ведь не знает, чье именно лицо было перед взором Сяоши, когда он это делал, так?              Даже если и так — это все равно мерзко.              У Чэн Сяоши руки успевают покраснеть от напора ледяной воды. В какой-то момент он даже думает, что не помешает полностью залезть под душ, чтобы прийти в себя. Но в конце концов решает этого не делать — он если под холодную воду встанет, то точно не заснет. А завтра рабочий день, и голова Сяоши должна быть ясной, а не затуманенной сном.              Хотя, какая к черту теперь ясная голова после всего произошедшего?              Впрочем, Чэн Сяоши даже без холодного душа больше не удается заснуть.              ;;;              И к утру Чэн Сяоши удается принять решение. Он сам должен отдалиться. Прекратить это все, помочь выстроить границы, которые Лу Гуан так скрупулезно выстраивал, совершенно очевидно давая понять, какие между ними отношения, и что в них допустимо, а что нет, а Сяоши своей выходкой импульсивной это разрушил по щелчку пальцев.              Он не может просто так потерять Лу Гуана. Ни за что.              Поэтому Сяоши уходит спать на диван.              Он просто переживет этот период, переболеет, может, руку в кровь сотрет, но в итоге успокоится, и со временем все обязательно вернется в старое русло. Туда, где Чэн Сяоши не дрочит на своего лучшего друга, где лучший друг не отводит глаза, не смущается, когда смотрит на Чэн Сяоши.              Да, теперь Лу Гуан смущается при взгляде на Сяоши, и кто-то другой этого бы даже не заметил. Но Сяоши прекрасно знает, куда смотреть, и он смотрит.              И видит.              Видит, как кончики ушей Лу Гуана становятся алыми, как его взгляд нервно в сторону дергается, как пальцы едва заметно сжимаются вокруг кружки, когда они пьют утром кофе.              Чэн Сяоши практически убеждает себя, что он с этим справится, он вывезет, обязательно вывезет.              Он не даст разрушиться тому, что они вместе выстраивали годами, потому что если Лу Гуану не нужна сексуальная близость, если ему не нужен Сяоши (сердце Сяоши сжимается) — он все оставит как есть.              Идиотская симпатия.              Это во всем виновато дурацкое влюбчивое сердце Сяоши, это его вина, целиком и полностью, Лу Гуан даже тут не при чем, а теперь именно Лу Гуану рядом с ним некомфортно. Именно Лу Гуан нервно-дерганно кружки в раковину составляет.              — Я сам помою, иди пока снимками займись, — не глядя на Сяоши, говорит Лу Гуан и воду в раковине включает.              И Чэн Сяоши это бьет под дых, но он быстро берет себя в руки — все в порядке. Просто нужно время.              И может быть, им стоило бы поговорить об этом, но что-то Чэн Сяоши останавливает. Наверное, он просто боится, что все эти серьезные и тяжелые разговоры, и, господи прости, признания могут все сделать только хуже.              А может, он просто трус, который малодушно боится отказа. Боится, что Лу Гуан не заинтересован.              Так или иначе Чэн Сяоши открывает рот раз, другой, третий, чтобы начать разговор, но так и не начинает.              И продолжает позорно по ночам на диван сбегать, потому что — сюрприз! — после той самой ночи ситуация с его фантазиями только усугубилась. Теперь Сяоши постоянно снится это.              И та самая фантазия — самая горячая, самая желанная — снится чаще всего. При свете дня Чэн Сяоши себе строго-настрого запрещает даже думать об этом, но ночью он ничего не может поделать.              И он доводит себя до пика почти с остервенением и едва не плача от ярости после, когда салфетками руки вытирает. И, наверное, он бы и свихнулся в конечном счете — кто знает? — если бы однажды всему этому театру абсурда не положил конец сам Лу Гуан.              Свидание.              У Лу Гуана свидание.              И Сяоши, кажется, падает куда-то в пропасть. Его сердце заходится болезненными толчками где-то в горле. Тряпка с полиролью едва не выскальзывают из руки, а в колени предательская слабость стреляет.              — Свидание? — тупо переспрашивает он.              И Лу Гуан снова повторяет это слово, смысл которого Сяоши, кажется, утратит, если услышит его еще хотя бы раз.              — Свидание, — говорит Лу Гуан. И уходит поспешно, пальто на плечи закинув. Не оборачивается даже.              Так вот почему он с самого утра был так взбудоражен.              Так вот зачем эта футболка — новая совсем, один раз стираная.              