Вечность и еще один день / Forever and a Day

Тело Уилла ощущается так, словно его подожгли. Его будто облизывают языки пламени, и вскоре он будет испепелен, расщеплен до состояния пыли. Гул в его венах оглушительный — непрестанно качающийся поток, который проталкивает через его тело волну за волной жгучего удовольствия и выносит их на прохладный ночной воздух. Впервые за неделю от его тяжелого дыхания исходят облачка пара. И впервые за неделю он вообще ощутил потребность дышать. Блядь, это так приятно. Все ощущается так хорошо, великолепно, совершенно божественно. Уилл никогда и не думал, что сможет почувствовать себя так — он даже не смог бы представить это, как бы ни пытался. Но он знает, что теперь, когда ему это дано — практически в подарочной упаковке, любезно предоставленной скорченным перед ним человеком с подернутыми пеленой глазами и испуганным выражением лица, запечатленным в таком виде в своем вечном покое — он не сможет жить без этого. Без жизни, которую Уилл забрал — о, с такой жадностью, с радостью извлекая ее из тела мужчины и перемещая в свое собственное. Он был порочным, никчемным существом — Уиллу было достаточно одного взгляда, чтобы увидеть его прегрешения. С другой стороны, его кровь была совершенно восхитительной. Уилл ловит взгляд Ганнибала, и его охватывает волна голода. Ганнибал выглядит невероятно неопрятно. Первоначальная укладка его пепельно-светлых волос растрепалась, и теперь они спадают на лоб взлохмаченной челкой, а его багровые глаза — в отличие от глаз презренного существа у его ног — кристально яркие и сияют безудержной гордостью. Его губы окрашены в алый — столь темный, что сердце Уилла поет, и он не хочет ничего, кроме как слизать кровь с кончиков клыков Ганнибала. Несомненно, они пронзят его язык, но Уилл будет делать это каждый день целую вечность — просто чтобы дать Ганнибалу попробовать его кровь. Он полагает, что это чертовски хорошо, что у него есть эта самая вечность. Собственная жертва Ганнибала лежит в подобном же состоянии, что и Уилла: она прислонена к стене позади выбранного ими грязного бара, но Уилл был слишком отвлечен, чтобы обратить внимание на название. Они окружены ящиками и поддонами, загруженными припасами для бара — все это скрывает их из виду из переулков по обе стороны здания, а музыка внутри гремит так громко, что даже человек с самым острым слухом не услышал бы крика о помощи. Не то чтобы у них было время для криков. Уилл проводит языком по губам, вновь смакуя вкус крови своей жертвы так, словно это была первая капля. Он наслаждается им, стонет — не стыдясь этого развратного звука, потому что как его вообще может что-либо волновать, когда он испытывает столь безудержный экстаз — и прикрывает глаза. Когда он вновь открывает их, Ганнибал находится всего в дюйме от него. Не раздумывая, Уилл устремляется к нему и с силой прижимается своими губами к его. Четыре источника крови одновременно. Они смешиваются, пока не размываются полностью, создавая сокрушительно аппетитный вкус, который заставляет Уилла цепляться за затылок Ганнибала. Он никогда не привыкнет к тому, как идеально его ладони ложатся на изгибы его трапециевидной мышцы. Это почти как если бы они были лучшим из лучших сшитых на заказ костюмов Ганнибала. Уилл исступленно атакует губы Ганнибала — острые укусы, толчки и мазки языком, и Ганнибал и не подумал бы лишить Уилла такого же обращения в ответ. Не тогда, когда он был столь чудесен во время своего первого кормления и выглядит ни много ни мало раскаленным добела от этого жара. На мертвенно-бледных щеках Уилла расцвели брызги цвета — размазанные, словно капли акварельной краски на новом листе высококачественной бумаги, уступающие лишь пятнам черной крови, расположенным по всей нижней половине его лица и шеи. Первые кормления всегда самые неряшливые, но со временем он научится. Его блестящий, смертоносный мальчик, хитроумный во всех отношениях и безнадежно умный. От этого у Ганнибала никогда не перестанет перехватывать метафорическое дыхание. Держа пальцы вплетенными в блестящие кудри Уилла — которые почти светятся в лунном свете — он отстраняется ровно настолько, чтобы провести острыми, как скальпель, кончиками своих клыков по подбородку Уилла и по порезу его щетинистой челюсти. Руки Уилла сжимают его плечи, и с его губ срывается сладчайший, едва слышный стон, когда зубы так легко вонзаются в его кожу. Царапины заживают в мгновение ока. — Изумительно, любовь моя, — хвалит Ганнибал, кончиком языка проводя по нежной коже под ухом Уилла. Он чувствует чужую дрожь так же, как и свою. — Если бы я видел тебя каждый день целую вечность, я бы запомнил это мгновение. Голова Уилла откидывается назад, когда порочный язык и зубы скользят по его шее, и даже от одного этого Уилл чувствует, как сходит с ума. Каждое прикосновение к его коже ощущается распаляющим, вызывающим потрескивающие искры на его нервных окончаниях, которые транслируются прямо в его мозг и оставляют его разум в одурманенном похотью беспорядке. — З-значит, хорошо, что все так и будет, — выдыхает он, и в ответ получает резкий укус своей лихорадочной плоти. Он почти забыл, каково это — чувствовать тепло. Уилл выгибается в объятиях Ганнибала. — Пойдем домой — отведи меня домой. Без ответа прикосновение Ганнибала исчезает — как и его тело, превращающееся в машущую крыльями, пищащую летучую мышь. Уилл следует его примеру с единой мыслью, командой — и внезапно он летит, хаотично хлопая крыльями в попытке сохранить контроль. С каждой ночью он становится лучше в этом, однако результат все еще нестабилен. Они взмывают по направлению к луне, а затем над сверкающими огнями и дорожным движением Флоренции, рассекая воздух легче, чем что-либо еще. Уилл наслаждается этим, наслаждается ощущением ветра с каждым взмахом его крыльев и запахом ночной жизни внизу. Несмотря на то, что это заняло лишь несколько минут, их дорога до неприлично роскошной виллы показалось длиною в целую жизнь — и они вылетают через окно, чтобы не привлекать внимания соседей. В ту секунду, когда они оказываются в пределах своей спальни, их нечеловеческие ноги касаются пола, и Ганнибал сжимает его в объятиях. — Горжусь тобой, — выдыхает Ганнибал в губы Уилла. — Я так, так горжусь тобой, — и это правда. Он испытывает большую гордость, чем когда-либо за всю свою жизнь. Уилл дрожит от смеси желания и волнения. — Это прекрасно. — Ты чувствуешь это, не так ли? То, как кровь протекает по твоему телу, твоим венам и твоему сердцу. Это не похоже ни на что, что ты чувствовал когда-либо прежде. — Да, — задыхаясь, отвечает Уилл. — Я никогда… я никогда… — но любые слова, которые он мог бы придумать, замирают, быстро сменяясь стоном, когда Ганнибал обнимает его за талию и притягивает ближе. — Не чувствовал себя настолько возбужденным? — предполагает Ганнибал, прекрасно зная, что именно это Уилл имеет в виду. Это становится очевидным по очертаниям твердого члена Уилла, который так восхитительно вжимается в бедро Ганнибала — и Ганнибал помнит, как он себя чувствовал после своего первого кормления. Он планирует поощрять это чувство и помогать ему усилиться, чтобы сделать происходящее ощущениями, что превзойдут все ожидания Уилла — и даже больше. В конце концов, он заслуживает самого лучшего после столь хорошо выполненной работы. Образ Уилла, вгрызающегося в горло этого ничтожества и забирающего у него все с такой пылкой, дикой яростью, будет запечатлен на переднем плане сознания Ганнибала до конца его ночей. Уилл планировал, что его ответ станет словами, но все, что слетает с его губ — это протяжный, дрожащий стон. Он бы предположил, что невозможно быть настолько охваченным пьянящим желанием, если бы он не испытывал его прямо сейчас. — Я хочу тебя, — с отчаянным напряжением говорит он. — Ты-ты нужен мне, Ганнибал. Ганнибал целует его — нежно, сладко, совершенно противоположно напору, с которым он поглощал его минуту назад. — Я держу тебя, любовь моя. Я позабочусь о тебе. Несмотря на всю свою новоприобретенную вампирскую грацию, Уилл неуклюже спотыкается, пока его ведут к большой двуспальной кровати, с которой он более чем свыкся за прошедшие с их прибытия в страну несколько лет. Рука Ганнибала нежно надавливает на грудь Уилла, и тот ложится — его спина опускается на бархатное покрывало, а ноги свисают с края. У его возлюбленного почти ангельский вид — серебряные потоки света из окна отбрасывают вокруг его тела нимбовое свечение, словно граничащее с луной солнце при полном затмении. Уилл поднимает дрожащую руку и проводит пальцами по бицепсу Ганнибала, ощущая этот нимб и представляя, как он горит в своем библейском сравнении. Довольный вздох Ганнибала отдается в костях Уилла, когда тот наклоняется, чтобы украсть легкий как перышко поцелуй. — Подожди всего минуту, — говорит он, и прежде, чем он успевает отойти, Уилл уже оплакивает потерю. За одну секунду Ганнибал оказывается у камина. Уилл нетерпеливо наблюдает, как он раскладывает газету и покрытые смолой палочки для растопки, затем кладет сверху дрова и поджигает их. Его усилия, чтобы устоять перед желанием броситься вперед и сорвать с Ганнибала одежду вскоре вознаграждаются, когда пламя поначалу мерцает, а затем полностью поглощает дрова, а нимб вокруг Ганнибала меняет цвет с серебристого на золотисто-красный. «Падший ангел, — отстраненно думает Уилл. — Он идеален.» Когда Ганнибал возвращается и устраивается между уже раздвинутыми, ожидающими ногами Уилла, тот грубо тянет его вниз за переднюю часть рубашки, притягивая для сокрушительного поцелуя. — Я соскучился, — бормочет он, прежде чем всосать язык, который змеей проникает ему в рот. Ганнибал слегка усмехается, зависая в сантиметре от губ Уилла. — Я отсутствовал лишь мгновение, любовь моя. — Ага, слишком долгое мгновение, — но несмотря на жалобы, Уилл благодарен за жар от камина. Возможно, он ему и не нужен, и холод его больше не беспокоит, но чувствовать физическое тепло так же приятно, как пить горячее какао в снежный зимний день. Уперев одну руку в одеяло у головы Уилла, второй Ганнибал поднимает клетчатую фланелевую рубашку своего драгоценного мальчика к его шее, нежно проводя по его коже, прежде чем медленно опустить рубашку обратно. Ганнибал выпивает срывающийся с губ Уилла прерывистый вздох, и может поклясться, что он вкуснее, чем любой человек, которым он когда-либо питался — за исключением самого Уилла, конечно. Он приторно-сладкий, почти навязчивый, однако он и не ожидал ничего иного от такого человека. Ганнибал считает это несколько ироничным. Человек, навязчиво преследуемый призраками, со своими скелетами в шкафу, который видел столько смерти и ужасов — это первый человек за столетия, заставивший сердце Ганнибала забиться вновь. Красота смерти и возрождения крайне недооценена. Ганнибал запускает пальцы под подол рубашки Уилла и вновь проводит рукой по его гладкому торсу и груди — ткань поднимается и собирается в складки на его запястье. Уилл медленно выгибает спину под ощупывающим прикосновением — его длинные ресницы цвета воронова крыла аккуратно лежат на щеках, а брови образуют складку посередине. Его окровавленные губы раскрываются в беззвучном стоне, демонстрируя его идеальные резцы и блестящие клыки. Это зрелище заставляет дрожь восторга змеиться по позвоночнику Ганнибала. Невероятно, что этот мужчина может с ним сделать. Каждый кусочек кожи, к которому прикасаются кончики пальцев Ганнибала, покалывает, словно