Тактильные

— Твоя очередь, — она упëрлась в него ступнëй, тупо смотря в стену на другом конце комнаты, — Киба или Ли? Кто сильнее? — Ли, — Какаши ответил почти не задумываясь, а после по привычке потянулся к карману штанов, но ничего там не обнаружил. Потеря любимого томика всё ещё отзывалась в нём фантомной болью. Казалось, Сакуре ответ не понравился. Она чуть сильнее подтолкнула его ногой, явно забыв, кто из них в этой комнате Каге целой деревни, но сложно спорить с человеком, который последние три дня тебя мыл. Кажется, с момента ранения у Хатаке окончательно атрофировались последние крошки достоинства. И он не знал как относится к тому, что почти этим не расстроен. Может, хоть похороны какие самооценки произвести? Ощутив очередной толчок ногой, он тихо вздохнул и поднял глаза к потолку, выпрашивая у него терпения за все муки, что только выпали на несчастную седую голову. Но Сакура вновь толкалась и, кажется, что-то говорила. — Нет, это не потому что его тренирует Гай. Да, я думаю, что он просто сильнее и всё. Нет, я не игнорирую тебя. Да, я старый и медленный. — Я не спрашивала про возраст, — она улыбнулась, хмыкая и всё-таки убирая ногу. Какаши проследил за её движением с безразличием, так и не понимая, как относиться к этому. Но если он не ощущал отторжения, значит, ему нравится? Может после тонны эротической литературы у него наконец-то появился фетиш на ноги? Ещё одна монетка в его копилку странностей. И причин, почему он так никогда окончательно не социализуется. — Очень опасная ошибка в наше время, — его снова пнули, он перехватил ногу за щиколотки и дёрнул вперёд так, что Сакура мгновенно слетела со стула и перетянулась к нему на кровать. В растрепанном ореоле розового цвета, она сердито смотрела на него с замыленного постельного белья. Пока сам Какаши поднимался на ноги, чувствуя себя почти здоровым. Его лечение полностью закончилось сегодня утром и в последние часы всё что они делали, это скучали и ждали, пока в Сакуре хоть немного накопиться чакра. Стоило ему подняться на ноги, как атмосфера мгновенно изменилась. Их лица вдруг стали настолько серьёзными и сосредоточенными, что мало кто мог поверить, что ещё мгновение назад они пинались и шутили. Ему не понадобилось спрашивать, готова ли она. Сакура просто встала, и ему было понятно, что она готова идти куда угодно. За ним? Во благо деревни? По роду долга, они так часто жертвовали собой и ставили себя в опасность, что уже поздно волноваться за неё. Они давно выбрали свой путь, и уже достаточно натерпелись, чтобы понимать все его нюансы. Так, может, немногое, что он может сделать ради её безопасности, это просто быть рядом? Хотя не то что бы последние дни показали, что в этом есть какой-то толк. Сохраняя тишину, они растворились в воздухе, оставив комнату сиротливо пустовать. — О! — произнёс вдруг Какаши, когда они уже преодолели достаточное расстояние от постоялого двора. Достаточно, чтобы того не было видно. Сакура замерла на ветке, непонятливо смотря на бывшего сенсея. — Я кое-что забыл, подожди меня. И прежде чем она успела что-то сказать, он уже исчез, оставляя за собой только тишину. “Иногда я просто не понимаю, что твориться в его голове. Что он мог там такого забыть? У нас же ничего не было.” Благо, скучать долго ей не пришлось. Прошло не более десяти минут, как сенсей вернулся обратно со своим привычным нейтральным выражением лица, хотя что-то в опыте общения с ним подсказывало Сакуре, что он доволен. Но почему-то чёткого ответа на вопрос про забытую вещь он ей так и не дал. Ну да ладно, главное, что они наконец-то двигались вперед и делали хоть что-то более, чем просто сидеть в комнате. И мышцы девушки были просто в восторге.

***

Небольшой город шумел криками, песнями, говорами и прочим человеческим шумом. После долгих дней наедине с собой и неподвижным телом, куноичи слегка оглохла, теряя ориентацию в пространстве. Какаши тихонько придержал её за локоть, когда она почти врезалась в повозку, и отвёл в сторону, обезопасив как её от дороги, так и дорогу от неё. — Надо где-нибудь остановиться, — он огляделся, чуть щурясь на ярком солнце. — У тебя есть деньги, о которых я не знаю? — спросила она, растерянно ухмыляясь, всё ещё пытаясь адаптироваться к шуму. А после её лицо вновь приобрело выражение подозрительности, и она перешла за злой шёпот. — Ты же не думал, что я сново буду закладывать своё бельё ради ночлега? Чёртов Какаши, деревня уже должна оплатить мне пару комплектов белья за моральный ущерб! Под маской, мужчина незаметно улыбнулся, пряча хитрый взгляд за чёлкой. Но её это не успокоило. Набравшись наглости, она схватила его за ворот и притянула к себе, ловя удивлённый взгляд бывшего сенсея. Кажется, она была достаточно раздражена ситуацией, чтобы потерять остатки воспитания и субординации. И Какаши почему-то спокойно ей поддавался. — Только не говори мне, что всё это время у тебя была тайная заначка, о которой я не знала, — прошипела она, щурясь и вглядываясь в него так пристально, что могла бы разглядеть всё, вплоть до вмятин на позвоночнике. — Если я узнаю, что всё это время ты придуривался, я выжму из тебя все... — О! А вы, я смотрю, совсем перестали шифроваться! — раздался рядом веселый голос. Не отпуская руки, Сакура перевела взгляд в сторону, натыкаясь на высокого лысого мужчину, чьё лицо было исполосоно шрамами, точно чей-то неудачный росчерк ручки. Куноичи медленно опустила руки, по привычке вставая перед Какаши, словно собираясь его защищать, пока взгляд рефлекторно скользил по незнакомцу, останавливаясь на розовой огромной бабочке, вышитой на половину широкого плеча. И это ярко-лимонное кимоно. Кто вообще такое носит? Разве в природе вообще существуют