И побрился с утра.              Порезался еще, а он никогда не режется.              Волновался, значит. Переживал. Он на свидание идет, он должен волноваться, это нормально.              А солнце почему-то за окном светить не перестает. И земной шар вертеться не прекращает. Удивительно. Чэн Сяоши стол протирает, обходит цветы все в ателье, поливает, опрыскивает. Всю пыль с полок собирает, даже не ленится фоторамки протереть. Обычно ему там протирать впадлу, но Лу Гуан не ругается никогда. Только ворчит и сам лезет со стремянкой.              Но сегодня ворчать некому.              И похвалить тоже некому.              А Чэн Сяоши, между прочим, похвалы Лу Гуана любит.              И Лу Гуана он, тоже, кажется…              ;;;              …Его зовут Исин.              Очаровательная ямочка на щеке, улыбка светлая. Он вообще весь светлый какой-то, солнечный, и Сяоши даже как-то теряется, когда его видит, потому что у Сяоши планы на него не такие уж светлые.              Чэн Сяоши и сам не понял, как так вышло, что они оказались в мотеле.              Не жди меня, ложись спать.              Одно сообщение.              Всего одно конченое сообщение, и Сяоши в следующем кадре себя в баре обнаруживает. Он даже в меню не смотрит — просто тыкает бездумно в позиции, а после шоты по одному в себя закидывает.              И еще.              И еще.              …А потом подходит этот.              Лицо наглое, словно все ему чем-то обязаны. Словно Сяоши лично ему чем-то обязан. И реплика с его губ срывается не менее наглая:              — Детка, ты с кем?              И Сяоши вскипает. Срывается со стула, случайно шот с ядреной жидкостью на пол опрокидывая — тот разбивается вдребезги. И, кажется, у Сяоши тоже внутри что-то разбивается. Так же — вдребезги.              Язык у Сяоши длинный. За словом он в карман никогда не полезет — это все знают.              Он и не помнит, что говорит, но что-то, что его собеседнику очень приходится не по душе. И скулу он подставляет с такой готовностью, с таким удовольствием, что удар в лицо оказывается блажью, самым настоящим эндорфином в вену. И он головой своей дурной встряхивает, когда боль расползается, и уже было рот открывает, чтобы еще что-нибудь выплюнуть, потому что негоже это лицо асимметрично разукрашенным оставлять, как кто-то его за шкирку оттаскивает.              — Сейчас полицию вызову, — негромкий, но твердый голос.              Полицию никто не вызывает.              А голос этот, как выясняется, Исину принадлежит.              Симпатичный.              Светлый.              И что такой светлый парень в богом забытом баре забыл? Ах, он еще и бармен.              — Хорошо же ты накидался, — Исин тихо смеется, а Сяоши в душе не понимает: чем он такое доброе отношение заслужил?              Нарезался — пока что не в слюни, но все впереди, — посуду раскрошил, драку затеял. Осталось действительно полицию вызвать и ночь в обезьяннике провести, чтоб закончить это приключение с феерией.              — Такси вызвать? — Исин его за пояс придерживает. А что это он его придерживает? Сяоши держать не надо, не сломается. Он руку с себя скидывает. Исин послушно отступает в сторону, и оказывается, Сяоши действительно стоило бы поддержать, потому что он вновь едва не заваливается. Слава богу, стул барный совсем рядом оказывается, и Сяоши на него опирается.              — Не надо мне такси, сам дойду, — бурчит он.              Исин хохотом взрывается.              — Ага, дойдешь ты, как же. Говори адрес.              И у Сяоши настроение, которое не то чтобы хорошим было, окончательно портится. Он вдруг вспоминает, что он в баре этом забыл. И что дома его никто не ждет. А если и ждет, то… Он головой трясет, словно надеется, что образ Лу Гуана, с кем-то безликим целующийся, из головы вытряхнется.              Интересно, а Лу Гуан с девушкой или с парнем встречается? А если парень, то кто из них — принимающий?              То, что Лу Гуан трахается сегодня с кем-то — ясно, как день, иначе с чего бы ему Сяоши то сообщение присылать? Кстати, про сообщение.              Чэн Сяоши по карманам шарит, но телефона не находит.              Вот же засада.              — Он разряжен, — подает голос Исин, за его манипуляциями наблюдающий. — За баром на зарядке лежит, отдать?              Сяоши уже и забыть успевает, что не один.              Он вдруг оглядывается и понимает, что в баре в принципе, кроме них двоих — никого.              — Мы закрыты уже, — словно мысли его прочитав, Исин говорит. — Сегодня вторник, бар до двенадцати. Но ты так резво кассу делал, что мне как-то душа моя еврейская не позволила тебя остановить.              У Сяоши дыра в памяти.              Казалось бы, вот он порог бара переступает. Телефон на стойку бросает, заказ делает.              А вот он уже кулаком тяжелым в лицо получает.              Хорош, нечего сказать. Будет, что внукам рассказать.              — Так, слушай. Я не шучу, мы правда закрыты, и мне надо тебя куда-то…              — Понял, — Сяоши Исину салютует и уже к выходу идет. Ну как идет — предпринимает попытку, потому что мир снова кренится. Исин вновь рядом оказывается.              — Понял он, ага. Слушай, правда, я так обычно не делаю, но давай я тебе хоть номер сниму, что ли? Тут рядом мотелей куча. Номер счета тебе кину, потом вернешь, — ухмыляется он. — Ну или можешь не возвращать, черт с тобой. Но я тебя в таком состоянии не выпущу никуда, я серьезно. О! Или давай я позвоню кому-нибудь, говори имя.              И Сяоши снова про Лу Гуана вспоминает.              Мотель так мотель.              …И вот так они оказываются здесь.              Сяоши обнаруживает Исина, к стене прижатым. Им самим прижатыми. На обоих уже футболок нет.              Сяоши даже не помнит, как они сюда добрались. Он вообще ничерта не помнит, но в данную секунду Исин горячо целует его в ключицу и, кажется, оставляет там засос.              — Эй! — Сяоши тут же его отпихивает от себя.              Исин голову вскидывает удивленно. Смотрит несколько мгновений молча, выжидая. Его ладони в карманах джинс задницу Сяоши сжимают.              — Без отметин, — говорит Чэн Сяоши.              …А в следующем кадре он обнаруживает себя сидящим на кровати. В руке почти выпитая бутыль ликера, черт знает, откуда взявшаяся.              Сяоши так и сидит без футболки, но штаны на месте. Что не может не радовать, потому что в этот проблеск трезвости он вдруг понимает, что случайный секс никак эту ситуацию лучше не сделает.              И вдруг вздох где-то рядом слышит.              — Такси скоро подъедет, пошли. Я тебя до дома провожу. Господи, я таких проблемных, как ты, первый раз встречаю.              Исин лицо руками трет. Он стоит, к стене привалившись. Усталым взглядом на Чэн Сяоши смотрит.              Сяоши бездумно глоток из бутылки делает.              Его, кажется, подташнивает.              — Серьезно, если бы это был не я, а какой-нибудь мудак отбитый? С тобой могли сделать что угодно.              — Так сделай.              — Опять-двадцать пять. Ты не в себе. Пить не умеешь, на первого встречного вешаешься. У тебя вообще никакого инстинкта самосохранения нет, что ли?              — У людей нет инстинктов.              Это ему так Лу Гуан сказал однажды. Черт бы знал, почему Сяоши это так хорошо запомнил.              — Тебе кто-нибудь говорил, что ты безрассудный?              О да. И это тоже ему…              — О да, — дублирует Чэн Сяоши.              При очередной мысли о Лу Гуане веки начинает жечь. Он уже, наверное, вернулся. Со свидания.              А может, вернется под утро. Сытый, натраханный.              И плотину вдруг прорывает.              И Сяоши больше не может.              Он просто не может.              Это все — выше его сил. Он напридумал себе на уме целую драму — про то, что Лу Гуан может быть асексуалом. Про то, что его в принципе секс не интересует. А все оказалось куда проще.              Куда, блядь, проще — его просто Сяоши не интересует.              Просто Сяоши ему не нужен, на Сяоши он не смотрит, как на объект желания, а смотрит лишь, как на друга.              А вот на кого-то другого? Пожалуйста.              Прямо сейчас, наверное, смотрит, если еще не закончил. Если еще не кончил.              — Я думал, он асексуал или что-то вроде того, — всхлип, — а сегодня он сказал, что идет на свида-а-ание… — остаток фразы тонет в рыдании.              Исин такси отменяет.              ;;;              Что ж.              Это непростая для Сяоши ночь.              Он только спустя час истерики приходит в себя — весь этот час Исин терпеливо сидит рядом и под конец даже умудряется заварить чай, который, черт знает где, достал.              Сяоши чаем хлюпает, пока всхлипы на нет сходят.              