от электрического напряжения, и даже после того, как Ганнибал двигается дальше, это ощущение остается — как призрачный друг, что задерживается рядом, чтобы позволить Уиллу продлить мгновение наслаждения. Он поворачивает голову и тычется носом в руку рядом с собой — любящий, признательный жест, а затем проводит губами по плоти запястья Ганнибала. Он целует его один раз, другой, прежде чем провести по нему языком и прикусить. Кровь выплескивается на его язык, и он сосет, жадно слизывая ее — как жаждущая воды собака после прогулки. Кровь проносится по его телу и скапливается в нем, пульсируя прямо в его члене и заставляя его дрожать. Он хватает руку Ганнибала, чтобы удержать ее на месте, наслаждаясь смесью крови Ганнибала и его жертвы, и он в восторге от вырывающегося у его любовника тихого стона. Но все заканчивается слишком быстро — как он и предполагал. Ганнибал отводит запястье назад и проводит языком длинную полоску вверх по своему предплечью, не давая ни единой капле из заживающей раны пропасть зря — и Уилл наслаждается этим зрелищем. Его пальцы сжимают одеяло, когда Ганнибал наклоняется вперед и целует его. Еще. Уилл хочет еще. И он не отказывает себе. Он тянет Ганнибала вниз — до тех пор, пока их грудные клетки не соприкасаются — подавляя себя его весом. Не проходит и секунды, как Уилл просовывает свой язык в рот Ганнибала, проводя им по похожим на наждачную бумагу вкусовым рецепторам, по внутренней стороне его зубов, пробуя на вкус каждый уголок и щель, до которых может дотянуться. Он кружит языком вокруг клыка и намеренно позволяет острому кончику пустить кровь — совсем как он хотел сделать за баром, предоставляя то же, что с такой любовью было вручено ему в подарок. Ганнибал над ним содрогается, высасывая капли крови, прежде чем выпрямиться и положить руку на грудь Уилла, удерживая его на месте. Уилл разочарованно стонет, но он не может быть излишне расстроен, когда глаза Ганнибала смотрят на него с таким голодом — но при этом с такой теплой нежностью, что это могло бы заставить Уилла плакать. Он приподнимает бедра в молчаливой мольбе — чтобы к нему прикоснулись, потому что, блядь, ему это нужно — ему это нужно больше всего на свете. Уилл знает, что Ганнибал понимает, чего он хочет, но не собирается ему это давать. Вместо этого он разглаживает рубашку Уилла и начинает расстегивать пуговицы — начиная с воротника и продвигаясь вниз быстрыми, ловкими пальцами. Его грудь быстро поднимается и опускается в такт груди Уилла — и Уилл зачарованно замирает, его взгляд прикован к синхронным движениям. В их совместном дыхании есть что-то настолько странно интимное, что он даже не в силах объяснять. Ганнибал покрывает поцелуями каждый дюйм открывающейся кожи — часть прикосновений нежные, другие грубые — с покусываниями резцов и проколами от клыков. Запах и вкус Уилла опьяняют его, затопляя его ощущениями прекрасной смеси специй, сосны и океанского бриза, которая уносит разум Ганнибала во многие давно позабытые места. Уилл извивается под ним — такой нетерпеливый как для человека, у которого так много времени — и Ганнибал чувствует себя польщенным тем, что это он сделал Уилла таким. У них может быть вечность, но у них не будет всей ночи: солнце взойдет всего через несколько часов. Поэтому Ганнибал решает смилостивиться. Он распахивает рубашку Уилла, обнажая его тело — такое бледное, с небольшим количеством волос на груди и животе — и мягкость его кожи, скрывающей крепкие мышцы под ней. Даже когда он был человеком, он был сильным, но выглядел таким хрупким с этим его стройным телом, что Ганнибал постоянно беспокоился, что сломает его. Любые синяки и укусы, которые были бы такими яркими на нем, исчезли, зажили всего через несколько мгновений после того, как их оставили. Это единственное, о чем сожалеет Ганнибал, после обращения Уилла — он будет скучать по виду Уилла, расписанного знаками его любви. Ганнибал ласкает его и наблюдает, как эти жилистые мышцы дергаются под его блуждающими руками. Он гладит ладонями живот и ребра Уилла — и ресницы Уилла трепещут, когда его пальцы слегка задевают соски. Затем глаза распахиваются, когда Ганнибал толкается бедрами вперед, обеспечивая им обоим восхитительное соприкосновение. Стон Уилла хриплый, и Ганнибал в восторге от того, как его руки сжимают одеяло настолько крепко, что его когти несомненно оставляют за собой разрывы. — Ты совершенно потрясающий, — выдыхает Ганнибал, — я уже говорил тебе это? Уилл с высоким стоном шевелится под ним. — Каждый… к-каждый день. — И все же, этого даже близко недостаточно, не так ли? Я мог бы выбрать миллионы слов на каждом языке, чтобы описать твою красоту, но ни одно из них не воздаст тебе должного, — Ганнибал подцепляет пальцами петли ремня Уилла и использует их, чтобы притянуть его ближе, одновременно потираясь о него. Их эрекции грубо трутся друг о друга — и в такт плененному выдоху Ганнибала, с губ Уилла слетает еще один прерывистый стон. — Скажи мне, чего ты хочешь, Уилл. — Тебя, — требует Уилл, обхватывая Ганнибала лодыжками, чтобы получить возможность вновь и вновь потираться о него. Ганнибалу становится все сложнее сохранять самообладание, учитывая, что ему было бы так легко затрахать Уилла до бессознательного состояния прямо здесь и сейчас — но он хочет насладиться процессом. Возможно, это эгоистично, но он обязательно сделает это запоминающимся и для Уилла. Если приложить усилия, все получится еще лучше. Ганнибал отпускает петли и наклоняется вперед, опираясь на поставленные вокруг головы Уилла предплечья. Он запускает пальцы в массу кудрей и дергает, оттягивая голову Уилла назад и обнажая его горло. Его кадык подпрыгивает от судорожного сглатывания. — Что ж, так просьбы не озвучивают, не так ли? — упрекает Ганнибал. Он оставляет резкий, жгучий укус в месте соединения шеи и плеча Уилла, от чего Уилл выгибается ему навстречу, а его глаза закатываются. — Ты же знаешь, что я не потакаю плохим манерам. Уилл качает головой, когда Ганнибал отстраняется — хотя Уилл действительно хотел бы, чтобы он остался, чтобы он снова его укусил. Уилл чувствует себя так, будто его разум горит — пламя бушует даже сильнее, чем в камине, оставляя только потрескивающие у основания его черепа угли. Он вновь пытается прижаться к Ганнибалу, но одна из рук рядом с его головой исчезает, и тут же оказывается на его бедре, удерживая его на месте. — Пожалуйста, — шепчет он, поскольку говорить громче не получается. В этот момент он не возражает и против мольбы, если благодаря этому он получит то, в чем нуждается. — Пожалуйста, п-прикоснись ко мне. Ганнибал одобрительно мычит и отпускает бедро Уилла. — Для тебя что угодно, любовь моя. Еще мгновение он позволяет Уиллу продолжать свои движения, несколько жадных толчков, от которых у него во рту скапливается слюна — а затем Ганнибал немного отстраняется, и Уиллу хочется всхлипнуть. Он не знал, что можно достичь такого уровня возбуждения. Но вот он здесь — так близко к тому, чтобы разбиться на миллион кусочков. По коже Уилла пробегают мурашки, когда Ганнибал вновь проводит руками по его животу — медленное, плавное движение вниз — а затем начинает расстегивать ремень Уилла. Одним продолжительным движением руки он вытаскивает его из петель, в то время как вторая рука обхватывает очертания пульсирующего члена Уилла через его джинсы. Одно лишь это прикосновение посылает искры, брызжущие из кончиков его изогнутых пальцев рук и ног. Уилл приподнимает бедра, когда Ганнибал тянет вниз его брюки — и, зажав пальцами задники ботинок Уилла, Ганнибал снимает с него все одним движением. Глаза Ганнибала вспыхивают красным, когда они останавливаются на члене Уилла — таком толстом и тяжелом на его животе, блестящем от расцвеченного кровью предэякулята. Ганнибал поднимает взгляд и встречается глазами с Уиллом — связь между ними устанавливается мгновенно. Каждая капля пылкой потребности в теле и разуме Ганнибала теперь ощущается как его собственная, и легкие Уилла полностью перестают функционировать под сокрушительным весом всего этого. Он видит момент, когда его собственное возбуждение так же касается Ганнибала, и он улыбается, когда мужчина немного пошатывается. Очевидно, на него это оказало такой же эффект. Уилл чувствует желание Ганнибала не торопиться, но также он ощущает, как это желание распадается. Он мысленно подталкивает свой настойчивый голод вперед, сражаясь с барьером, который Ганнибал удерживает перед себя с силой воина — пока он не треснет и, наконец, не сломается. С низким рычанием, смертоносным и первобытным, Ганнибал вновь оказывается над Уиллом и глубоко целует его. Уилл судорожно выдыхает в открытый рот Ганнибала, когда теплые пальцы обхватывают его член и грубо поглаживают его. Это первое настоящее прикосновение кожи к коже заставляет его вздох раствориться в сдавленном стоне, и он только усиливается по мере того, как давление увеличивается. — Да. Да, — выдыхает Уилл, закрывая глаза и сжимая руку в кулак. Их губы вновь сталкиваются с силой урагана. Уилл втягивает мешающие клыки, и Ганнибал следует его примеру, давая им возможность слиться друг с другом. Их губы двигаются так же плавно, как мед, льющийся прямо из сот — но так же яростно, как пытающиеся защитить его жалящие пчелы. Уилл запускает пальцы в шелковистые волосы на затылке Ганнибала, чтобы удерживать его и обеспечивать больше возможности для своих толчков, продолжая посасывать нижнюю губу Ганнибала, пока не чувствует изысканный вкус меди. Ганнибал исследует рот Уилла — место, которое он давно нанес на карту, но возвращается туда вновь и вновь, каждый раз ощущая, будто это в первый раз. Он запомнил холмы, щели каждого зуба и углубления между ними, вкус и текстуру языка Уилла, точное место, где вена на внутренней стороне щеки выступает больше, чем остальные — в данный момент пульсируя в такт его сытому, немертвому сердцу. Он провел бы здесь дни, если бы Уилл позволил, но тот позволяет лишь мгновение, прежде чем решает, что пора дать отпор, в свою очередь вторгаясь в рот Ганнибала. Он порочный человек, который берет желаемое, никогда не отступая — если только не по своей собственной воле. Ганнибал с радостью опустился бы на колени у его ног и отдал бы ему все. Он в ровном ритме двигает ладонью от основания до головки члена, встречая прерывистые толчки Уилла — колеблющийся тандем, вытягивающий из Уилла самые сладострастные выдохи и стоны. Его член в ладони Ганнибала горячий и тяжелый, кожа такая мягкая и от стекающего с головки предэякулята становящаяся все более скользкой с каждой секундой. Ганнибал зажимает губу Уилла между зубами и тянет, а затем позволяет ей соскользнуть обратно, когда он приподнимается, чтобы сплюнуть в ладонь. Когда он возвращается к поглаживанию члена, он увеличивает скорость, и Уилл извивается под ним, его руки мечутся в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться. «Посмотрите на него, — с обожанием думает Ганнибал — его разум одновременно ясен и затуманен. — Посмотрите, как очаровательно он реагирует. Когда мы познакомились, он был таким изголодавшимся по прикосновениям, таким осторожным и сдержанным, а теперь он мой, и я могу прикасаться к нему вечность.» Дыхание Уилла сбивается, когда он приближается к кульминации. Судя по тому, как Ганнибал наклоняет голову, по тому, как искрятся его глаза, он также видит это. В животе Уилла расцветает тепло, начинающее с пугающей скоростью распространяться