такие цвета? — Не часто встретишь настолько ярых любовников, — брови Сакуры поползли вверх, — знаешь, Хатаке, я ведь могу подойти и попозже. — Да нет, Хашихота, ты как раз вовремя, — Какаши не спешил выходить из-за девушки, а значит ситуация тем более была безопасной. И над ней снова начали потешаться. Сакуре хотелось возмутиться и сказать, что незнакомец ошибся, но ей быстро стало всë равно. Да и какая разница, что другие говорят? Разве они сами не использовали этот слух в деревне ради своей выгоды? Не удивительно, что теперь даже малознакомые шиноби знают об этом и потешаются. — Знаешь, мы ждали тебя немного раньше, — мужчины двинулись куда-то вперед, не сговариваясь, словно между ними существовала какая-то телепатическая связь, и Сакура последовала за ними, принимаясь на себя роль немого охранника. Хотя вряд ли Легендарному Копирующему Ниндзя вообще требовалась какая-то защита. Поначалу Сакура пыталась вслушиваться в их разговор, но совсем скоро ей стало настолько скучно от постоянных цифр и показателей, что она всё чаще начала просто погружаться в свои мысли. Периодически она проверяла периметр, сканируя пространство на наличие чужой чакры, но в то здание, куда этот подозрительный мужчина их привёл, всё было чисто. Как и говорил Какаши — обычная деловая встреча в неофициальной обстановке. Как куноичи могла предположить из их разговора, лысый мужчина был представителем какого-то очень богатого и именитого клана, с которым у Конохи уже долгое время сохранялись добрые деловые отношения. И сейчас, в обход громким новостям и сплетням, они проводили привычную встречу для обсуждения мелких нюансов на следующий год. Кажется, Какаши верно рассудил, что Наруто в будущем будет скучно и сложно со всем этим разбираться, и он попросил о встрече заранее, дабы урегулировать всё на будущее. И спасти Узумаки и всю деревню от возможных недочетов. Мило, но совершенно, почти до безобразия скучно и однообразно. Признаться, от человека с таким ярким чувством вкуса Сакура ожидала чего-то поинтереснее. — Думаю, со следующего года мы могли бы удвоить.. — Какаши шевельнулся, чуть сдвигаясь в сторону. Она почти машинально проследила за его движением и приметила, как коротко дернулся мизинец у него на руке. Харуно нахмурилась. Он напряжён? Что-то идёт не так? Она ещё раз оглядела его, не находя ничего особенного. Напряжение в ней росло параллельно тому, как ничего вокруг не происходило. В какой-то момент, когда им стали приносить напитки, Сакура была настолько напряжена, что едва не напала на вошедших работниц, с большим подозрением провожая глазами всех, кто слишком близко проходил мимо них с Какаши. — Сакура, — во всей этой пучине напряжения она вдруг ощутила, как кто-то коснулся её руки, тихо обращаясь по имени. Девушка опустила взгляд вниз, замечая, что схватилась за плечо мужчины, в непроизвольном порыве защитить. И сейчас, пока все в зале были увлечены напитками, Какаши мягко накрыл её напряженные пальцы своими, не оборачиваясь, но создавая такой необходимый якорь для её спокойствия. — Всё в порядке? — торопливо спросила она, пользуясь случаем, стараясь не терять из виду присутствующих. Он всё ещё был повёрнут к ней спиной, она не видела ничего от его лица, но его пальцы были тёплыми и успокаивающими. Он не сказал ей ничего, не успев, но в их касании диалога было намного больше. Прежде чем быстро убрать руку, он сжал её ненадолго, и после отпустил, оставляя на коже остаточный тёплый след. Сакура отстранилась на положенное расстояние, сохраняя спокойствие на лице, даже когда наследник клана бросал на неё любопытные хитрые взгляды, явно что-то заметив. Ускоренный такт сердца постепенно сошёл на нет, оставляя размеренный спокойный ритм. “Всё в порядке”, — проговорила она внутри себя. Рамка из напряжения, что до этого сужала её кругозор, словно стёрлась, делая картину шире и яснее. И она вдруг ощутила себя невероятно глупой от того, как запаниковала из-за подёргивания одного пальца. — “Он же только недавно вылечился, может, его мышцы пока до конца не пришли в норму. Надо будет проверить его после встречи.” Они провели в этом зале около двух часов, прежде чем удалиться. В какой-то момент наследник щедро предложил гостям остаться у него, и пока Сакура тихо радовалась, наконец-то понимая весь замысел Какаши с ночлежкой, Хатаке с его характерным прищуром улыбчиво отказался, сославшись, что номер у них уже есть. И пока мужчины перемигивались, а куноичи растерянно моргала, они вышли на улицу и остались наедине. По городу торопливо шагали люди, проходя мимо них и обходя так, словно даже их не замечая. Ноги им обдувал прохладный ветер, и Сакуру очень чётко ощутила себя бедной сиротой из старых книжек с картинками, которую злые опекуны выгнали на улицу умирать. А умирать куноичи почему-то не хотелось. — Сакура. — М? — Не забывай моргать. Девушка моргнула. Очень медленно, так, что можно было ощутить, как сжимаются и разжимаются веки. А после её зелёные глаза почему-то оказались направлены на небо. Они молчали долгие минуты, занятые чем-то таким, о чем второй даже не догадывался. И где-то между десятым и сотым проклятием куноичи наконец-то выдохлась, возвращая сознание на эту бренную землю. — Знаешь, иногда я думаю, что в прошлой жизни была насильником, — она тяжело вздохнула и двинулась по улице куда-то, где ориентировочно должен был быть центр. Какаши двинулся за ней, сложив руки в карманы и лениво осматривая город. — Почему в прошлой? Девушка проигнорировала его, даже не оборачиваясь, понимая, что ещё немного, и все навыки усмирения гнева могут полететь в одно очень глубокое и неприятное место. Собственно, как и Хатаке. — Уверена, мы все получаем за что-то по заслугам. Все