Под конец Чэн Сяоши даже душ быстрый принимает, чтоб всю липкость с себя смыть. Лицо горит огнем, и чувствует он себя настолько смертельно уставшим, что на долю секунды все же подумывает переночевать в мотеле, но нет. Дурная это идея.              Изначально сюда идти не стоило.              Да, Сяоши не отличается последовательностью своих мыслей. Но, эй, ему сегодня, вообще-то, сердце разбили, он имеет право быть немного не в себе.              И теперь, когда позади литры, кажется, выплаканных слез, он готов себе признаться: ему Лу Гуан не просто симпатичен. Не просто интересен. Он успел влюбиться, вмазаться, встряпаться, и сегодня Лу Гуан, сам того не подозревая, раздробил ему сердце одним лишь словом.              И Чэн Сяоши теперь не знает, как с этим всем сжиться и срастись заново, но в данную секунду усталость и накатывающая волнами сонливость служат анестезией, и все, о чем Сяоши может думать — это кровать. Не кровать мотеля — холодная, огромная и чужая. А его — их — кровать в фотоателье, на втором этаже. С Лу Гуаном на ней или нет — неважно, главное, в их ателье, в их спальне. Там, где есть запах Лу Гуана, где его вещи.              Может быть, Сяоши даже поступит совершенно по-идиотски — придет домой, стащит со второго яруса подушку Лу Гуана и ткнется в нее носом, чтобы сном забыться.              Пусть утром Лу Гуан на него странно посмотрит, пусть пальцем у виска покрутит или отругает даже — наплевать.              …Такси по ночному городу несется быстро, и до дома Сяоши добирается за четверть часа. Исин, как и обещал, всю поездку рядом сидит, в конце только свой номер в телефон забивает:              — Набери, если что случится. И счет за мотель, кстати, можешь по этому же номеру скинуть, — он делает драматичную паузу, а затем смеется. — Шутка, не кидай ничего. Передай Лу Гуану своему, что он придурок.              ;;;              …В ателье тихо.              Чэн Сяоши вступает в конфронтацию со своим кедом и позорно ее проигрывает, когда падает.              Он просто полежит вот так, совсем чуть-чуть. Дома пахнет так хорошо, так знакомо…              Свет в комнате загорается.              А вот это неожиданно.              И затем в нос ударяет запах.              И это не запах Лу Гуана. Вернее, это он, но не только.              Цветочный, чужой. И Сяоши чувствует, как его тошнить начинает. Его еще в мотеле мутило, но сейчас этот парфюм дурацкий забивается в ноздри так, что желудок скручивает с новой силой.              Он Лу Гуана от себя отпихнуть пытается. Боже, не хватало еще для полного счастья, на него блевануть.              — Н-трогай меня…              Сяоши не это имеет ввиду на самом деле. Трогай, конечно, сколько хочешь, когда хочешь.              Тебе с кем-то хорошо было вечером? С кем-то, кто не я? Это ничего, это не страшно. Все равно трогай. Я всегда для тебя просто другом останусь? Ладно, пусть так, только трогай.              Хоть как-то.              Но конкретно в эту минуту Сяоши от близости этой мутит в прямом смысле слова, и перспектива не донести содержимое желудка до туалета его пугает до усрачки.              А Лу Гуан упрямый, как мул, в Чэн Сяоши мертвой хваткой вцепляется.              Да чтоб тебя…              И на второй этаж по лестнице дотащить умудряется.              А вот наверху, когда они в ванной комнате, в замкнутом пространстве один на один оказываются, и Сяоши этим запахом, как в клетке, сковывает, он не справляется с очередным позывом.              И его все-таки наизнанку выворачивает.              Боже, пожалуйста, не смотри.              Но Лу Гуан не просто смотрит.              Он волосы непослушные на затылке в кулак собирает. И ладонь его на спине ощущается так по-родному, так правильно, так поддерживающе и надежно.              Чэн Сяоши, когда его полоскать прекращает, снова чувствует, как в горле ком встает, и, кажется, слезы подступают.              Лу Гуан от него не отстраняется.              Всегда отпихивал, отталкивал, баррикады свои дурацкие строил, а сейчас, в тот единственный момент, когда Сяоши от его касаний почти физически плохо — вот он, тут как тут.              Нет.              Нет, нет, нет, нельзя плакать снова.              Только не перед Лу Гуаном, еще чего не хватало.              Чэн Сяоши зубы стискивает до боли в челюсти.              И каким-то чудом справляется с эмоциями. Губами в горлышко бутылки с водой тыкается, и ему легчает практически сразу.              