по телу — и он поднимает руки, чтобы сжать в кулаках рубашку Ганнибала, дергая его вниз, требуя ощущения его веса, пока сам Уилл приближается к оргазму. Он чувствует это на языке — нарастающее само по себе — волны тепла несутся к каждому нерву в его теле и делают его толчки переменчивыми и беспорядочными. — Блядь, блядь… о мой б… — Уилл не может закончить предложение, но ему все равно. — Я… Ганнибал, я сейчас… Ганнибал зарывается лицом в шею Уилла и лижет длинную полоску по плоти рядом с впадиной его горла. — Покажи мне, Уилл, — выдыхает он, его слова оседают на лихорадочной коже Уилла. — Сейчас. Его клыки вонзаются глубоко в шею Уилла, и этого достаточно. Боль, смешанная с удовольствием, когда Ганнибал пьет из него, заставляет Уилла кончать сильнее, чем когда-либо — каждая мышца в его теле напрягается. Его горло сжимается, сдерживая стон, который, несомненно, был бы достаточно сильным, чтобы разбить стекло. Дрожащие руки Уилла впиваются в спину Ганнибала, пока его любовник поглаживает его, невозможно долго продлевая оргазм. Его горло наконец разжимается, когда он начинает спускаться с пика, но вместо разбивающего стекло стона, все, что вырывается — это сухой, надтреснутый вой. Когда Уилл полностью выжат, Ганнибал замедляет свои поглаживания, а затем останавливается, но не убирает руку. Член Уилла дергается в его хватке, как будто он все еще кончает, несмотря на то что уже выплеснулся на свой живот и пальцы Ганнибала. Ганнибал отстранился от его шеи в разгар процесса — раны уже зажили, и он нежно целует это место, прежде чем вырваться из мертвой хватки Уилла. Представшего перед ним вида почти достаточно, чтобы довести его самого до оргазма без прикосновений. Уилл опустошен, совершенно разрушен. Ганнибал никогда не видел его глаза настолько остекленевшими, а волосы — растрепанными. К его коже все еще липнет засохшая кровь — хотя большую ее часть Ганнибал сцеловал и слизал — и это зрелище подводит его к безумию все ближе и ближе. Уилл выглядит смертоносным и убийственным — и сегодня вечером он доказал это. Ганнибалу не терпится увидеть, как он убивает — вновь и вновь. Он ожидает, что Уиллу понадобится минута, чтобы успокоиться после столь мощного оргазма, но когда Уилл поднимает глаза, чтобы встретиться с Ганнибалом взглядом, тот обнаруживает, что радужки глаз Уилла настолько пугающе красные, что он не может сдержать стон. Уилл вскакивает на ноги прежде, чем Ганнибал успевает это заметить, грубо отталкивая его назад, вновь сжимая руками рубашку Ганнибала. Ганнибал наслаждается этим, восхищаясь силой Уилла. Он позволяет толкать себя назад, пока его бедра не касаются края их стола, и Уилл более не тратит времени, раздевая его. — Я не собираюсь быть единственным обнаженным, — шипит Уилл, и его слова звучат пронзительно остро. Единственная одежда, которая осталась на его теле — это его расстегнутая рубашка, которая колышется при каждом движении, словно развевающееся платье Белой Дамы, стоящей перед смертным ложем своего возлюбленного. Ганнибал довольно вздыхает. — Я бы и не мечтал об этом. Отрываясь от ткани, пуговицы отскакивают от деревянного пола с легким звоном. Уилл решает разорвать рубашку, а не просто расстегнуть ее, но Ганнибал не испытывает никаких сожалений по этому поводу: он решает, что она ему все равно не нравится, и он предпочитает ее в клочьях. На чертах лица Уилла танцуют отблески огня, подчеркивая угол его челюсти и отражаясь в его блестящих, диких глазах. Глазах хищника. Он собирается поглотить Ганнибала, словно он голодал целый месяц — и Ганнибал не может представить себе, что это может быть иначе. Он быстро выскальзывает из своих ботинок — фактически испортив и их, наступив на каждый задник и порвав шнурки, чтобы их стянуть их — и торопливо расстегивает ремень. Пока он это делает, Уилл вытаскивает его рубашку из-за пояса, прежде чем сорвать ее полностью. Несмотря на поспешность, Уилл останавливается, чтобы окинуть тело Ганнибала похотливым взглядом. Его плечи широкие, а грудь крепкая, покрытая темными волосами — в которые Уилл не может удержаться, чтобы не зарыться пальцами. Он делал это десятки и десятки раз, но это никогда не перестает электризовать все его нервные окончания. Он продолжает свое исследовательское путешествие, любуясь острыми выступами бедренных костей Ганнибала и формой буквы V, которую они образуют, его упругими, мощными бедрами, и, наконец, задерживается взглядом на его члене, который так налился от недостатка внимания, что головка стала почти фиолетовой. Тонкая нить алого предэякулята начинает капать на пол. Голод Уилла неутолим, его необузданное желание бушует так же яростно, как и тогда, когда они только прибыли. Оно курсирует по нему бесконечной, размытой петлей, которая заставляет его голову кружиться, но при этом так ясно осознавать свое окружение и мужчину перед ним. Глаза Ганнибала не отрывались от Уилла ни на секунду, пока он насыщался им, и Уилл наслаждался этим возбуждающим взглядом. Он посылал сильную дрожь по его позвоночнику и натягивал на его губы змееподобную улыбку. — Я собираюсь трахнуть тебя, — как ни в чем не бывало говорит он, — а затем ты трахнешь меня. Глаза Ганнибала в ответ на это заявление стекленеют, а губы изгибаются в довольной улыбке. — Пировать человеческой сущностью великолепно, не так ли? — почти мечтательно рассуждает он. — Рефрактерных периодов больше не существует. Границы мужской физиологии нарушены и сброшены со счетов… Уилл перебивает его бесцеремонным поцелуем, в котором задействованы только зубы и язык, поскольку если он позволит, Ганнибал, несомненно, будет болтать об этом всю ночь. Ганнибал с почти беззвучным вздохом тут же раскрывает губы, предоставляя Уиллу полный доступ, чтобы тот мог опустошить его так, как пожелает — а прямо сейчас Уилл желает трахать Ганнибала на столе, пока тот не начнет выкрикивать его имя. Ему еще предстоит заставить Ганнибала отреагировать подобным образом, ведь этот мужчина даже в постели такой же стоический и сдержанный, как и в жизни — но Уилл не раз мечтал об этом и поставил себе цель воплотить это в реальность. Он собирает с живота липкую жидкость и, используя ее как смазку для облегчения скольжения, обхватывает пальцами напряженный член Ганнибала. При первом прикосновении член дергается в руке, и если бы у Уилла не было нечеловеческого слуха, он бы не услышал, как Ганнибал резко выдыхает сквозь зубы. Ганнибал склоняется к нему, прижимаясь бедрами и откидывая голову назад, чтобы Уилл мог делать с его горлом и грудью все, что ему заблагорассудится. Полный решимости оставить кольцо отметин, которые продержаться дольше пяти секунд, Уилл с силой впивается тупыми зубами в плечо Ганнибала. — Скажи, что ты мой. У Ганнибала перехватывает дыхание, и он непроизвольно выпускает клыки. — Я твой. Всегда, дорогой. Навсегда. — Скажи, что ты любишь меня. — Ты в этом сомневаешься?.. — Скажи это. Ганнибал содрогается. — Я люблю тебя. Больше всего на свете. Уилл хватает Ганнибала за руку — так крепко сжимающую край стола, что он может расколоться — и подносит ее к своему члену. — Прикоснись ко мне снова. Эта просьба заставляет Ганнибала фыркнуть — просто легкое, слабое дуновение. — Ты не попросил… — Мне и не нужно, — рычит Уилл, его голос исходит из глубины его груди. — Ты сделаешь все, что я скажу — без жалоб — и я обещаю, что тебе это понравится. Ганнибала не нужно больше убеждать — на самом деле, изначально не нужно было — и он берет член Уилла в руку. Изумительно, когда Уилл такой — столь требовательный и находящийся под впечатлением, что он полностью контролирует ситуацию. Ганнибал смакует каждую каплю происходящего. Член Уилла совсем не обмяк после оргазма, ощущаясь таким же толстым, как и прежде — если не больше. Кожа теперь натянута и ее сложнее двигать, поэтому Ганнибал не глядя открывает один из ящиков стола рядом с собой и достает бутылочку смазки — одну из многих по всей вилле. Вместо того, чтобы отпустить Уилла и нанести ее себе в руку, он открывает крышку и выливает ее прямо на член Уилла. Ганнибал обхватывает ладонью головку, а затем вяло поглаживает ее. Он делает это вновь и вновь, чтобы полностью покрыть его лубрикантом — и рука Уилла замирает на члене Ганнибала — его хватка с каждой секундой становится все крепче. Смазка была ледяной при первом контакте, но она почти мгновенно согрелась от тепла кожи Уилла и трения — и теперь Уилл едва ли может ясно мыслить. Кулак Ганнибала так легко скользит по нему, каждое движение вокруг изгиба головки создает звуки скользкого хлюпанья. Ганнибал был прав, когда раздражающе упомянул о рефрактерных периодах: Уилл только что испытал лучший в своей жизни оргазм — подпитываемый приливом человеческой крови, проносящейся через него, как сошедший с рельсов поезд — но его член был готов к продолжению всего через минуту или две. Его ненасытное желание разорвать Ганнибала нисколько не дрогнуло. Ганнибал сделал свой ход: теперь очередь Уилла. Он сосредоточился, чтобы возобновить поглаживания члена Ганнибала, но сперма уже начала высыхать. Схватив бутылку со стола, он повторяет предыдущие действия Ганнибала и выливает смазку прямо на головку, и это вырывает у Ганнибала самое восхитительное шипение. Уилл проглатывает его голодным поцелуем. Клыки Ганнибала выпущены, и он использует один, чтобы пронзить нижнюю губу Уилла почти насквозь. Уилл скулит от боли, но это только разжигает бушующий внутри него огонь, и его член подпрыгивает вместе с ним. Ганнибал долго и низко стонет ему в рот, и вкус исключительный — такой же сладкий и опьяняющий, как выдержанное вино. Уилл долго не решался позволить Ганнибалу обратить его. Мысль о том, чтобы отказаться от своей смертной жизни и столкнуться с вечностью, была ужасающей — он не хотел жить со своим в высшей степени ебанутым мозгом дольше, чем нужно. Но после трех лет с Ганнибалом — половину из которых он провел, осознавая его темную натуру — он понял, что не вынесет его потери — и он знал, что и Ганнибал также не вынесет его потери. Но, блядь, как же он рад, что сказал «да». Все изменилось, и физически, и морально, и каждая из этих перемен была к лучшему. Его зрение стало острее, его слух безупречен; то, как он видит цвета и мир вокруг, стало совершенно иным, и теперь он может увидеть лучшее, что может предложить мир — то, чего он никогда раньше не видел. А его осязание? Оно охуенно великолепно. Уилл отталкивает руку Ганнибала от себя и сводит их бедра вместе. Он обхватывает пальцами их члены и делает толчки вперед с достаточной силой, чтобы прижать Ганнибала к столу еще сильнее, из-за чего столешница с грохотом ударяется о стену. Другой рукой Уилл сжимает волосы Ганнибала и сильно тянет, от чего тот надтреснуто стонет. Голова Ганнибала резко откидывается назад. Уилл использует свою хватку в волосах как рычаг, чтобы толкаться быстро и с первобытным рвением — не осознавая, как сильно дергает за пряди, пока Ганнибал не кладет ладонь на руку Уилла. — Полегче, любимый, — хрипло говорит он, и Уилл отпускает его, а его бедра начинают двигаться медленнее. Уилл оскаливается. — Я думал, тебе нравится, когда тебя тянут за волосы. Какого хера сейчас происходит? — О, мне нравится. Очень нравится, — с одурманенной улыбкой отвечает Ганнибал — его щеки раскраснелись, а губы припухли. Уилл удивлен, что тот не отругал его за лексику. — Но также мне нравится иметь волосы. Они не восстанавливаются столь же быстро как наши тела. С фырканьем