наши неудачи, это просто уроки, которые мы должны усвоить, чтобы жить дальше. — О, и давно ты стала философом, Сакура-чан? — Сегодня, — когда дома почти закончились, а впереди их ждала большая площадь, девушка наконец остановилась и повернулась к нему, смотря стеклянным, совершенно ничего не выражающим взглядом. И в ответ на неё смотрели тёмные, весьма мутные глаза, также не выдающие ничего. — Какаши-сенсей, где мы будем сегодня спать? Брови мужчины вскинулись вверх. Он демонстративно почесал подбородок, смотря куда-то в сторону площади. — Я планировал спать в номере. Но если моя ученица того хочет, она может ночевать и на улице, — их взгляды пересеклись. И зелень ровным слоем размазалась и наложилась за тëмные землистые топи. — А деньги мой сенсей собирается взять откуда? — Твой сенсей планировал заплатить из тех средств, что ему прислала деревня. — И как давно деревня прислала моему сенсею деньги? — Сегодня утром, пока моя ученица предпочла запереться в ванной и никого туда не впускать. — Как-будто ты сильно просился, — слова вырвались случайно, но мужчина сразу их подхватил. — А мне стоило попросить? Спасибо, учту на будущее. Сакура вздохнула, но это был вздох усталости и совсем немного — облегчения. Её плечи наконец-то опустились, снимая с себя тяжёлый груз. — Какаши, иногда я тебя ненавижу. — Поверь, я ненавижу себя сильнее, — он улыбнулся, она фыркнула, и они вновь двинулись вглубь города, на этот раз, в более благодушной атмосфере. — Ты должен мне самый дорогой и шикарный номер, помнишь? За все мои заслуги перед деревней. И такой завтрак, чтобы я напрочь забыла серую кашу из того заведения. В мыслях Какаши проскользнула шутка, что для шиноби, который питается вприкуску засохшими продуктами, она слишком выборочна. Но промолчал, ленно следуя за ней. — Конечно, — ему доставляло удовольствие смотреть, как она жадным взглядом смотрит на самое большое и шикарное заведение. И на несколько секунд он даже дал ей возможность насладиться своими масштабными фантазиями. — Правда, в деревне сейчас сложные времена. Сама понимаешь, в наше время постоянно случаются катаклизмы и приходится отстраивать деревню заново. Кожа куноичи посерела в мгновение. Кажется, кое-кто напрочь кое о чём забыл, и сейчас Какаши получал ни с чем не сравнимое удовольствие, напоминая кое-кому кое о чём. Мудак ли он? Какаши уже подустал ставить себе диагнозы, но почему-то дразнить и выводить из себя Сакуру за последние месяцы стало его самым любимым занятием. Словно избыток её эмоций с лихвой компенсировал недостаток его. А может, он просто сошёл с ума после стольких миссий и теперь постепенно реализует свои садистсткие наклонности. Кто знает. — И на что нам хватит? На лавочку в парке? — ответа от мужчины не последовало, и она перешла к главному оружию: нахмурилась и уперла руки в бока, говоря от всего сердца. — Знаете, я ведь могу вернуться обратно, к вашему партнёру, и попроситься к нему в семью. — Сакура, ты же не станешь ниндзя-отступником ради тёплого одеяла и супа. — Конечно нет, — её глаза загорелись, и она ответила с придыханием, — я попрошу два одеяла, и мешок риса. Могу и с вами поделиться, если положение в деревне оказалось настолько бедственным. Кажется, за мешок риса и одеяло даже у Каге загорелись глаза. Они смотрели друг на друга так, словно между ними происходил неслышный разговор, и Сакура незаметно для себя начала улыбаться, но с силой сдерживалась, боясь испортить грозный момент. Хотя вряд ли ей и в самом деле удавалось его напугать. — Я уже отправил человека снять нам номер, — это прозвучало так неожиданно и двусмысленно, что Сакура опешила, растеряв весь свой пыл. А Какаши... Что же, он как обычно был невозмутим, смотря куда-то поверх её макушки. — Это неплохое место, не самое шикарное, но там точно не будет серой каши с комочками. И в прошлый раз там даже провели канализации... — Номер? — вмешалась девушка, её голос предательски поднялся, а слова звучали так, словно она лепетала. — Один? Было видно, как он напрягся, подобравшись. Под кожей заметно натянулись жилы, точно он вот-вот был готов сбежать. Но он остался, пригвождëнный её взглядом. — Да, — ответил спокойно и после добавил таким же ничего не выражающим голосом, — так дешевле. Сакура смотрела на него прожигающим взглядом. Долго, пристально, щурясь и взвешивая все за и против так скрупулезно, как не делали этого лучшие стратеги деревни. У Легендарного Ниндзя вспотели ладони. Благо, он держал их в карманах, надежно скрывая свои слабости. И это она ещё не знала о маленькой тайне, спрятанной в боковом кармане штанов... в том сакральном месте, где когда-то хранился томик его любимой книги... — Дешевле, — медленно повторила она, проговаривая каждую букву так, словно одно это могло придать слову особый подтекст. А после сделала то, что он и вовсе от неë не ожидал: Сакура взяла его за локоть, потянув руку на себя. И он безвольно позволил ей вытянуть руку полностью, а после обхватить влажную ладонь, чувствуя, как всё его нутро сковало от смущения. Конечно, она заметила. И разулыбалась так, что ему стало ещё более неловко. Но он был готов позориться ради этой улыбки снова и снова. Она переплела их пальцы прямо здесь, на улице, не стесняясь ни незнакомцев, ни близости площади. В Конохе это граничило бы с безумством, не учитывая их “отношения”, а здесь… мм.. для его интровертной натуры такие действия везде были ужасно смущающими. Его состояние находилось на уровне подростка, которому красивая девочка протянула ручку. Но он же давно не подросток, разве нет? А Сакура — не просто красивая девочка со школы. Или красивая… Очень красивая.. Как давно этот большой лоб не казался чем-то, достойным неловких