Мятежный принц

Было уже давно за полночь. Комната отеля в Париже погрузилась в зловещую тишину. Император стоял посреди комнаты, окруженный тенями, отбрасываемыми мягким светом ламп. Его лицо исказилось гневом, глаза сверкнули, словно искры петард. В углу комнаты, у окна, Сынмин стоял неподвижно, словно статуя, напряженная и безжизненная. Он сильнее натянул рукава трикотажной кофты Джинни, спрятав кисти рук, будто это были его доспехи. Это был единственный щит который он мог себе позволить сейчас. «Перетерпеть. Просто перетерпеть и все закончится.» — повторял про себя Сынмин. — Что за блядский ошейник на тебе? — с ядовитым презрением произнес император, мельком бросив взгляд на открытую шею сына, где красовались многочисленные засосы, оставленные Хенджином. Следы его губ налились насыщенным вишневым цветом. Император обошел Сынмина со спины внимательно сканируя взглядом, будто впервые в жизни увидел своего сына. — Выглядишь как потаскуха… Это этот выродок сделал? — император смачно сплюнул на люксовый ковролин. — Не смей называть его так. — прошипел Сынмин, чувствуя, как внутри него закипает ярость. Свистящий щелчок. И голова Сынмина мотнулась в сторону как тряпочная. Щеку прожгло до костей. — Щенок еще будет учить меня. — Император вытер руку о собственные брюки. — Скажи «спасибо», что не лишил тебя титула. — Так лиши. — холодно проговорил Сынмин, глотая боль от пощечины. Несмотря на то, что щека горела от тяжелой руки императора, он к ней не прикоснулся. Он больше не хотел показывать свою слабость перед фигурой отца. — Каких манер ты нахватался в этой Европе… — Император посмотрел на сына с презрением. Под этим взглядом гнило все живое. Сынмин стоял молча, зная, что любые слова сейчас были бы использованы против него. Он чувствовал себя пленником в собственном теле, заключенным в клетке семейных ожиданий и политических игр. Любили ли его здесь когда-нибудь? — Твоя легкомысленность, — император едва сдерживался, — стала угрозой всему, что мы строили годами. Я не намерен больше терпеть твои капризы и не позволю разрушить наше наследие ради своих... прихотей. По возвращении домой ты отправишься на военную службу. Полтора года в спецподразделении. Без права на отпуск и каких-либо привелегий. Вернешься — женишься на дочери Ли. Сынмин стоял неподвижно, словно окаменев. Эти слова прозвучали как приговор. Все, что он считал своим, было отобрано в один миг. Его жизнь ему больше не принадлежала. — Но… — Ты думаешь, это унижение? — усмехнулся император. — Унижение — это видеть как собственный сын опускается на дно выгребной ямы и разрушает все, что я создавал последние двадцать лет. — Помолчав он добавил, — По прилету в Корею тебя ждет трибуна для публичных извинений. Народ нужно заверить, что в твоём сердце живет любовь к своей стране и ничего больше. Речь тебе напишут. Сынмин ничего не ответил. Император еще раз осмотрел его будто против своей воли — такая степень омерзения читалась на его лице. — Подстилка для грязнокровки, — подбросив в воздух последнее оскорбление, император направился к выходу. — Ты не посмеешь называть его так! — ярость Сынмина лихорадочно вырвалась наружу и он рванул с месте чтобы наброситься на мужчину, которого называли его отцом. Его лицо исказилось в свирепой гримасе. Он уже был готов вцепиться ему в глотку как дикий зверь, которому нечего терять, но путь преградили телохранители императора, грубо оттолкнув Сынмина на несколько метров назад. Он упал на пол. Удаляющиеся шаги отца эхом отдавались в голове, но быстро утонули в шуме крови, пульсирующей в ушах принца. Мир, который он знал, рухнул, оставив после себя лишь обломки. Сынмин смотрел перед собой, но видел лишь тьму. Тьма, которая поглотила его душу. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, оставляя его в пустоте. Он медленно погружался на дно, точно во сне. Но не было моря которое его убаюкивало и забирало все тревоги. Не было ничего. Лишь полупрозрачная оболочка, которая когда-то была Сынмином. *** Где-то в мессенджере 23:38 Джинни: Детка, ты в отеле? Все хорошо? 