Уилл смягчается. Ганнибал слишком любит свои волосы, чтобы Уилл мог их у него отобрать. И Ганнибал, ожидавший, что Уилл в своем доминирующем состоянии проигнорирует его просьбу, благодарен за его согласие. Но он знает, что долго это не продлится — и он получает доказательства своей правоты всего через две секунды, когда Уилл рычит и грубо разворачивает его за плечи, впиваясь в кожу своими выдвинутыми когтями. Ганнибала толкают на стол, нажав рукой между лопатками. Его лицо ударяется о деревянную поверхность, но он ничуть не возражает. Скула Ганнибала саднит там, где она принимает на себя основную тяжесть удара, и он точно знает, что когда ему вновь позволят встать, стол будет запятнан его кровью. Возможно, он заставит Уилла убрать ее языком. До встречи с Уиллом Ганнибал никогда не позволял себе быть покорным, не позволял использовать себя — но, как он признал ранее, если бы это было возможно, он бы преподнес Уиллу весь мир на блюдечке с голубой каемочкой. Отпустить контроль с Уиллом было совершенным восторгом, наслаждением, которого он никогда не знал — даже осознавая, что Уилл может сломать его. Трепет вызывало именно то, что Уилл мог, но он не станет. Только не снова. Доверие. Такая чуждая концепция. — Раздвинь ноги, — приказывает Уилл, ступней отталкивая ноги Ганнибала еще дальше друг от друга. Ганнибал делает, как сказано, но Уилл вновь пинает его лодыжку. — Шире. Уилл наслаждается послушанием Ганнибала. Он следует инструкциям Уилла без намека на сопротивление — и на мгновение ему хочется, чтобы Ганнибал хотя бы немного поборолся. Но это только помешало бы ненасытной потребности Уилла разделить его надвое, поэтому он отбрасывает эту мысль так же быстро, как она появилась. Каждый раз, когда Уилл видит Ганнибала сзади, у него перехватывает дыхание. Ганнибалу потребовалось некоторое время, чтобы пойти навстречу этой идее, но когда он наконец это сделал, Уилл кончил смущающе быстро всего через минуту. Представший перед ним вид и ощущение его груди, прижатой к спине Ганнибала, были слишком хороши, чтобы предотвратить быстрое завершение. Мускулы спины Ганнибала сильные и выраженные, при каждом движении плавно перемещающиеся под его освещенной огнем кожей. Его лопатки острые, и, будучи прижатыми так близко друг к другу в этом положении, они отбрасывают огромные тени в теплом свете камина. Его ноги твердые и крепкие — от бедер до икр — а выпуклость его задницы идеально подходит рукам Уилла. Свободной рукой Уилл продолжает поглаживать свой член, а затем осторожно отпускает спину Ганнибала. — Стой так. — Да, любовь моя. От этого хриплого ответа по телу Уилла пробегает дрожь предвкушения. «Такой хороший для меня. Делает именно так, как ему говорят — как и должен.» Несмотря на их терпимость к боли и наслаждение, которое они в ней находят, в качестве расплаты Уилл хочет медленно раскрывать Ганнибала. Ганнибал лишил Уилла этого, когда тот больше всего этого хотел, поэтому теперь он намерен сделать то же самое и, возможно, зайти немного дальше — просто потому, что он может. Половина желания исходит из его собственных эгоистичных желаний: ощущение тугого кольца мышц, сжимающихся и расслабляющихся вокруг его пальцев — это то, что заставляет Уилла гореть всем своим существом. Ганнибал также пользуется отчаянием Уилла ради собственного удовольствия — и регулярно — поэтому Уилл считает, что имеет полное право побаловать себя. Ганнибал остается в том же положении, в котором его оставил Уилл, двигаясь только для того, чтобы схватиться за другую — ближайшую к стене — сторону стола. Он на несколько дюймов поднял голову, чтобы положить лоб на прохладное дерево, но ширина пространства между его ногами и приподнятость его задницы не колеблются — представленные и готовые для члена Уилла. Уилл выливает щедрое количество смазки на свои пальцы, затем на задницу Ганнибала, с благоговением наблюдая, как прозрачная жидкость стекает по расщелине. Уилл лукаво улыбается, глядя на пронзающую тело Ганнибала дрожь. — Ты останешься именно в этом положении и будешь принимать ровно то, что я тебе дам, — хриплым голосом говорит Уилл. — Ты будешь хорошим для меня, не так ли? Волосы Ганнибала слегка шевелятся от его кивка. — Да, любовь моя. — Ты двинешься только когда я тебе скажу, и если ты кончишь раньше, чем я позволю — ты целый месяц будешь питаться свиньями соседа. Понял? Еще один кивок, на этот раз с прерывистым выдохом. Ответ Ганнибала звучит как шепот: — Да, любовь моя. — Я не расслышал. — Да, любовь моя, — громче повторяет Ганнибал, и в груди Уилла расцветает волна гордости и обожания. Втянув когти, Уилл хватает одну из ягодиц Ганнибала и смакует мягкость кожи и твердость мышц под ней. Скользкими пальцами другой руки он проводит по расщелине, пока не достигает отверстия Ганнибала, затем двигается дальше, к его яйцам. В течение нескольких мгновений он нежно ласкает их, намеренно игнорируя его член. Подушечкой большого пальца он массирует анус Ганнибала, дразняще слегка надавливая на него и двигаясь вверх-вниз, время от времени погружая кончик пальца в кольцо мышц, прежде чем вновь отстраниться. — Попроси об этом, — требует Уилл, отказываясь продолжать, пока Ганнибал не подчинится. Ганнибал издает низкий горловой стон — его терпение непоколебимо как никогда, однако предвкушение начинает размывать его края. Просить о связанных с сексом действиях — это еще один опыт, который он получил лишь с Уиллом. Потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться, однако осознание того, насколько эффективно это заставляет его прекрасного мальчика разваливаться на части, сделало этот процесс гораздо более быстрым, чем он предполагал. Ганнибал не чувствует стыда, но он предпочитает сохранять свое достоинство. С Уиллом он открыто отказывается от него. Награда — это все. — Пожалуйста, — тихо просит он — исключительно ради удовольствия Уилла. Он может признаться самому себе, что ему также в некоторой степени начинает нравиться это — однако нет необходимости привлекать к этому внимание Уилла. Он прерывает свою просьбу на этом, зная, как Уиллу нравится его дразнить, и он хочет, чтобы тот продолжал свои вопросы и приказы. Он слышит, как скрежещут зубы Уилла. — Как неопределенно. Я не знаю, о чем ты просишь. Ганнибал идет на риск последствий и на мгновение отводит бедра назад, чтобы потереться о руку Уилла. — Пальцы. Я хочу твои пальцы, Уилл. Пожалуйста. И это правда. Независимо от его демонстративного поведения — исключительно для Уилла — он жаждет внутреннего контакта, как бродячая собака жаждет сырого стейка. Его член яростно дергается при мысли о том, как Уилл массирует его простату — такой искусный и уверенный в своих движениях. Уилл хмыкает, возобновляя свои медленные круговые движения — а затем он наконец, наконец, проталкивается внутрь. Анус Ганнибала крепко сжимается вокруг большого пальца Уилла, и Ганнибал сильно вздрагивает. Уилл доходит лишь до первой фаланги — едва ли на дюйм внутрь — а затем дразняще отстраняется. Он не уверен, как долго он сможет контролировать себя — адреналин и похоть все еще бушуют в его венах, стучат в его ушах — но он полон решимости. Он выпустит зверя, как только погрузится внутрь Ганнибала. Уилл вводит палец полностью, а затем отстраняется после секундной задержки. Он начинает делать небольшие толчки, используя плоскую часть большого пальца на входе, затем цепляясь им на выходе — просто чтобы слегка погладить простату Ганнибала. Каждое крошечное движение по ней вызывает почти бесшумный вздох Ганнибала — но он не требует большего. Он принимает то, что дает ему Уилл, как и было сказано. Однако собственный член Уилла почти горит от давления крови, которое медленно увеличивалось и теперь застоялось — он уже настолько тверд, насколько это вообще возможно, поэтому он вытаскивает большой палец и заменяет его средним. Ганнибал стонет от более глубокого проникновения, и Уилл замечает легчайшее движение его бедер, когда он изо всех сил старается удержаться от того, чтобы на трахнуть себя пальцем. Уилл милосердно толкается в него в ровном темпе — теперь полностью игнорируя простату, но намереваясь злоупотребить давлением на нее позже. Каждый хриплый стон, слетающий с губ Ганнибала, вызывает ответные вздохи Уилла. Ганнибал такой податливый, такой готовый — даже после всего одного пальца. Но несмотря на это Уилл добавляет еще смазки и второй палец. Руки Ганнибала крепче сжимают край стола — его спина выгибается, а на языке играет стон. Это не первый раз, когда Уилл ограничивает его в движениях — и определенно не последний — но каждый раз это новая битва, в которой он пытается сдержать самого себя. Толчки Уилла ускоряются — явный признак того, что он ведет свою собственную битву: поводья выскальзывают из его рук, и вскоре дикий мустанг сбросит его. Его самообладание разобьется вдребезги, как только он коснется земли. Пальцы Уилла вновь на мгновение пробегают по его простате — после того, что кажется веками, эпохами, вечностью — и на этот раз Ганнибал позволяет стону слететь с его губ. Следующий толчок Уилла запинается, и Ганнибал улыбается. Шах и мат. Темп толчков пальцев в Ганнибала ускоряется, становясь беспорядочным в своей спешке. Всего через пять секунд он добавляет третий палец. Уилл сгибает их в дразнящем движении в то самое мгновение, когда прижимает большой палец к промежности — и еще один стон вырывается из горла Ганнибала, на этот раз неконтролируемый. Пока Уилл продолжает свои волнообразные движения, удовольствие от неустанного давления на чувствительную железу скручивается и ползет вниз по ногам и вверх по груди, жаром собираясь в животе Ганнибала. Бедра Ганнибала начинают дрожать, а его лопатки двигаются с каждым вдохом, и Уилл больше не может этого выносить. Физические реакции, которые демонстрирует Ганнибал, фактически переломили терпение Уилла надвое, и без всякого предупреждения он пристраивается и с силой погружается в Ганнибала. Стол ударяет пальцы Ганнибала о стену, но он только вновь стонет — мазохист внутри него проявляет себя во всей красе. Однако он отцепляет их, и Уилл пользуется этой мимолетной возможностью, чтобы схватить его за запястья и вывернуть его руки за спину. Ганнибал задыхается, его голова взлетает из своего положения, и Уилл перемещает свой вес, чтобы взглянуть на него сбоку — просто чтобы увидеть его лицо. Рот Ганнибала открыт, глаза закрыты, а его тонкие брови нахмурены от удовольствия. Это выражение горячего облегчения, Уилл знает его слишком хорошо. Ганнибал был бы готов принять его даже без подготовки — у него достаточно контроля, чтобы расслабиться по команде, а его терпимость к боли заоблачна — но даже после трех пальцев он все еще так туго сжимает член Уилла. Ощущение этого первого толчка и тех, что следуют за ним, посылают волны потрясающего экстаза, проносящиеся сквозь него, и угрожающие еще одним быстрым оргазмом после долгого ожидания. Его рот наполняется слюной при мысли о том, насколько это будет восхитительно, учитывая, что безумие его первого настоящего кормления все еще гудит внутри него. Это заставляет его тело практически вибрировать. Уилл перехватывает оба запястья одной рукой, надежно фиксируя их на изгибе спины Ганнибала, и использует их, чтобы двинуться вперед со скоростью, которой он никогда бы не достиг, будучи человеком. Уилл наклоняется вперед над изогнутым телом Ганнибала, поднятым со стола от груди вверх, и вонзает зубы в эту столь любимую