шуток? Нет, Какаши всё ещё мог его видеть, и, признаться, шутить про него было бы всё так же забавно. Но он почти перестал понимать, почему кто-то вообще может посчитать его непривлекательным. — Ты мог просто сказать, что не можешь заснуть без меня, — она потянулась к его уху, чтобы прошептать это с улыбкой на губах. И его сердце предательски забилось. Ладони стали мокрее. Боже, как же она была права. Но он лучше попадет в Ад, чем признается ей в этом. А может, сразу в Рай? “Ича-ича Парадайз”? — Просто сказать? — попытался отшутиться тот, но вышло неизмеримо плохо. Он заметил, как его голос дрогнул в неподходящем месте, и её улыбка стала ещё шире и наглее. И Хатаке решил сменить тему. — Пойдём? Думаю, ты бы не отказалась от горячей ванны прямо сейчас. — А что, ты бы хотел составить мне компанию? Какаши поперхнулся, Сакура рассмеялась, отпуская его руку и идя вперёд, чувствуя себя неловко и в тоже время очень хорошо. В ней вдруг появилась такая уверенность, которую она давно не ощущала, и нутро урчало довольным зверем. В его пристальных взглядах, которые тот скрывал, но она подмечала. В его постоянстве за спиной, в ощущении ладони в моментах, когда это было нужно — во всём этом было что-то такое, от чего Харуно расцветала, ощущая себя не иронично “Сакурой”. Впервые за много месяцев ей было весело, по-настоящему весело, пока они бродили по городу, смотрели местные достопримечательности и изредка переговаривались, или перешучивались. Она всё ещё пыталась вытянуть из него компенсацию, в качестве части игры, а он стойко сопротивлялся. Но Сакура всё-таки добилась от него порции бесплатного мороженного и одного обеда, с которого Какаши почти сбежал. Но всё-таки вернулся, поняв, что Сакура наложила на него печать, реагирующую на отдаление от таверны. — М! Вкусно! — на них оборачивались посетители, но ей было без разницы. Она играла на полную, поедая ложку за ложкой мороженное, с хитринкой наблюдая за нечитаемым выражением мужчины. Где-то в кафе плакал ребенок, но это почти её не раздражало. Время было обеденным, место явно относилось к категории семейных, да и людей было достаточно, чтобы плач смешивался с общим шумом. Они с мужчиной в своих изрядно помятых и изношенных одеждах смотрелись весьма специфично, но работники приняли их спокойно и также спокойно оставили в покое. Сакуре всё пыталась достать Хатаке, найти такую шутку, что сорвала бы с его лица это нейтральное выражение и наконец-то что-нибудь показала, когда вдруг что-то изменилось. Это было похоже на щелчок. Раньше, чем она поняла это, её тело уже поднялось на ноги, и только тогда Сакура поняла — плач пропал. Резко. Так резко, словно что-то закупорило проход и не давало ему выйти. — Рэн! Рэн, выплюнь! — донесся крик женщины, полный возмущения и нарастающего страха. А следом за ним в таверне стало так тихо, будто каждый ощутил это дрожание изнутри и обратился в слух. Люди непроизвольно расступились в сторону, пытаясь разобраться, и вместе с ними Сакура оказалась ближе, оценивая и красные щёки младенца. И лицо матери, что всё более бледнело. И глаза, такие красивые, но сейчас искаженные от ужаса. Та пыталась что-то сделать, хлопала его по спине, точно трю куклу, но ребенок продолжал только хрипеть и тужиться, меняя ярко-красный цвет в синий. Перемены происходили на глазах, и кто-то ахнул, начиная взволнованно шуметь. Зародилась суета. Гражданские кричали, давали советы так громко, что заглушали другие советы. Ребёнка пытались перехватить, что-то сделать, но пальцы матери вцепились мёртвой хваткой, и под её белёсыми костяшками сминалась синеющая детская плоть. У Сакуры были секунды на действие, и её тело работало всё на тех же инстинктах, что заставило её встать и оторваться от мороженного. Используя чакру, она выдрала младенца из рук под вскрики женщины и принялась лечить, мало думая, что могла травмировать ей руки. Сейчас важнее было найти и устранить то инородное, что застряло в маленьком горле и мешало дышать. А после послала туда импульс и буквально вытолкнула его из тела, не смотря, что именно выпало из большого рта. Позже она узнает, что это был виноград. Позже. А сейчас куноичи смотрела только на младенца с его розовыми деснами и острым хрипом, пронзающим таверну. Вокруг всё ещё суетились люди, кто-то пытался сказать ей, что нужно делать, ещё не осознавая, что помогать более не нужно, и всё уже кончено. Та самая женщина, что приходилась ему матерью, кричала, что её ребенок умирает. И пыталась отобрать его обратно, но посетители быстро отвели её в сторону и стали что-то говорить, видимо, объясняя, что тот живой и ему помогают. Непонятно как, но помогают. Сакуре было достаточно и этого. Секунды, мгновения, минуты: она находилась в рабочем трансе, отслеживая состояние маленького пациента, и когда наконец-то угроза полностью устранилась, её нутро наконец-то смогло расслабиться. Щёки младенца бледнели, теряя тот натужный бордово-синеватый окрас. Малыш всё ещё плакал, широко открывая рот так, что было видно его влажные розовые дëсна. — Тише-тише, — Сакура вновь направила на него чакру, снимая боль, успокаивая. Он казался таким напуганным, едва отдающим себе отчёт, что ранее чуть не умер. Совершенно беспомощный. С непривычной для себя нежностью, она провела по округлой щеке, а после перехватила его по другому, укладывая больше на сгиб своего локтя. Крики постепенно стихали. Мать крутилась рядом, но пока не спешила забирать ребёнка обратно, волнуясь, как бы ему вновь не понадобилась помощь. По-хорошему, Сакуре стоило бы и на неё немного подействовать, чтобы убрать стресс и истерику, но она всё медлила, зачарованная младенцем. Ей думалось, что она просто следит за его состоянием и хочет удостовериться, что