00:45 Джинни: перезвони мне когда сможешь 03:15 Джинни: Я волнуюсь. Возьми трубку *** Хенджин уснул на своей кровати с телефоном в руках. Он был так измотан, что повторяющиеся гудки в телефонной трубке не помешали ему уснуть. Его разбудило теплое прикосновение: кто-то аккуратно и ласково гладил его по волосам. Надежда, проснувшаяся на секунду раньше разума, заставила Хенджина подскочить на кровати и резко открыть глаза. Рядом сидел не Сынмин. Джинни разочаровано выдохнул. — Ну прости, если ты ожидал увидеть здесь кого-то другого. — С наигранным разочарованием проговорила мама. — Как ты? Перед тем как ответить, Хенджин щурясь от утреннего света посмотрел на свой телефон. Пусто. — Паршиво. — ответил он. — Я знаю, что тебе сейчас тяжело, мой дорогой сын. Мы с папой рядом и сможем защитить тебя. — Да я не за себя… мам. — еле слышно проговорил Джинни и замолчал. Мама гладила его его по голове и ждала, захочет ли сын поделиться своей тревогой. Собравшись силами, он проговорил: — Сынмин до сих пор не вышел на связь. Его ассистентка тоже не берет трубку. А вдруг что-то случилось? — Джинни… прости за прямой вопрос, но… в каких вы отношениях? — Мы встречаемся. — Хорошо. – Осторожно проговорила княгиня. — Если ты важен для него, то он обязательно объявится. Когда ты любишь кого-то, то меньшее что ты хочешь — быть причиной его переживаний. Хенджин ничего не ответил, потому что считал, что он безутешен. Единственный человек, который мог бы сейчас изменить ситуацию и достучаться до его сердца пропал. Что сейчас происходило с Сынмином он не знал. В дверях появилась фигура отца. Он вошел бесшумно, словно тень, и остановился возле сына. Его выражение лица было собранным и напряженным. Посмотрев на сына, — кажется, в его глазах промелькнуло сострадание — он сказал предельно серьезным тоном: — Хенджин, через час приедут адвокаты, чтобы обсудить дальнейшую стратегию действий. Будь пожалуйста в моем кабинете. Но до этого, нам нужно договориться о том, что мы им скажем. Или чего не скажем. Мне нужно понимать сколько людей замешаны в этом скандале. Я правильно понимаю, что на обеих публикациях Ким? Или это разные люди? Хенджин молчал. — Ты не на допросе, тут твои слова не будут использованы против тебя. — подумав князь добавил: — или против него. — Разные. — Зачем ты врешь? — Альберт устало потер лоб рукой. — Это разные люди. – продолжал настаивать Хенджин с вызовом смотря в глаза отца. — Хенджин, оставь свои… — Зачем тогда спрашиваешь, если не веришь мне? – с вызовом перебил князя Джинни. — Чтобы защитить тебя! – начинал терять терпение отец. — Мне не нужна защита. — Хенджин чувствовал как теряет контроль и лавина чувств, заблокированая разумом вчера, настигает его. Он вскочил с кровати и в ярости крикнул: — Мне не нужен титул или эта сраная монархия! Я не просил этого! НЕ-ПРО-СИЛ! Пусть оно все катится к ебеням! — Прекрати так разговаривать! Ты — Гримальди! — повысил голос Князь. — У меня другая фамилия! Я — Хван! В комнате воцарилась тревожная тишина. Князь будто остолбенел на секунду, а потом коротко кивнул. Он прошел к окну, как ни в чем ни бывало осмотрел открывающийся пейзаж, в руках он крутил пуговицу собственного манжета. Казалось Князь обдумывал какие-то безмятежные планы ближайшего будущего, например, что он съест на обед, или какой маршрут выберет для вечернего променада. Будто он не намерен был продолжать диалог. Пока Хенджин сомневался, стоит ли извиниться за эти резкие слова, до его уха донесся кроткий спокойный голос отца: — Катись. — Что, прости? — оторопело переспросил Хенджин. — Катись в свою Корею к чертям собачьим. Я оплачу билет в бизнес-класс, если хочешь. — он больше не кричал. Князь говорил обыденно, будто делал покупки в супермаркете. — Я признаю поражение. Князь Альберт резко повернулся на каблуках и обдал сына холодным взглядом. Его голос стал металлическим: — Но и ты с этого момента больше не принц. Захочешь быть принцем — то только в Монако, с уважением к Монако и роду Гримальди. Отец больше на него не посмотрел, а просто стремительно вышел из комнаты. Княгиня бросилась за мужем вслед на ходу пытаясь оспорить его сокрушительное решение. Хенджин остался один. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как его тело сотрясается от внутреннего напряжения. Его руки дрожали, кулаки сжимались и разжимались, словно пытаясь удержать невидимую нить контроля. Лицо было искажено гримасой боли и ярости, глаза блестели от слез, которые он прятал. Его дыхание стало тяжелым и неровным: грудь поднималась и опускалась быстро, будто он бежал марафон. В голове царил хаос, мысли путались, и он уже не мог разобрать что реально, а что нет. Все вокруг казалось чужим и враждебным, даже стены давили своей тяжестью. — а-а-а-а! — крикнул он, бросаясь на окружающие предметы. Схватив ближайший стул, он швырнул его в стену с такой силой, что дерево треснуло. Но это не принесло облегчения. Напротив, чувство беспомощности только усилилось. Он рухнул на колени, закрыв лицо руками. Тело содрогалось от рыданий, которые наконец вырвались наружу. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. Внутри него бушевала буря эмоций: страх, гнев, одиночество, отчаяние. Он чувствовал себя сломленным, раздавленным грузом ответственности, которую никто не спросил, хочет ли он нести. Но никого рядом не было. Только тишина, холодная и пустая, заполняла комнату, оставляя его один на один с болью. *** Три дня спустя. Сквер Победы, Сеул, Южная Корея. 56-я Церемония памяти корейских солдат, павших в боевых действиях. Площадь в сквере была заполнена людьми, пришедшими почтить память погибших солдат. Серое небо нависло мрачно низко. Ветра трепали его белые парадные одежды, но принц стоял неподвижно, словно статуя. Знамя за его спиной развевалось, символизируя честь и славу, но казалось, что оно висит мертвым грузом. Принц Ким Сынмин стоял у подножия сцены, готовясь подняться на трибуну. Холодный ветер пронизывал его до костей, но он едва замечал это. Его мыслей больше не осталось, он смотрел на мир пустым, искусственным взглядом. Изможденное лицо Сынмина было бледным, уголки глаз — опустившимися. Он знал, что должен исполнить свой долг. Он — просто механизм, ведь сердце его вырвали с крайней жестокостью. Теперь там была пустота. Он медленно начал подниматься по ступеням сцены, чувствуя, как каждое движение требует усилий. Его шаги звучали глухо на дощатом полу сцены, эхо разносилось по площади. Несколько сотен взглядов собравшихся скользили по его мертвому лицу. Он чувствовал себя пленником своего положения, вынужденным играть роль, которую теперь ненавидел. На мгновение он остановился, оглядевшись вокруг. Площадь казалась огромной, толпа — бесчисленной. Но в глубине души он был одинок, как никогда. В голове мелькала мысль: "Что я делаю здесь?" Но он продолжал двигаться вперёд, понимая, что выбора нет. Сынмин поднялся на трибуну и опустил взгляд на лист с речью, которую должен был прочесть. Ветер трепал его волосы и воротник-стойку парадного кителя. Он коснулся озябшей рукой своей шеи и незаметно сжал ее — высокий ворот водолазки на месте. В горле стоял ком. Но не прочитать речь он не мог. Втянув воздух носом, он начал: — Дорогие сограждане. — его безжизненный голос усиленный микрофоном облетел сквер. — Сегодня я стою перед вами с тяжелым сердцем. Последние события показали, насколько хрупко и одновременно ценно доверие между подданными и монархией. Я… Голос дрогнул. — Я оступился. — слова вывалились скомкано и невнятно. Он прочистил горло и продолжил все так же смотря в лист с речью, а не на собравшуюся толпу. — Здесь и сейчас я приношу вам свои извинения за то, что дал повод для сомнений. Я искренне сожалею обо всём, что произошло. Моя главная цель всегда заключалась в служении нашему великому народу и нашей стране. Монарх — слуга народа. Я никогда не хотел причинять вреда или неудобств, и мне больно видеть, что мои действия могли стать причиной ваших тревог. Порывы ветра захлестали его по лицу, говорить стало сложнее. Сынмин задержал дыхание, чтобы продолжить залпом, покончить с этим как можно быстрее. — В последние дни я много думал о своём долге перед страной и её народом. И понял, что должен доказать свою преданность делами, а не словами. Завтра я отправляюсь в армию. Это мой выбор. Я хочу показать, что готов отдать долг своей стране, как любой другой гражданин. Служба в армии — это не только обязанность, но и честь. Я надеюсь, что мой пример станет символом единства и взаимопомощи. Я буду рядом с нашими солдатами, теми, кто ежедневно рискует жизнью ради будущего Южной Кореи. Я хочу стать частью той силы, которая защищает нашу страну и обеспечивает её безопасность. Ведь только вместе мы сможем преодолеть любые трудности и достичь великих целей. Но самое главное — я хочу, чтобы вы знали: я остаюсь вашим принцем, готовым работать на благо нашего государства столько, сколько потребуется. Я призываю вас помнить, что мы — единый народ. Вместе мы сможем преодолеть любые трудности и сделать нашу страну ещё сильнее и величественнее. Спасибо. Никто не хлопал. Пришедшие на площадь люди смотрели вслед спускающемуся с трибуны принцу. Он сутулился и дрожал на порывистом ветру как осиновый лист. На последней ступени он пошатнулся, оступившись, и резко подался назад. Стоявший рядом телохранитель успел подхватить его под руку. Что-то красное капнуло на белый китель Сынмина. Он поднес руку к лицу и промокнул чуть выше губ. На пальцах алела теплая кровь. «Такая же теплая, как руки Джинни» — подумал он.