им трапециевидную мышцу. Ганнибал вскрикивает от внезапного, неожиданного укуса, а Уилл безжалостно пьет из раны. Она смешивается с уже находящейся в его организме кровью, и только усиливает его дикий голод. — Черт, Ганнибал, — рычит он, слизывая сочащиеся из затягивающейся раны остатки крови. — Ты так, так хорошо меня принимаешь. Ганнибал кричит — на самом деле кричит — от этой похвалы — до этого момента Уилл и не знал, что Ганнибалу это настолько нравится. — Тебя — всегда. — Что ты хочешь сказать? — Спасибо, — поспешно отвечает Ганнибал. Каждый сильный толчок в тело Ганнибала выбивает все больше распутных стонов и произнесенных шепотом имени Уилла и ласковых слов, перемежающихся с похвалами в его адрес — которые Уилл не просил, но все ж принимает. Ему нужно услышать этот стон — тот, ради которого он так усердно трудился, но так и не добился. У Уилла новая сила и скорость — он получит от Ганнибала желаемое. Он тянет Ганнибала за его зажатые руки над столом, пока его спина болезненно не выгибается — и с этим новым углом проникновения каждый толчок приходится прямо в простату Ганнибала. Уилл вкладывает в это всю свою силу — достаточную, чтобы быть уверенным, что он сломал бы Ганнибалу кости, если бы тот сам не был вампиром — и звуки, которые издает Ганнибал, просто порочны. Его стоны становятся громче — как и хотел Уилл — но этого недостаточно, даже близко недостаточно. Одной рукой Уилл надежно удерживает запястья Ганнибала, а другой скользит вверх и через грудь, чтобы схватиться за его плечо, притягивая его вниз с каждым толчком. Это вызывает у Ганнибала удивительно пронзительный вой, который он никогда раньше не издавал — но его никогда раньше и не трахали так. Член Уилла вторгается в него на совершенно новой глубине, а скорость, с которой он это делает, заставляет Ганнибала балансировать на грани, даже не прикасаясь к собственному члену. Он не может не оттолкнуться назад, навстречу Уилла, помогая энергичным толчкам — и последствия его непослушания проявляются мгновенно. С яростным рычанием Уилл вновь толкает Ганнибала плашмя на стол — так быстро, что выбивает воздух из его легких. Уилл держит его за шею, и Ганнибалу приходится повернуть голову, чтобы не сломать нос. — Я же сказал тебе не двигаться, Ганнибал, — рычит Уилл со всей свирепостью дикого животного, не замедляя свои движения. — Я же, блядь, сказал тебе не двигаться. Ты был так хорош для меня, но тебе просто нужно было все испортить, не так ли? Ганнибал ухмыляется и отвечает между толчками. — Но… ты… все еще… наслаждаешься… да? — Нет, — но Ганнибал знает, что это наглая ложь — он уже слышал это раньше. Резкие толчки Уилла вперед начинают сбиваться. Он приближается к кульминации. — Извинись, и будешь вознагражден. Ганнибал хотел бы помучить его еще немного, не отвечая, но он также близок и отчаянно нуждается в разрядке. — Прошу прощения, — говорит он, задыхаясь после особенно резкого толчка, который попадает глубже, чем все предыдущие. Уилл, должно быть, знает, что он только что сделал, поскольку его хватка опасно сжимает предплечья и шею Ганнибала, и он неустанно повторяет это движение. — Е-еще раз. — Мне жаль. Мне жаль. Уилл стонет — низко и гортанно — и отпускает руки Ганнибала, чтобы обхватить его спереди и обернуть ладонью его член. Жаркое удовольствие, взлетающее в теле Ганнибала из самой глубины его существа, вырывает еще один неожиданно громкий стон — звук, граничащий с криком. Уилл никогда не перестанет удивлять его своими способностями — и это совершенно потрясающе. Его оргазм уже показался на горизонте — он приближается с пугающей скоростью, которая соответствует быстрым толчкам Уилла — и Ганнибал задыхается, воздух, покидающий его легкие, выходит отрывистыми вздохами, рыками и стонами, и даже одним-двумя несвойственными ему всхлипами. Уилл не давал Ганнибалу приказа убрать руки из того положения, в котором он их расположил — и хотя он так близок к тому, чтобы развалиться на части и едва ли замечает хоть что-то, кроме мужчины под ним, Уилл осознает, что часть его довольна, что Ганнибал этого не делает. «Значит, он может следовать указаниям.» Член Ганнибала пульсирует в его руке — лихорадочно горячий, со стекающий по его пальцам предэякулятом. Уилл наклоняется над Ганнибалом, все еще удерживая его на месте за шею. Он сжимает волосы Ганнибала и держит их еще сильнее, чем когда Ганнибал сказал ему быть нежнее — и все же Ганнибал не жалуется. Учитывая все издаваемые им непристойные звуки, Уилл не уверен, что он вообще мог бы это сделать. Уилл приближается к кульминации, однако он отказывается кончать раньше Ганнибала. Но его внутренности практически кипят от жара, а Ганнибал, приближаясь к своему оргазму, сжимает его так крепко, что Уилл не продержится дольше минуты. Отчаянно желая довести Ганнибала до крайности, он сосредотачивает свои беспорядочные, безжалостно быстрые поглаживания на головке члена Ганнибала — больше не синхронизируя их со своими толчками. Но это уже не имеет значения — не когда стоны Ганнибала полностью прекратились. «Вот оно, — с неослабевающей решимостью, думает Уилл. — Сделай это, Ганнибал.» — Сделай это, — приказывает он на ухо Ганнибалу — и получает именно то, чего так жаждал, ради чего так упорно трудился. Все тело Ганнибала сжимается, и этот великолепный, долгожданный стон, о котором Уилл так мечтал, слетает с его губ — разбитый и задушенный. Он громкий — громче, чем Уилл мог себе представить — и наплыв радости и гордости от этого столь огромен, что вызывает шокированный смех искреннего недоверия. Учитывая, насколько Ганнибал сдержан во время секса, Уилл не ожидал, что действительно сможет добиться подобной реакции — но он смог. И это то, что толкает его за край. Он напрягается и сильно кусает плоть рядом с лопаткой Ганнибала — не столько ради крови, сколько для удовлетворения первобытной потребности. Когда он кончает, перед глазами у него белеет — бесконечные импульс за импульсом разрушительного экстаза, изливающегося из него в мужчину, которого он так любит. Он возобновляет короткие толчки — не вынимая член, но вдавливаясь им глубже — пока сам не превращается в извивающуюся, задыхающуюся массу. Ганнибал не в лучшем состоянии, и Уилл считает это потрясающим. Через некоторое время Уилл вытаскивает член — и Ганнибал не уверен, удержат ли его ноги в вертикальном положении. Впервые за многие десятилетия Ганнибал пребывает в подлинном шоке. Уилл продолжает удивлять его изо дня в день, но на этот раз он также поражен собой. Реакции, которые Уилл сумел вызвать у него, были совершенно неожиданными — такими, на которые он вообще не считал себя способным. Но Уилл — искусный рыбак — он спроектировал индивидуальную приманку специально для Ганнибала — идеальную наживку — и он повелся, эгоистично поглощая ее. Ганнибал ожидает, что почувствует негативное отношение к произошедшему, но вместо этого он почти лопается от неподдельной гордости. Гордости за Уилла, который использовал предоставленный Ганнибалом дар и выжал его досуха, чтобы получить желаемое. «Мой свирепый мальчик. О, как я тебя обожаю.» Но Уилл — это все еще Уилл, поэтому даже после того, как он обращался с Ганнибалом как с игрушкой, созданной для того, чтобы ее сломали, он отпускает волосы Ганнибала и осторожно поднимает его вверх. Ноги Ганнибала выдерживают его вес, но они трясутся, как будто пол вибрирует, и он вновь ошеломлен. В последний раз подобное с ним происходило еще когда он был человеком. Это было десятилетия назад. — С тобой все в порядке? — спрашивает Уилл — его тело дрожит так же сильно, если не больше. Похоже, чрезмерная похоть наконец-то утихла. Уилл обхватывает лицо Ганнибала дрожащими руками и смотрит ему прямо в глаза. Ганнибал осознает, что Уилл обеспокоен: его остекленевшие глаза выглядят уставшими, а губы расслаблены от оргазма и последовавшего отрезвления. Но его брови нахмурены, и даже сквозь дымку в глазах Ганнибал улавливает в них искру. — Да, любовь моя, — уверяет он, положив одну ладонь на щеку Уилла. Губы Уилла изгибаются в улыбке, а его взгляд, словно маятник Ньютона, мечется от одного глаза Ганнибала к другому — туда-сюда, туда-сюда, почти будто он сам проводит сеанс гипноза. Дни Ганнибала в психиатрии кажутся такими далекими, а ведь прошло всего шесть лет. Как же замедляется время, когда ты влюблен. — Я, хм… я утратил контроль в самом конце. Я хочу сказать, я у-удерживал его, но я… я не… — объясняет Уилл, и когда он заикается слова могут показаться бессмысленными, но Ганнибал понимает, что он имеет в виду — лучше, чем кто-либо другой. — Я просто… я не хотел причинять тебе боль. Я навредил тебе? Ганнибал медленно, успокаивающе качает головой. Обхватив Уилла за талию, он притягивает его ближе и завладевает его губами в мягком, целомудренном поцелуе. — Ты причинил мне боль лишь правильными способами. Уилл вновь улыбается — теперь шире. Они мягко усмехается и кладет голову на плечо Ганнибала. Ганнибал пользуется этой возможностью, чтобы вновь насладиться его запахом — этой сосной, специями и океанским бризом, теперь смешанными с чем-то более сладким. «Лимонное безе» — думает он, и снова смакующе вдыхает аромат. — Я сделал это, — шепчет Уилл в кожу Ганнибала, его голос пропитан триумфом. Ганнибал слегка покачивается из стороны в сторону, убаюкивая их в нежном ритме, который едва не становится танцем. — Сделал что, любовь моя? Зубы Уилла царапают изгиб шеи и плеча Ганнибала, прежде чем оставить там мимолетный укус. Затем он прижимается губами к уху Ганнибала и шепчет: — Заставил тебя кричать. Ганнибал откидывается назад достаточно, чтобы встретиться взглядом с Уиллом. — Это то, чего ты пытался добиться? — Уже около двух лет, — со вздохом говорит Уилл — выражение его лица мечтательно, но оно излучает радость успеха. Его щеки ярко освещены огнем камина, превращая коралловый румянец в восхитительный оттенок розового золота, а глаза сияют ярко, как отполированные драгоценные камни. — Оказывается, мне нужно было всего лишь умереть. Поцеловав Уилла в лоб, Ганнибал вновь притягивает его к себе для более крепких объятий. — Если говорить искренне, меня это застало врасплох. — В плохом смысле? — Нет, любовь моя. Ты уже очень давно не удивлял меня в плохом смысле. Уилл напрягается в его объятиях. Шрам — улыбка — исчез, померк, как только он обрел бессмертие. Но он все еще там, под кожей. В его сердце. В его разуме. Он не берет на себя всю вину: Ганнибал так же виноват в том, что произошло на той кухне, как и он сам. Они могли бы поступить по-другому. Уилл должен был уйти с ним, должен был согласиться на жизнь, которую спланировал Ганнибал. Возможно, если бы он это сделал, для Эбигейл все еще было бы место не только где-то в их Дворцах памяти. Однако по другую сторону этого каната находится Ганнибал. Уилл не убивал Эбигейл: действия Ганнибала в порыве эмоций от разбитого сердца исключительно его собственные. Им некого винить, кроме самих себя и друг друга. Ганнибал нежно сжимает объятия. — Не делай этого, любовь моя. Уилл хмурится, не отрывая головы от шеи Ганнибала. — Не делать чего? — Не думай об этом, — шепчет Ганнибал. — Теперь все в прошлом. — Я знаю. Иногда… это трудно. — Я тоже думаю об этом. Часто, — признается Ганнибал, хотя Уилл вроде как это предполагал. Это незабываемое событие. Уилл вздыхает и закрывает глаза. — Надеюсь, с чувством вины. Ганнибал долго молчит, но Уилл не отказывается от своих слов. Затем, спустя