всё пришло в норму. Но здоровью ребенка давно ничего не угрожало, а она всё стояла, держа его, привыкая к чужому весу. Эта была приятная тяжесть, тёплая, живая. Не такая, которую обычно ощущаешь, когда поднимаешь кого-то. Нет, это было что-то иное. Сакральное, прошибающее до самого естества. Как единение с той стороной природы, столь мощной, что всё в тебе замирает, поддаваясь власти его явления. Она всматривалась в ребёнка с удивлением, словно мозг не понимал, почему тело так взволновало его присутствие. И искало что-то, что могло бы все объяснить. Но объяснений не было. Сакура просто чувствовала. И эти чувства захлестывали её новой волной, с каждым разом погружая всё ниже и ниже, будто затягивая в водовороты. Ребёнок затих, чьи-то женские руки показались в поле зрения, и девушка напряглась, прижимая ребенка к себе, пока не вспомнила: это его мать. И она должна вернуть его обратно. Он чужой. Она чужая. В прострации, Сакура передала малыша, рассеянно смотря, как чужая женщина перехватывает и обнимает свёрток, утыкаясь влажным лицом в пушистую головку. Водоворот накрыл Сакуру особенно сильно и вдруг вытолкнул на воздух, оставляя в пучине кессонной болезни. Тело отказывалось привыкать дышать правильно. Голова кружилась, голодая по этому ощущению и не понимая, почему так плохо сейчас. И тогда, на пике своей болезни тело сделало нечто рефлекторное — оно повернулось к Какаши. Мужчина стоял в стороне, молчал, явно не зная, как найти себя в ситуации. Он казался чужим для этого единения матери с ребенком, но стоило девушке взглянуть на него, как он подобрался. Как натянутая тетива лука, он был готов действовать. Но зачем? Что он мог сделать? Сакура смотрела на него так, словно нуждалась в нём. И он чувствовал это на интуитивном, почти подсознательно уровне. Его мышцы налились кровью, готовые двигаться, драться, спасать. Давление поднялось, и всё вокруг замерло. Нижняя губа куноичи дëрнулась, словно она была ребёнком, который вот-вот заплачет. Зрачки в зелёных глазах расширились, а после Харуно отвернулась, начиная торопливый разговор с матерью пострадавшего. Какаши так и остался стоять, пришибленный этим взглядом. Пронзённый насквозь зеленью, таящей что-то настолько сильное и выразительное, что даже его проняло до мурашек. Его будто ударило по голове, всё кружилось, сердце ускорило ход, пока он стоял и сжимал пальцы, чувствуя в самых кончиках мелкую дрожь и всё пытаясь понять: что же произошло? “Если бы этот ребенок принадлежал Сакуре, я бы не позволил его никому отобрать”, — послышался внутренний голос, точно шёпот из таких глубин, о которых он мог и не знать. Но чем больше он звучал, тем яснее становился в голове. — “Я бы не позволил, чтобы кто-то навредил ей. Им обоим. Я бы сделал всё…” Зелёные глаза, дëрнувшаяся нижняя губа, выражение лица, словно просящее о помощи, и в тоже время растерянность, не дающая понять до конца: а в чем же тогда заключается помощь? Что он может сделать для неё? В чем она нуждается? “...чтобы Сакура была счастлива.” Потому что это единственное, что кажется Какаши в жизни по-настоящему важным. Даже если это значит достать Саске из-под земли, но сделать её счастливой. Он смотрел на неё с того момента, как она оказывала помощь, и смотрел сейчас, когда её тело немного неловко двигалось в его сторону. Его сердце билось неутомимо. Уровень адреналина подскочил до таких чисел, которые бывали только в минуты опасного боя, и не хотел снижаться до нормы. Какаши всё ещё ощутимо потряхивало, во рту всё онемело, и даже если бы ему захотелось поговорить с девушкой прямо сейчас — он вряд ли смог бы произнести хоть слово. И всё же Хатаке стоял и смотрел, не сводя глаз ни с её лица, ни с фигуры, что встала подле него и продолжала смотреть на пострадавших. А после тихо вышла на улицу, не проронив ни слова. И тело незамедлительно последовало за ней. Ему потребовалось пара секунд, чтобы понять, что она не собирается останавливаться. Точно заблудшая душа, она бродила по городу, сливаясь с его стенами и становясь такой же его частью, как и трещины с каменной пылью. Рядом, всегда рядом, он следовал за ней по пятам, не говоря, не думая. Не пытаясь подобрать слова: он просто погрузился в это призрачное состояние вместе с ней и бродил, не зная цели и не зная дороги. На короткие часы они перестали существовать. Сакура, Какаши — кто они? Были ли они вообще когда-то? Что значили их страдания, какой вес имели их сомнения? Было ли будущее, о котором они не знали. И было ли прошлое, о котором им хотелось забыть. Никто не знал. Они не знали. Их не существовало долго, достаточно долго, чтобы они почти забыли себя. Но момент, когда кто-то вдруг произнес чужое имя, пробудил в них всё человеческое заново. Они очнулись на мосту, стоя у края и смотря, как река шумно перетекает из одного русла в другое. На улице давно стемнело, и пучина вод казалась такой же глубокой и непроглядной, как и то, что засело в их душах. Словно тьма была семечком, которое могло прорасти. Кто заговорил первым? Кто решился прервать их сон и почему? Они не знали, не помнили, не понимали. Ужасно много “не” для двух людей, которые привыкли проживать свою жизнь по расписанию. Сакура втянула воздух, дыша громче и чаще, чем Какаши привык слышать. На этом большом мосту, они стояли близко, почти касаясь друг дурга плечами, пока шум реки пытался разбить что-то в их запутавшихся душах. Он чувствовал, что она вот-вот будет готова заговорить. Это была уверенность, которую понимают только матери, ожидающие первое слово ребенка. И замирающие в момент, когда вся их интуиция говорит — вот оно. Сейчас. И слова выливаются, продолжая что-то старое. И зарождая нечто новое. — Я не стану матерью, — зелёные