Запах этот цветочный никуда не девается, но уже не настолько мерзким кажется. А может, Сяоши просто вымотался окончательно, и сил реагировать на что-то просто нет.              Однако, оказывается, кое-какие силы у него все же есть. Он это выясняет в тот момент, когда Лу Гуан с него футболку стащить пытается.              Он вдруг про засос проклятый вспоминает. Чертов Исин…              Хотя, Сяоши сам виноват. Исин его до мотеля довел и уже ретироваться собирался, когда Чэн Сяоши вдруг пришла в голову очередная из его гениальных за последние сутки идей.              Скорее всего, он бы пьяный и не был бы на что-то серьезнее поцелуев способен.              Но сам факт, что это он накинулся на бедного парня — омерзителен.              Сяоши сам себе сегодня омерзителен.              И мысль эта — о поцелуях с Исином, о засосе дурацком — вызывает нервный смех. И он позволяет смеху наружу вырваться, шутку глупую отпускает, и в конечном итоге думает: а похер.              Пусть Лу Гуан своими глазами это увидит. Пусть увидит доказательство того, как Сяоши слаб в своих желаниях. Как он бесхребетен, как он из-за простого упрямства и из-за головы своей бедовой попытался очередное приключение на задницу найти.              Пусть Лу Гуан его осудит. Пусть посмотрит с презрением или сожалением, с чем угодно. Пусть смотрит на засос этот и понимает — какой перед ним человек.              Сяоши и мизинца его не стоит.              Влюбился он, как же.              Влюбился, а сам, едва с первыми препятствиями столкнулся, запнулся о них и тут же чуть в койку к левому парню не прыгнул.              Поделом ему будет, когда Лу Гуан увидит и…              Лу Гуан видит. Но не комментирует. Чэн Сяоши только сейчас чувствует в полной мере, как его всего колотит. Видимо, согревающее действие алкоголя на нет сходит.              А, может, у него так быстро интоксикация начинается.              Чэн Сяоши пьянеет стремительно и трезвеет так же.              Лу Гуан молчит.              Правильно, не о чем ему с Сяоши разговаривать. Пусть молчит. Пусть…              …Горячая ладонь озябшей кожи касается.              Просто на плечо ложится мягко, и кожа в этом месте огнем полыхать начинает. Теплая вода вдруг на тело льется.              Ах, Сяоши забыл душ включить.              Чэн Сяоши не знает, сколько проходит времени прежде, чем он в себя приходит. Почти все время, что он под теплыми струями сидит, ладонь горячая с плеча никуда не девается, и Сяоши искренне наслаждается моментом.              — Как свидание прошло?              …Пока сам же момент и не портит.              — Не очень.              И этот короткий ответ в самое сердце надеждой паршивой закрадывается.              И бьет под ребрами, и это так глупо, так по-дурацки. Но почему так тепло? Почему Сяоши так рад это слышать?              А в голосе Лу Гуана нет разочарования. Нет досады. Только какая-то странная тоска и… что-то еще, но Чэн Сяоши не может разобрать этот новый оттенок.              Он потом подумает об этом, обязательно. Правда-правда, может быть, завтра или послезавтра.              Потом, не сейчас.              Сейчас — надежда глупая под ребрами бьется и рука обжигающая плечо согревает.              — Ты согрелся?              Да. Сяоши согрелся.              И, кажется, дело вовсе не в теплом душе, под которым он, кажется, уже вечность сидит.              Лу Гуан оставляет его одеваться, и Сяоши не может дурацкую, совершенно идиотскую улыбку с лица стереть.              Потому что.              Потому что…              Не-о-чень.              Два ничтожных слова, а сколько всего Чэн Сяоши из них выцепляет. Он эти два слова забирает с собой в кровать, под одеяло, и думает, что они его теперь греть будут еще ближайшую неделю, как минимум.              И он ошибается.              Греть его будут не слова.              Потому что в его макушке тает поцелуй.              И Сяоши едва не захлебывается воздухом, но заставляет себя дышать ровно, словно он спит, потому что он уже сделал вид, что спит, и…              — Не уходи сегодня на диван спать, ладно?              И Сяоши молчит.              Молчит, пока Лу Гуан к себе забирается.              Молчит, пока слышит шуршание одеяла наверху.              Молчит до тех пор, пока не начинает слышать мерное дыхание Лу Гуана.              И только тогда он позволяет себе ответить.              — Ладно.              Этой ночью Чэн Сяоши ничего не снится.