некоторое время, Ганнибал говорит: — Небольшим. Чувство вины — это не то, что я часто испытываю — скорее разочарование, за неимением лучшего слова. Это сложные и запутанные эмоции, на которые я и не подозревал, что способен, пока ты не приехал сюда, во Флоренцию. И это правда. Ганнибал никогда не был искусен в определении эмоций — кроме наслаждения и боли — и считал себя необремененным ничем другим. У него больше не было Беделии, которая помогала бы ему сориентироваться. Но даже не давая тех же разъяснений, Уилл сумел нарисовать ему собственную карту и неосознанно указал на ней путь. — Когда я выбросил свое прощение, — шепчет Уилл. — Когда ты подхватил свое прощение. А я вспомнил свое. Уилл отстраняется от него, но не из-за гнева. Он скользит руками по предплечьям Ганнибала, пока их пальцы не переплетаются. — Мы действительно прошли через это, а? Мы оба были в дерьме и причиняли боль друг другу. Это вызывает у Ганнибала тихий смешок. — Должен сказать, это была настоящая битва. — Моя ахиллесова пята в том, что я никогда не отступаю перед дракой, — говорит Уилл, слегка пожимая плечами и отводя глаза. — Не то чтобы со мной было легко. — Тот, кто сказал, что с тобой легко, явно никогда не имел удовольствия встретиться с тобой. Ты достойный противник — единственный достойный противник, с которым мне когда-либо доводилось сражаться. Прежде чем Уилл успевает ответить, Ганнибал отступает и переключает внимание на свои ноги. По его бедру и икре и на пол стекает длинная красная струйка — и из горла Уилла вырывается смех. Как это часто бывает, он почти потерял себя в эмоциях прошлого, и это напоминание о только что произошедшем очень эффективно вернуло его в настоящее. Уилл с трудом удерживает равновесие, когда идет к маленькому умывальнику в углу комнаты и смачивает чистую тряпку. Когда он возвращается, Ганнибал тянется к ней, но, прежде чем он успевает перехватить ее, Уилл и сам вытирает его снизу вверх, начиная от лодыжки. Когда он поднимается, его заносит в сторону, и Ганнибал быстро ловит его за руку. — Иди, сядь, — с легкой улыбкой он указывает на кровать. Уиллу не нужно повторять дважды. Он плюхается на край постели без малейшего намека на грациозность. Он думал, что такой уровень физического истощения будет невозможен, когда он станет вампиром — но он, очевидно, ошибался. Разрушительный голод, который он чувствовал ранее, уменьшился до едва заметного кипения — приятно гудящего на фоне и оставляющего теплое покалывание на его коже. Энергия и сила, которые он получил из того ничтожества за баром, все еще пульсируют в его жилах: его тело все еще теплое, его сердце все еще бьется, его легкие все еще дышат — но вместо того, чтобы чувствовать себя как готовая взорваться петарда, он чувствует себя освеженным. Восстановившимся. Помолодевшим — как будто он каким-то образом постарел, а затем вновь стал собой. Стянув грязную рубашку, он падает на спину на то же место, где Ганнибал довел его до первого оргазма — и он позволяет себе подумать об этом. Под прикрытыми веками он снова видит Ганнибала — видит этот обрамляющий его нимб, который казался таким противоречащим его нечестивой сущности. Для Ганнибала нет спасения — как и для него теперь. Но начать стоит с того, что он не то чтобы верил в это спасение. Нет, есть лишь откровение. В их будущем за ними будет лишь разрушение — блистательная катастрофа и чудесный хаос. Уилл длинно выдыхает через нос, ощущая, как его легкие сдуваются, а грудь полностью расслабляется. С таким безмятежным телом он мог бы раствориться прямо в этом матрасе — просто стать единым целым с покрывалом. Он чувствует себя на полпути к этому, когда его плеча касается нежная рука. — Устал? — спрашивает Ганнибал. В обеих руках у него по бокалу кровавого вина, а через руку перекинуты уютные пижамные штаны — его собственные уже на нем. Как бы это ни было сентиментально, они представляют собой подходящие комплекты: один красный, другой синий, оба в клетку — которую Ганнибал презирает, но он знает, как сильно Уиллу нравится этот узор, поэтому терпит его. Уилл лениво качает головой. — Просто расслаблен. Чувствую себя хорошо. Ганнибал ставит бокалы на прикроватную тумбочку из мореного дуба и откидывает покрывало и простыню. Они не могут здесь спать, но Уилл несмотря на это надевает пижамные штаны и заползает туда. Ганнибал берет еще одну мочалку из раковины и набирает небольшую миску с мыльной водой, а затем садится рядом с Уиллом. В своем чудесном облачно-легком состоянии Уилл позволяет Ганнибалу смыть остатки крови и засохшую сперму с живота. Уилл делает то же самое в свою очередь — не торопясь и любуясь красивыми чертами лица Ганнибала. Ему нравится, что кровь смывается не сразу. Ганнибал проскальзывает рядом с ним и вновь плотно укрывает их, окутывая их общим теплом, а затем передает Уиллу его бокал вина. Несколько минут они молчат, и Ганнибал обнимает Уилла за плечи и аккуратно прижимает его к груди — они так идеально подходят друг другу, как будто их тоже сделали по заказу Ганнибала. Уилл делает медленный, глубокий вдох, чтобы насладиться запахом Ганнибала: апельсины, немного мяты и, каким-то образом, залив, у которого Уилл играл в детстве. Он проводил там много часов — ловя раков и взбираясь на ветвистые деревья, что окаймляли его берега. Ганнибал пахнет домом. — Это кровь, — неожиданно говорит Ганнибал, уткнувшись в растрепанные волосы Уилла. Уилл хмурит брови, не понимая, о чем он говорит. — Кровь. Что, в вине? Что насчет него? Ганнибал усмехается. — Не в вине. Кормление — вот почему ты чувствуешь себя так хорошо. — Я как бы догадался, — с игривым фырканьем говорит Уилл. Ганнибал, конечно, не спешил высказываться. — Но и секс тоже. Я бы сказал, что он внес свою лепту. — О, да. Как бестактно с моей стороны забыть об этом, — острит Ганнибал. А затем, через мгновение, добавляет: — Знаешь, с ним кормление тоже помогло. — Ладно, насчет этого у меня не было никаких сомнений. Парень умер, и я набросился на тебя, как чертов хищник. Было не так уж сложно сложить эти факты. — Ты и есть хищник. Уилл закатывает глаза, но уголок его губ дергается. — Ты знаешь, что я имел в виду, — он тянет время, чтобы придумать адекватный способ объяснить, что именно он имеет в виду, и Ганнибал терпелив. Он с самого начала понял, что мысли Уилла движутся слишком быстро, запутываются, как плохо свернутый моток пряжи, и что ему нужна минута, чтобы тщательно обдумать свои слова. Излишне говорить, что это более чем важно для Ганнибала. — Это было так, будто запертую на засов дверь сорвало с петель, — определяется Уилл, одновременно негодуя из-за неоригинальности аналогии. Дверь — как стереотипно. — Я мог лишь догадываться, что находится по ту сторону, мог только исходить из того, что я представлял ранее. У меня были данные тобой знания, но это было… в каком-то смысле это было похоже на кота Шредингера. Пока я не увидел все собственными глазами, оно не существовало для меня как реальность. Пока нет. Ганнибал хмыкает, положив подбородок на макушку Уилла. Если он и разделяет мнение Уилла по поводу этого банального сравнения, то не показывает этого. Возможно, упоминание Шредингера придало немного остроты. — В этом конкретном сценарии кот был и жив, и мертв. Губы Уилла изгибаются в широкой улыбке. — Да, полагаю, так все и было, — он делает медленный глоток вина — и смешанная с ним кровь заставляет волоски на его руках подняться. Уилл размышляет над этим и над тем, что он чувствует. Несмотря на то, что у них только что был самый грязный сеанс траха в его жизни, напиток заставляет мягкий член Уилла зашевелиться. — Так всегда происходит? Ганнибалу не нужны разъяснения относительно того, о чем спрашивает Уилл. — Первое кормление вызывает самые сильные умственные и физические реакции. Твое тело еще не переступило порог этой двери, поэтому натиск того, что было по ту сторону, был ошеломляющим. Это будет продолжаться некоторое время, но со временем его интенсивность уменьшится. Уилл хмурится. — Я не хочу, чтобы интенсивность уменьшалась. В ответ Ганнибал смеется. Волосы Уилла шевелятся от порывов воздуха, щекочущих кожу его головы. — Не стоит беспокоиться: уверяю тебя, она не упадет до слишком низкого показателя. — Хорошо, — с довольным вздохом отвечает Уилл. Он делает глоток, и по его телу прокатывается еще одна мягкая волна покалывающего тепла. Должно быть, это остаточные последствия кульминации этой ночи. Потребление еще большего количества крови после обильного пиршества, по-видимому, достаточно, чтобы вызвать дополнительный приступ возбуждения. Однако на этот раз оно спокойное. Он приветствует его и купается в маленьких волнах мягкого удовольствия, которое напиток выносит на берег реки. — Ты вновь чувствуешь это, не так ли? Уилл фыркает. — Дай угадаю, ты почувствовал запах. — Да, — легко признает Ганнибал. Он отставляет свой пустой бокал в сторону, затем берет бокал Уилла и ставит рядом со своим. Последние отблески огня тепло отражаются от них. Ганнибал снова притягивает Уилла и прижимает его к себе, проводя пальцами вверх и вниз по руке Уилла — от плеча к локтю и обратно. — У меня есть задача, которую необходимо завершить, если ты уже чувствуешь себя готовым. — Задача, которую необходимо завершить? — «Я собираюсь трахнуть тебя, а затем ты трахнешь меня» — полагаю, ты именно так выразился. Член Уилла вновь дергается воспоминаний о последовавших за этими словами событий. — Не думаю, что я смогу выдержать еще один такой парад траха сегодня вечером, — говорит он — хотя ему очень хотелось бы. Это было невероятно. — На этот раз нет нужды быть грубым, — Ганнибал целует Уилла в висок и проводит пальцами ниже, скользя уже под простыней. — Мы можем быть нежными. Заниматься любовью. Теперь рука Ганнибала скользит по бедру Уилла, сначала огибая внешнюю сторону, прежде чем сделать разворот и снова подняться, уже по внутренней стороне. Даже через пижаму кожа Уилла чувствительна, и от прикосновения по ней пробегают мурашки. Когда Ганнибал касается его медленно наливающегося члена и нежно берет его в ладонь, Уилл мычит от восторга. Он двигает бедрами ему навстречу. — Полагаю, это «да»? Уилл кивает, разворачиваясь в хватке Ганнибала, чтобы встретиться с ним взглядом. Нежно — так он может. Он проводит большим пальцем изгибу губ Ганнибала и по скуле, затем наклоняется и целует его. Ганнибал мычит и добавляет немного давления в свои нисходящие движения — медленное шествие, вызывающее у Уилла хриплые мягкие вздохи, и Ганнибал сцеловывает каждый из них. Уилл сейчас столь же прекрасен, как был с выпущенными когтями и оскаленными зубами: это скрытая, нежная сторона зверя. Он так чудесно реагирует на внимание — явно никогда не получая такой нежной привязанности до встречи с Ганнибалом. Уилл становится податливым, таким охотно уступающим — как свежее тесто в руках. Ганнибал пользуется этим каждый раз, чтобы приготовить самые сладкие, самые восхитительные десерты, которые он может съесть в одиночку. С дрожащим вздохом Уилл отстраняется от поцелуя и кладет голову на шею Ганнибала — с его губ срываются крошечные струйки воздуха, тепло скатываясь по коже Ганнибала. Его дыхание не будет таким позже: как только насыщенность после кормления уменьшится, он вновь остынет, и Ганнибал будет очень сильно скучать этому. Это порочный круг жизни и смерти и красота, которую он не может оценить. Член Уилла под его ладонью с каждой секундой становится тверже, и