глаза безотрывно смотрели глубь воды, видя только слабое отражение их размытых силуэтов. — Никогда. Какаши поднял взгляд от воды, устремляя его на бледный профиль рядом. На тёмные синяки под глазами, на расслабленные брови и на уверенность, порождённую смирением. Все эти часы она вела внутреннюю незримую борьбу и проиграла, поддаваясь своему отчаянию. Смиряясь с тем, что считала неизгладимой истинной и правдой для себя. — Почему? — он спрашивал у неё и у всего, что довлело над ними. Что вынуждало их принимать решения и прятаться, боясь ощутить боль от последствия. Или наслаждения. Она промолчала, смотря в глубину и не замечая, как кто-то или что-то пытается её оттуда утянуть. И его голос заговорил вновь, обращаясь в никуда, полный неверия и растерянности перед тем, когда надежда на лучшее умирает, видя нечто достаточно жестокое, чтобы её всё-таки погубить. Жестокости по отношению к тому, что не в состоянии пощадить даже настолько молодую, неблазную ничем душу. В потаëнном ужасе перед тем, что позволило такому вообще случиться. — Сакура, тебе всего девятнадцать, — она поджала губы, не поднимая глаза. И он попытался вновь, выискивая что-то такое, что могло бы достучаться до неё. И до надежды, продавленной под градом мыслей и разочарований. — Твоя жизнь только начинается. — Да, ты прав, — её губы в конец разомкнулись, но как-то безжизненно. Бескровно. На бледном лице зелёные глаза оставались такими же печальными, и всё, что только мог понять Какаши в это мгновение: его слова совсем её не убеждали. — Пойдём в гостиницу, ладно? Мне хочется умереть за горячую ванну. “Хочется умереть.” Она вновь пришла в движение и шла, словно знала дорогу. Или та не имела для неё никакого значения. Между ними пару раз начинал зарождаться разговор, но тот был настолько сухим и бессмысленным, что умирал, не всегда доходя до завершения. Стоило им дойти, как Сакура закрылась в их номере почти сразу, говоря что-то глупое и будничное с безжизненными вымершими глазами. Он хотел последовать за ней, но замер, останавливаясь в проёме двери. Какой смысл был в его присутствии? Он был с ней весь вечер, и что? Разве это смогло помочь ей чем-то? Его компания была настолько же бесполезной, насколько пуговица может решить проблемы вымирания. “Дай ей время, Какаши. Не все проблемы можно решить словами. И не для всех проблем нужна компания. Особенно твоя.” Он тихо прикрыл дверь, все ожидая, что она что-то скажет и окликнет его. Но Харуно просто села на край кровати и сидела, пока пространство между ними не разделилось окончательно.

***

Спустя час в их общей комнате всё ещё стояла тишина. Остановившись в проёме, Какаши устремил взгляд на сгорбленную спину на кровати. И понял, что чтобы он не делал, это не помогало. Ни его присутствие, ни его отсутсвие. Он совершенно бесполезен в её делах. И беспомощен что-то поменять. На короткий миг он ощутил себя настолько провалившимся как мужчина, что тошнота к себе достигла немыслимого апогея. Но что ему делать? Дать ей ещё времени? Разве это поможет? Разве это не то, что нужно ей? Тишина для себя. Тишина от него. Он делает это ради неё. Или ради себя? Разве Какаши не просто сбегает? От необходимости учиться общаться? От новой ситуации, в которой они оба оказались? “Будь рядом, “ — пронесся в голове её голос. Он слышал его сквозь время и тишину, смотря на её уставшие плечи и спину. — “Не бросай меня, когда я не права. Когда веду себя грубо, когда ругаюсь, когда злюсь, когда... когда плачу. Когда не понимаю и когда пытаюсь разобраться. Дай мне понять, что я не одна, Какаши.” Да, она говорила это ему когда-то. Но имеет ли он право сейчас..? Возможно ли это для данной ситуации? Какаши не сдвинулся, хмурясь, впиваясь пальцами в ладонь и думая так сильно, что в висках начинало покалывать. Новое в нём схлестнулось со старым. Правила, усвоенные им за годы жизни. Шрамы, оставленные опытом, заныли снова, высказывая своё мнение и требуя от него не рисковать. Риски для него всегда заканчиваются плохо. А ещё хуже — они плохо заканчиваются для его близких. И в то же время что-то новое тянуло его вперёд, пытаться, наступать на шрамы и делать снова то, от чего он давно отказался: сближаться. Спрашивать. Даже если горло сдавливало так, словно из него более никогда не вырвется ни звука. Даже если пустота сдавливала грудь и ребра, распирая его изнутри, норовя вот-вот раздуться, точно пузырь, и разорвать его на части. Чем дольше он стоял, тем больше находил причин, почему лучше не стоит подходить. А после Какаши сделал шаг. Сакура почти не отреагировала на него. Неловко, Какаши постоял рядом, не зная, куда деть своё тело. Всё в нём, натренированное и заточенное, точно оружие, казалось сейчас нелепым и лишним. Он весь ощущался чем-то ненужным в её пространстве, и всё же Какаши помнил её слова. И постарался присесть рядом так, чтобы между ними оставалось немного расстояния. Кровать скрипнула, но не прогнулась. Они так и молчали, пока он упирался локтями в колени и почему-то смотрел на её руки. В вечернем освещении они казались ему особенно бледными, кожа сливалась в однотонное полотно, и можно было бесконечно рассматривать и приглядываться к множеству черточек и складок. К следам жизни, труда, боли и силы. И только розовые ноготки с овальными пластинками казались чем-то нехарактерным. Слишком мягким, слишком нежным для того, кого предпочитали видеть исключительно со стойкой стороны. На самом видном месте, как напоминание, что она всё ещё девушка, всё ещё человек, всё ещё живая и настоящая. И это останется в ней, даже если обе ладони покроются толстой коркой мозолей и навсегда утратят свою мягкость. Руки Сакуры были у всех на виду. Сакура всегда была у всех на виду. Так почему же об этом часто забывают? Почему же они не замечают? А почему сам Какаши не замечал, пока она не подошла к нему в тот вечер и заставила смотреть на себя? Потому что был погружен в собственные переживания достаточно, чтобы эгоистично считать, что у других проблем не бывает. Что только ему плохо, и плохо достаточно, чтобы забыть об обязанностях друга, наставника, опекуна. Это чувство вины перед ними останется с ним навсегда. Очередным шрамом, чьих множество он уже переставал считать. Это ощущение вины давно стало частью него столь пермаментно, что почти въелось в кожу и язык. Он почти не помнил, какого это — не ощущать себя плохо. А может, это миф? Что бывает хорошо. Просто хорошо: без сомнений, без вины, без тошноты к себе. Разве счастье может не пропадать, стоит ему только появится? И может ли тяжесть пропасть когда-то, а не просто притихнуть, оставаясь пассивным ощутимым фоном. Живёт ли он в вакууме? Или все вокруг притворяются слишком хорошо, обманывая его достаточно, чтобы он верил, что это только с ним что-то не так. А на самом деле они все больны. Время замерло в тишине и напряжении, но Какаши знал — оно идёт. И ему надо что-то делать. Но что? Он не ощущал в себе силы смотреть ей в глаза, только на руки. А после на них что-то упало. Прозрачная капля, словно стеклышко, разом показало на своей поверхности клеточки кожи, делая её слишком детальной, а после сползла, стекая вниз слишком быстро. Какаши знал, что это. И не находил в себе сил посмотреть этому в лицо. Сакура издала звук, похожий на подавленный вздох, и облокотилась на него так, словно у неё резко закончилась вся опора. Просто раз, и она стала мягким мешком костей и тканей, и только слёзы ещё делали её человеком. Слова не находились. Но ему стало легче. Они уже обнимались, и он просто обнял её, прижимая к груди, словно следуя за ней и её порывом, ступая по проложенной ей тропе к их близости. И её облегчению. Он не понимал, почему она плачет. Но чувствовал, как первые баррикады были обрушены. Шрамы затихли, удивляясь, как всё оказалось просто. Ему вдруг стало смешно от того, насколько нелепо смотрелись его метания. Но Какаши не позволил бы себе сейчас рассмеяться. Плечи Харуно тряслись, пока он гладил её по голове, чувствуя под ладонями всё, что мог ощутить только в такие моменты: тепло настоящего человека, щекотку волос, твёрдость костей и мягкость тканей. Запах тела, волос, пота и одежды, что хранила на себе их тяжелую дорогу. И он бы хотел вдыхать его сильнее запоминая и давая внутри закрепиться параллели “интимность+близость+Сакура”. Это не первый раз, когда он ощущал, как их души сближаются. Как нечто, невидимое в реальном мире, сливается воедино между ними и разливается в их телах так, что наполняет обоих до краев, давая долгожданное затишье. Проведя в очередной раз по голове, он зарылся в волосы на затылке так, что уместил пальцы всей плоскостью на горячей поверхности головы. И нагнулся, утыкаясь носом в розовую макушку и вздыхая, пока в серых глазах против его воли таилось нежное, уязвимое выражение. — Всё хорошо, — сказал он негромко, врываясь в её череду всхлипов и вздохов. Она прильнула к нему сильнее, отзываясь на имя и ласку, что он щедро готов был ей дать. Ему не жалко, в такие моменты он ощущал себя созданным для этого: облегчать её душу, согревать тело. Наполнять голову. — Я знаю, — она задыхалась от коротких рыданий, хватая воздух ртом и звуча так категорично, словно сама все знала. Но чувства почему-то оказались сильнее — Я... мне просто нужно поплакать. — Да, конечно, — он прикрыл глаза, не шевелясь, полностью отдаваясь этому ощущению чужих слёз на себе. Широкие ладони скользнули на плечи и спину, обхватывая сильнее и согревая так, точно от его тепла ей могло стать легче. Но так оно и было. Слёз девушки хватило совсем ненадолго. Он почти не заметил, как вздохи начали стихать. А вместе с ними и всхлипы, кои становились всё реже и реже. И когда он наконец-то понял, что пора отстраняться и напряжение сошло на нет, она вцепилась в него только сильнее, соединяя свои розовые ноготки на его одежде. — Не смотри на меня, Какаши, — её голос звучал почти по-детски. И уголки его губ дëрнулись. — Ты теперь думаешь, что я неуравновешенная, да? — Нет, — он ответил раньше, чем понял, что мог бы пошутить. Но не стал. Слишком лично ощущался момент, и слишком страшно было всё испортить. А после добавил от себя совершенно спокойное и очевидное, — ты в порядке? — Да-да, всё хорошо, — слова звучали слишком торопливо. Отточенные, почти обезличенные. Между ними возникла пауза, которую Сакура едва ли могла надолго сохранять. — Я просто не знаю, что со мной было. Я никогда не любила особо детей, но когда я его держала, я... Пауза. Она оборвала себя так, словно испугалась. Словно бы вспомнила, с кем и о чём разговаривает. Но душа её требовала выговориться, и Какаши прекрасно знал, что сейчас его основная задача— просто ждать. И он дождался. Сместившись немного в сторону, но всё ещё прижимаясь и пряча лицо, девушка продолжила говорить. Проговаривая свои слова быстро, словно боясь, что если затормозит, то чувство стыда её вот-вот нагонит и погубит. — У меня никогда не будет ребёнка. Никогда не будет мужа, никогда не будет семьи. Я... я никому не нужна, — он не видел, но она прикусила губу до боли, точно наказывая себя за глупость, что наконец-то вырвалась из нутра. — Мне только девятнадцать, но какая разница? Ты сам сказал, что кто-то просто не создан, чтобы найти себе кого-то. Я думала, что буду одна. Что буду счастлива так и всё это глупости. Но там, держа его на руках, я вдруг представила себя матерью. Представила то, что может ощущать женщина, родившего ребёнка от