каждое уверенное движение по нему вызывает все больше тех маленьких всхлипов, которые ощущаются такими горячими на горле Ганнибала и так хорошо слышны в его ушах. Собственный член Ганнибала уже на пути к полной эрекции — только благодаря бурной реакции его драгоценного мальчика. Когда Ганнибал наконец проскальзывает под резинку пижамных штанов Уилла и как следует обхватывает его, Уилл стонет и сжимает плечо Ганнибала немного сильнее. Ощущение уже не такое сильное, как раньше — больше не цунами, обрушивающееся на ничего не подозревающий город, а нежное течение — стекающая по ручью Луизианы вода, теплая под сияющим солнцем. От этого у Уилла покалывает кожу, и с его губ срывается вздох. — Это приятно, — зарываясь в шею Ганнибала глубже и целуя ложбинку на его горле. Он оставляет на ней едва заметный, любящий укус. Его рука покидает плечо Ганнибала и медленно скользит вниз, чтобы присоединиться к нему под простыней. Он ласкает Ганнибала через его мягкие брюки — член уже полутвердый, и он подрагивает под его пальцами. Уилл наслаждается отголоском низкого, неслышимого стона, который отдается в горле Ганнибала, вибрируя на губах Уилла. Но Ганнибал убирает руку Уилла и подносит ее к своему рту, а затем осыпает его костяшки нежными поцелуями. — Это ради тебя, любовь моя, — шепчет он. — Ты так много мне сегодня дал, позволь мне сделать то же самое. Уилл хочет бороться, потому что даже после всего этого ему трудно отказаться от контроля — добровольно расслабиться и позволить кому-то делать с ним все, что им вздумается. Неважно, кому он позволяет взять штурвал, в этом есть риск. Даже самые любимые люди могут отвернуться от тебя — чаще всего, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Но даже после всего Уилл доверяет Ганнибалу больше, чем кому-либо из тех, кого он когда-либо знал — и это на самом деле не имеет ни малейшего смысла. Чтобы добраться сюда они прошли извилистый путь, но в конце концов они заложили фундамент, на котором находятся сегодня — и трещины на нем не появлялись уже долгое-долгое время. Поэтому Уилл нерешительно кивает и позволяет Ганнибалу положить себя на спину, а затем сам Ганнибал размещается между раздвинутых ног Уилла. Он оставляет их под одеялом для тепла — и есть что-то такое милое в этом маленьком акте внимания, что заставляет лицо Уилла гореть. Если слово «скромный» когда-либо было применимо к ним, то это было бы сейчас, хотя это все еще кажется неправильным. Они какие угодно, но не скромные. Они выпутываются из пижамных штанов, и Ганнибал отбрасывает их на край кровати, прежде чем опуститься и прижаться своими губами к губам Уилла. Они соприкасаются грудью — распаленные, кожа к коже, и Уилл проскальзывает руками по ребрам Ганнибала, прижимая ладони к его спине, чтобы притянуть его вниз, жаждая почувствовать вес его тела. — Такой очаровательный, — выдыхает Ганнибал в его губы. — Мой дорогой мальчик. Позволь мне попробовать тебя на вкус. От этих слов у Уилла по спине пробегает дрожь, и он тихо стонет, еще раз медленно согласно кивая. Он бы разорвал на части любого другого, если бы его называли «мальчиком». Только Ганнибал — теперь отстраняющийся назад и исчезающий под простыней — имеет право на это. Уилл восхищается призрачно-легкими прикосновениями — пальцы, губы и язык благоговейно скользят по его коже. Уилл не бог, но Ганнибал все равно поклоняется ему. Каждый поцелуй, касание и укус — это молитва абсолютной преданности. Когда он достигает паха Уилла, следует долгая пауза, оставляющая Уилла с тяжело вздымающейся грудью и быстрыми предвкушающими вдохами. А затем рука обхватывает его член, и Уилл судорожно вздыхает, когда Ганнибал начинает сосать. — О, блядь, — стонет он — его пальцы нащупывают волосы Ганнибала под одеялом и скользят в гладкие пряди. Он не тянет, лишь ласкает. Ганнибал поглаживает его медленно и сладко — и совсем скоро Уилл превращается в задыхающуюся массу. Комната бы кипела от его прерывистых выдохов, если бы это было возможно. Уилл бормочет длинную череду похвал и имя Ганнибала — и внезапно ласка на его члене замедляется и прекращается. Ганнибал вылезает из-под одеяла с широко раскрытыми глазами и вскинутыми тонкими бровями — выражение, которое Уилл видел лишь в редких случаях. — Ч-что? — спрашивает он, когда Ганнибал ничего не говорит. Тем не менее, тишина затягивается, и Уилл начинает беспокоиться. Он сказал что-то не то? Возможно, Ганнибал все-таки не любитель похвал. Но затем Ганнибал улыбается настолько лучезарно, что мог бы ослепить солнце. — Ты говорил по-литовски. Уилл сводит брови. Он был настолько ошеломлен, что это заявление лишь начинает вытаскивать его из глубин тумана в его разуме — и как только он получает возможность думать немного яснее, он понимает, что Ганнибал сказал это не на английском. — Но я не… я не говорю по-литовски, — Уилл прочесывает пальцами свои спутанные волосы. Спустя мгновение он добавляет: — Это я тоже сказал по-литовски? Ганнибал усмехается, его глаза все еще мерцают даже в угасающем свете. — Нет, это было по-английски. Пожалуйста, попробуй еще раз, ради меня. — Э-э, д-да, подожди, — хрипло говорит Уилл. Он откидывается назад и пытается расслабить тело и успокоить разум — что несколько сложно сделать, учитывая, что Ганнибал все еще держит его член — но он все равно старается. Он просматривает загроможденные картотеки в своем мозгу, вызывая в воображении различные слова, чтобы найти для них перевод. Он видит каждое из них под веками — сначала английское, а затем, вот оно, литовское слово, появляющееся прямо под ним, всплывающее на поверхность, словно чернильный ответ магического шара. — Думаю, я могу?.. Скажи, что мне озвучить. Ганнибал не тратит время на просьбу, повторяя предыдущее требование Уилла. — Скажи, что ты любишь меня. Уилла внезапно чувствует острый укол тревоги. Он боится, что сейчас — когда он действительно думает об этом — он все испортит, но он насколько возможно проглатывает страх и говорит: — Эм… aš tave myliu, — Уилл колеблется, но затем открывает глаза и осторожно встречается взглядом с Ганнибалом, ожидая недовольную гримасу, но вместо этого видит выражение необузданной гордости. — Изумительно, — выдыхает Ганнибал. — Можно было бы немного поработать над акцентом, но все совершенно верно. — Откуда я это знаю? Ганнибал целует грудь Уилла. — Думаю, ты перенял этот язык от меня, когда я обратил тебя, — он довольно вздыхает. — Išskirtinis. С губ Уилла слетает недоверчивый смех. — Ты знал, что так будет? — Не знал. Ты — первый и последний человек, которого я когда-либо обращал. — А что, у вас нет академии, где учат, как быть кровососущим вампиром? — шутит Уилл, проводя рукой по волосам Ганнибала, пытаясь пригладить их — в целом безуспешно. В любом случае, он предпочитает, чтобы они были растрепанные. Ганнибал слегка подается навстречу прикосновению. — Как бы целесообразно это ни было, боюсь, нет. Я научился всему путем скрупулезных проб и ошибок. — Должно быть, это было легко, — игриво фыркает Уилл. Ганнибал внутренне съеживается, вспоминая свои ранние годы без помогающего ему наставника. Его ошибки убили бы его, если бы он все еще был человеком: свободное падение с неба с высоты в сто ярдов, разрывающая боль в животе и кровавая рвота после того, как он пренебрег возвращением на родовую землю на рассвете, почти сгоревший дотла после того, как ради эксперимента зашел в церковь; он мог бы продолжать этот список. — Достаточно. Уилл поднимает голову Ганнибала, нежно положив пальцы под подбородок. Его глаза затуманены от похоти, а улыбка легкая и милая — обожающая. — Ar norėtum, kad kalbėčiau lietuviškai, kol tu mane dulkini? Член Ганнибала сильно дергается от этого вопроса, и его губы раскрываются на дрожащем выдохе. Несмотря на шероховатость акцента, язык звучит так очаровательно, исходя из этого прекрасного рта, и хотя Уилл явно нервничал, озвучивая вопрос, он все же спросил с такой уверенностью. Это затрагивает часть сердца Ганнибала, которую он не чувствовал десятилетиями, с тех пор как вернулся домой — с тех пор как он был мальчиком. Он мимолетно думает о Мише. Ганнибал быстро кивает и, затаив дыхание, говорит: — Taip. Он вновь забирается под одеяло, чтобы продолжить свое занятие — и теперь он старается ради того, чтобы заставить Уилла озвучить как можно больше этих восхитительных слов. Если бы он знал, что это произойдет, он бы еще несколько месяцев назад приложил больше усилий, чтобы убедить Уилла принять эту перемену. Но, к сожалению, ожидание было необходимо. Каким бы сильным ни было это желание, чтобы удержать Уилла рядом с собой, он не мог заставлять его. Ганнибал хватает бедро Уилла и сжимает его, возобновляя свои плавные поглаживания, и Уилл напрягается с мягким «Ох». Руки Уилла вновь находят его волосы под одеялом и тянут их так нежно, что у Ганнибала болит в груди. Ганнибал крепче сжимает хватку каждый раз, когда скользит мимо головки, а затем нежно поглаживая у основания — повторяя эту очередность вновь и вновь, пока бедро под его рукой не начинает подрагивать. — Nuostabus, mylimas, — шепчет Ганнибал, любовно прикусывая нежную плоть. — tu graži. Уилл стонет, его спина выгибается дугой. Ганнибал слышит, как он набирает воздуха, чтобы ответить, но не произносит ни слова, поэтому Ганнибал лижет длинную полоску по нижней части его члена, прежде чем опустить губы на головку. Ругательства вырываются легче всего. — Kurva, šventas šūdas… taip Hannibal, taip… И, о, как великолепно он звучит. Он так совершенно разбит и взъерошен, повторят имя Ганнибала и произносит одно грязное проклятие за другим — как песнопение. Ганнибал вбирает его до основания и довольно мычит, а затем делает это вновь, когда бедра Уилла дергаются вверх. Руки в его волосах напрягаются всего на мгновение, прежде чем снова расслабиться. На мгновение Ганнибал остается в том же положении — член Уилла плотно прижат к его языку и глубоко введен в его горло, а затем задает равномерный темп движений вверх-вниз. Член самого Ганнибала начинает требовать внимания, поэтому он сноровисто поддерживает эту очередность, одновременно опуская руку между своих ног и позволяя себе несколько легких поглаживаний. С неумолимой настойчивостью Уилла охватывает влажный жар, и он возвращается в свое туманное, сексуально-одурманенное состояние. Сумев поднять голову и опустив глаза, Уилл наблюдает за покачиванием головы Ганнибала под одеялом — лишь чтобы снова запрокинуть ее назад, когда Ганнибал втягивает щеки в особенно сильном сосании вверх и круговом движении языком вокруг головки. Уилл был бы смущен громкостью своего стона, если бы не был так поглощен всеми этими ощущениями. Они словно поглощают его целиком. Когда это более чем знакомое тепло начинает собираться в его животе, он крепче сжимает волосы Ганнибала и задыхаясь говорит: — Kaip… ah!.. kaip tik taip. Kaip tik taip. Ганнибал сразу понимает, что Уилл приближается к краю, и выпускает его член изо рта со хлюпающим хлопком — и он в восторге от звучащего в ответ тихого протестующего стона. Он целует Уилла, поднимаясь по его животу вверх, пока его голова снова не оказывается на воздухе. Он обнаруживает Уилла с запрокинутой назад головой, кудрями, раскинутыми по подушке, словно сеть корней деревьев: доказательство жизни в смерти. Его глаза закрыты, а брови нахмурены от удовольствия, грудь быстро поднимается и опускается — действительно захватывающее зрелище. — Ar norėtumėte įsiskverbimo, mano