человека, которого любит. Представила страх, который она испытала, видя, как её ребенок задыхается. И поняла, что лишена даже возможности испытать на себе это счастье. Не потому что я плохая, не потому что мне чего-то не достаёт. А просто потому, что найти для меня пару просто невозможно. В лице Какаши не читалось ничего. Он казался наглухо закрыт, пока Сакура, наоборот, фонтанировала эмоциями, как прорвавшаяся через плотину волна. И только внутри него всё подрагивало от тонкости той материи, на которую он ранее никогда не пытался ступить. Точно птенец, только открывший глаза и увидевший весь огромный мир, который его окружает и давит, он пребывал в каком-то первобытном ужасе. Что говорить? Что делать? Мир давит, требует что-то решать, точно от этого зависит чья-то жизнь. Эмоции Сакуры оглушали его. Но он уже давно потерял право отстраняться от неё. — Ты ошибаешься, — правда, в которую он хотел верить. И хотел, чтобы она поверила. — Я женщина, Какаши! — она оторвалась от него с толчком, ударившим его в грудь. Но было видно, что она сделала это случайно, вырываясь из своего укрытия только чтобы видеть его глаза. Красное лицо Харуно отекло и блестело от влаги, но глаза были полубезумно открыты. И она почти кричала, точно с ним разом говорило несколько человек, и все их голоса соединились в ней и обрушились на него. — И я куноичи! Сколько у меня времени, пока я стану непригодной для этого? Для вынашивания? Я знаю, что есть много сирот и приёмных детей! Я знаю, что я звучу эгоистично! Много наших были сиротами, ты был сиротой! И я бы хотела быть рада дать им семью, но я не хочу. Я знаю, что мне не обязательно рожать, чтобы быть счастливой. Но это словно не мой выбор, понимаешь? Жить с ощущением, что материнство для меня закрыто не потому что я так решила, а потому что у меня просто никого нет? Знать, что твои знакомые и подруги могут ощутить на себе всё то, что тебе запрещено по праву кого-то свыше? Я чувствую себя отвратительно, когда говорю об этом! Я ощущаю себя эгоисткой, которая пытается обвинить кого-то в том, в чём сама виновата! Но разве я не сделала достаточно, чтобы найти пару и быть просто счастливой? Она захлебнулась слезами и притихла, сглатывая. — Тебе не нужно что-то делать, чтобы быть любимой, Сакура, — его тёмные глаза выглядели отстранëнными и зеркальными её боли. Он говорил глухо, и эти слова отдавались эхом в его пустоте. — Это похоже на гонку, Какаши, — её израненные губы дëргались, она медленно опустила взгляд и теперь смотрела куда-то ему за спину, шепча, точно в припадке. — Быть сильнее, чтобы тебя любили. Быть стройнее, чтобы тебя любили. Быть красивее, чтобы тебя любили. Быть умнее, чтобы тебя любили. Этот список кажется бесконечным, и с каждым новым пунктом тебя охватывает такое отчаяние, что хочется уйти на задание и не возвращаться. Мужчина напрягся, хватая её за плечи и сжимая их, ощущая, как на последних её словах в нём всё загремело и сжалось. Паника забилась в груди. Такие знакомые отголоски, сорванные с её губ в такой больной оболочке, что прорвали его душу до крови. — Не смей, Сакура, — он говорил грубо, напуганный, сжимая весь их мир до этого страха и чувства, словно бы он её теряет. Он продолжала смотреть в никуда, едва шевеля губами. — Никогда не говори так. Это ужасные мысли, Сакура. Ты должна бороться с ними. — Я так устала, — её лицо исказилось, голос стал таким слабым и ранимым, что по его спине пробежал холодок. — Бороться, стараться. Всё бесполезно. Пытаться бесполезно. А есть ли оно вообще, счастье? — Ты не узнаешь, если умрешь, — губы двигались безвольно. Как то, что он уже много раз говорил наедине с собой. И вдруг произнес вслух. Она поморщилась, закрывая рот и поднимая на его лицо глаза. В её мимике читалась такая усталость, что всё в ней вдруг показалось ему старым. Даже если кожа тянулась от питающих её соков и крови. — Я не буду умирать, это глупо, — Харуно прикрыла глаза, едва сводя брови. — Но и жить так дальше я больше не могу. Я слабая, Какаши? — Нет, — его руки дрожали. Он смотрел прямо на неё, на её взъерошенные волосы и губы, что были искусаны до отёка. И говорил с глухой силой, наполненный такой же серой усталостью. — Ты сильная, Сакура. Ты держалась долго с таким достоинством, что ни у кого не повернется язык назвать тебя слабой. Она хмыкнула, кладя ладонь на одну из его трясущихся рук и заставила его ослабить хватку, чтобы вновь скользнуть к нему в объятья. Он принял её сразу, точно это было для него естественно. А после он отклонился в сторону изголовья кровати до момента, пока не оказался в полусидячем положении, придерживая Сакуру за спину. Её вес на нём ощущал чем-то родным, чем-то, без чего он более не смог бы спокойно засыпать и просыпаться. Она слушала, как часто бьётся в груди его сердце. И как сильно пахнет потом и пылью его рабочая форма. А Какаши чувствовал, как от влаги на её лице намокает его водолазка. И как сильно и остро пахнет её отчаянье в их маленькой закрытой комнате. — Даже Саске? — она горько рассмеялась ему в подмышку, сотрясаясь всем телом и кашляя, более не выдерживая таких перепадов. — Чёрт с ним! — эмоционально сказал Хатаке, ругаясь. И Харуно затихла, прислушиваясь к чему-то своему. Может, к тишине внутри, что пришла на смену словам? Или к пустоте, что вновь наполнялась чужим теплом и плавила мозг и кости до сладкой горячей каши. Опустошение принесло слабость. А слабость тянула спать. Или тело просто хотело навсегда избаиться от этого дня и наконец-то перейти к следующему. — Чёрт с ним, — повторила Харуно слабо, а после замолчала. И заснула так сладко и крепко, что никто более не был в силах её разбудить. Хотя Какаши вряд ли бы кого-нибудь к ней подпустил.