meilė? Это вызывает у Уилла легкий смех, на его губах играет улыбка. Он успокаивается и говорит по-английски: — Меня сбивает с толку, когда ты так выражаешься, но да. Было бы неплохо. Ганнибал также усмехается и лезет в ящик прикроватной тумбочки, доставая еще один флакончик смазки, который они всегда держат под рукой, а затем вновь исчезает под одеялом. Он сразу же наливает немного на свои пальцы, но не спешит готовить Уилла, раздвигая и массируя его отверстие одним смазанным пальцем. Уилл вздрагивает с очаровательным тихим стоном, сопровождаемым шепотом: — O, velnias. Ганнибал снова вбирает член Уилла в рот и одновременно с этим легко скользит в него пальцем. Уилл долго и низко стонет и неосознанно раздвигает ноги шире. Прикосновение к чувствительным стенкам заставляет пальцы ног Уилла поджиматься, и он вновь вплетает пальцы в волосы Ганнибала, слегка царапая ногтями кожу его головы. Сейчас нет спешки, нет жестокости: есть только чувственность. Ганнибал может предложить изысканно дикий секс и заставить Уилла кончить в большем количестве позиций, чем он когда-либо считал возможным — но сейчас все совсем иначе. Это так же страстно, но на другом конце шкалы. Тем не менее, даже в этом медленном темпе Ганнибал уже спустя несколько минут заставляет бедра Уилла дрожать — и они подрагивают лишь сильнее, когда он добавляет второй палец и сгибает их дразнящим движением. Уилл скулит от этого необузданного действия, его кожу покалывает. Ганнибал глубоко засасывает его член и быстро поглаживает простату, и все эти приемы отточены годами практики — то, о чем Уилл не хочет думать, но за что он в любом случае благодарен. Тело Уилла присоединяется к его бедрам в их дрожащем танце — каждая его клетка дрожит, а мышцы напрягаются, и вскоре это уже граничит с перевозбуждением. Он гладит Ганнибала по волосам и шепчет: — Ateikite čia. Ганнибал подчиняется, оставляя пальцы там же, но высовывая голову из-под одеяла, чтобы встретиться взглядом с Уиллом. — Kas tai, mylimasis? Уилл тепло улыбается ему — щеки Ганнибала ярко-красные, а волосы в беспорядке. Блядь, он прекрасен. Уилл гладит скулу Ганнибала большим пальцем — словно может стереть румянец, хотя он был бы в отчаянии, если бы у него получилось. — Я хочу тебя, — шепчет он. — Esu pasiruošęs. В глазах Ганнибала что-то мелькает, и он, должно быть, знает, что Уиллу становится сложно продолжать говорить по-литовски, потому что он вновь заговаривает на английском: — Ты уверен? Я использовал лишь два пальца. Уилл утвердительно кивает. — Уверен. Ганнибал выглядит так, будто хочет возразить. Тем не менее, он также слаб перед желаниями Уилла — и Уилл в полной мере пользуется этим при каждой возможности. Поэтому после секундных раздумий Ганнибал коротко кивает и поднимается вверх, пока их губы не оказываются всего в дюйме друг от друга. Он зависает над Уиллом мгновение — их глаза встречаются — прежде чем он прижимается к его губам. Поцелуй нежный, полный неподдельного обожания, но он недолгий в своей скоротечности. Ганнибал берет неиспользованную подушку у головы Уилла и забирает ее под одеяло. — Подними бедра, пожалуйста, — просит он. Уилл с одурманенной улыбкой подчиняется — совершенно очарованный, в то время как его сердце переполняется предвкушением. Ганнибал кладет подушку под него, обеспечивая себе лучший угол и высоту. — Ты скажешь мне, если тебе будет больно, да? — Скажу, — кивая, заверяет Уилл. Шорох простыней и щелчок открывающейся крышки бутылочки. — Тебе придется расслабиться больше обычного. У Уилла перехватывает дыхание от ощущения большего количества холодной смазки у своего ануса. — Я знаю. — Я буду настолько нежен, насколько это возможно… Взяв лицо Ганнибала в свои руки, Уилл встречается с ним глазами и удерживает его взгляд. — Ты не можешь навредить мне, — он наклоняется вперед и прижимается ко лбу Ганнибала легким поцелуем. — Уверяю тебя. Уголки губ Ганнибала недовольно дергаются. — Ты можешь теперь быть вампиром, но это не значит, что ты не будешь испытывать боль. — Я осведомлен об этом. Вот почему я сказал, что ты не можешь навредить мне: я ничего не говорил о боли, — смешливо фыркнув, объясняет Уилл. — И с каких пор ты начал думать, что мне не нравится боль? На это Ганнибал обожающе улыбается. — В этом я никогда не сомневался, — еще немного шуршания под одеялом, а затем Уилл чувствует, как головка члена Ганнибала прижимается к его отверстию. — Ты готов, любовь моя? Уилл обхватывает ногами поясницу Ганнибала и кивает в сотый раз за вечер. — Пожалуйста, — хрипло говорит он, и Ганнибала больше не нужно уговаривать. Он медленно, мучительно медленно толкается, давая Уиллу время приспособиться — несмотря на то, что ему было сказано, что в этом нет необходимости. Уилл такой тесный и теплый, что по коже Ганнибала пробегает волна мурашек. Уилл с резким вздохом напрягается, когда головка члена прорывается на другую сторону сопротивляющегося кольца мышц. — Тебе больно? — спрашивает Ганнибал с нахмуренными бровями. Но Уилл быстро качает головой и тянет Ганнибала вниз для короткого, но жаркого поцелуя. — Tiesiog dulkink mane. И он так и делает. Ганнибал обхватывает рукой член Уилла и начинает серию плавных поглаживаний, чтобы отвлечь его от боли, в то время как сам он скользит все глубже и глубже, пока полностью не оказывается внутри Уилла. Тело Уилла сотрясает дрожь, его спина так прекрасно выгибается на матрасе, а из губ вырывается высокий вой — и Ганнибал сцеловывает его. Игнорируя от просьбу Уилла, он замирает — почти полностью погруженный в него — чтобы дать ему возможность полностью расслабиться: Ганнибал здесь, чтобы доставить ему удовольствие, а не порвать его. Но как Ганнибал осознает и всецело ожидает, Уилл этого не хочет. Он крепче сжимает его ногами и втягивает Ганнибала так глубоко, как позволяет длина члена. — Пожалуйста, — почти всхлипывая, вновь умоляет он. Теперь Уилл отчаянно дергает Ганнибала за волосы. Боль — это именно то, чего он хотел, что ему было нужно. Ганнибал, наконец, уступает. Выходя из Уилла, он прихватывает кожу его горла зубами — сосет ее, оставляя то, что стало бы непристойным засосом, если бы не исчезло мгновением позже — а затем вновь входит. Каждый нежный толчок его бедер жжет, почти невыносимо, но это ощущается как раз правильно. Ганнибал так глубоко внутри него, двигаясь вновь и вновь под самым лучшим углом — так что его член скользит по простате Уилла с каждым толчком, так идеально, что это должно быть грехом. Уилл беспомощно стонет в рот Ганнибала, когда тот притягивает его для еще одного поцелуя — и Ганнибал выдыхает свои собственные отрывистые вздохи в рот Уилла — прекрасный обмен, божественный вкус на их языках. — Вот так, вот так, мой хороший мальчик, — хвалит Ганнибал, его слова вырываются прерывисто — и от возбуждения от этих слов, смешанного с пронизывающим его жарким наслаждением, Уилл впивается когтями в спину Ганнибала. Лопатки Ганнибала смещаются с каждым плавным движением вперед — как качающаяся на океанских волнах лодка — и Уилл кладет на них ладони, чтобы почувствовать это движение. — Aš tave myliu, — шепчет Уилл в губы Ганнибала, его голос наполнен неприкрытой искренностью. Ганнибал смыкает их губы в нежном, обожающем поцелуе, скользя языком по кончику языка Уилла, прежде чем снова отстраниться. Он прижимает их лбы друг к другу и снова вдыхает запах Уилла, который исходит от него густыми волнами и стимулирует все чувства Ганнибала. — Ir aš tave myliu, — шепчет он в ответ. — Больше, чем ты когда-либо осознаешь или поймешь. — Как в-вечность и еще один день? Ганнибал улыбается и целует его в переносицу. — Как вечность и еще один день. Уилл задыхается, когда Ганнибал возобновляет свои поглаживания по его пульсирующему члену, и Ганнибал по трепещущим стенкам и сокращениям вокруг него знает, что тот уже приближается к оргазму. Он выпускает клыки и снова спускается к плечу Уилла, затем слегка проводит кончиками по горячей коже, добиваясь лишь крошечных капель крови. Бедра Уилла резко поднимаются, и сквозь его зубы вырывается сдавленный всхлип, а его собственные клыки также выдвигаются. Уилл приближается к кульминации так близко, что у него кружится голова от этого — от этого сладкого, сладкого давления разрядки, накапливающегося по кирпичику за раз. Как пересекающий озеро ряд камней, позволяющий ему перейти к солнцу на другой стороне — пока оно не поглотит его. Его стоны медленно стихают до задушенной тишины, каждый шаг — это усиливающееся ощущение, распространяющееся от его внутренностей до конечностей и истекающее кровью по коже Ганнибала с каждым резким выдохом. Уиллу не нужно ничего говорить, чтобы Ганнибал знал, что он на грани. — Покажи мне свою любовь, Уилл, — хрипло говорит он на ухо Уиллу — и это то, что подталкивает того за край. Когда Ганнибал замирает, Уилл впивается зубами в его шею — удовольствие нарастает по всему его телу, солнце принимает его с распростертыми объятиями. Во второй раз Уилл с задушенными всхлипами и стонами изливается на его живот горячими струями. Уилл притирается к Ганнибалу бедрами, и Ганнибал не двигается, чтобы дать ему эту возможность — приближаясь как можно ближе, чтобы предоставить ему все необходимое и даже больше. Когда Уилл только начинает успокаиваться, Ганнибал выдает ему ряд похвал, перемежающихся именем Уилла, на беглом литовском языке, а затем содрогается, сдаваясь собственному оргазму. Уилл отпускает его плечо и прижимается к Ганнибалу нежным поцелуем, вдыхая каждый хриплый стон своего возлюбленного и навсегда запечатывая их в своих легких. Он поощряет его и несет милую чушь — настолько всецело очарованный нависающим над ним мужчиной, что это почти причиняет боль, заставляя его сердце увеличиваться в размере в сто раз. Постепенно мышцы Ганнибала расслабляются, и он опускается. Уилл прижимает его к себе — легко, как перышко, проводя кончиками пальцев по позвонкам хребта Ганнибала и выступающим углам его лопаток, которые он так обожает. — Это было чудесно, — с благоговейной преданностью говорит Уилл в волосы Ганнибала. Ганнибал усмехается и поднимает голову, чтобы встретиться с любящим взглядом Уилла. — Кажется, ты крадешь мои реплики. Уилл, широко улыбаясь пожимает плечами. — Ну, а мне кажется, ты просто не успел, — он убирает с глаз Ганнибала пряди волос. — Кто-то из нас должен был это сказать. — Кажется, ты прав, — вздыхает Ганнибал. — Как ужасно бестактно с моей стороны. И теперь Уилл замечает, как изменилось освещение вокруг них. Огонь погас до потрескивающих, вспыхивающих углей, но кремовые стены приобретают нежный оттенок розового лепестка. Он разочарованно стонет, откидывая голову назад и закрывая глаза. — Солнце восходит, — бурчит он, мысленно отмечая, что это не то солнце, в чьи объятия он спешит. Ганнибал покрывает крошечными поцелуями губы, щеки и нос Уилла, его лоб и веки. — Кажется, так и есть. Продолжение этого — чем бы оно ни было — заставляет Уилла смеяться. — Кажется, нам скоро придется лечь спать. — Что ж, — говорит Ганнибал, затем останавливается, чтобы перевернуться, потянув Уилла за собой и обняв его. Уилл кладет голову под подбородок Ганнибала и тихонько выдыхает через нос. — Кажется, мы можем подождать еще несколько минут. — Ладно, я устал от «кажется», — заявляет Уилл с беззаботным смешком. — Но да, я хотел бы полежать еще немного. Мне уютно. Ганнибал еще раз целует Уилла в макушку, задерживаясь там на мгновение. — Žinoma, mylimas.